Глава 27. Правда

Распорядок помогал Азирафаэлю переживать день за днём. Он помог ему пережить первую неделю, потом первый месяц, а затем и следующие четыре месяца без Кроули. Полежать рядом с Кроули лишний час, прежде чем встать, чтобы заварить чай и приготовить завтрак; после уборки — чтение до полудня, когда мадам Трейси всегда заходила его проведать; приготовление ужина; завершение дня перед телевизором, а затем снова лечь рядом с Кроули. Раз в неделю — сесть на автобус, чтобы проверить свой магазин, убедиться, что с ним всё в порядке, немного прибраться перед уходом. Это было довольно простое расписание по сравнению с тем, какого он придерживался в магазине: было куда меньше дел, меньше попыток помогать другим и куда меньше бумажной работы. Это не было занятостью, которая отвлекала бы от мыслей, — нет, это просто давало ему больше возможности обдумывать всё. Пережёвывать мысли, перетирать их в мелкую пасту, которую было легче растворить в других мыслях, не связанных с ними. В такой день, как этот, — ленивое воскресенье, как сказал бы Кроули, — ему больше нечем было заняться; он достал корзину с пряжей, которую забрал из магазина в прошлый раз, и начал вязать крючком. Он поднял взгляд, только когда услышал, как вошла Трейси. — Движение сегодня — сущий кошмар, — сказала она с преувеличенным вздохом, бросая зонт в подставку у двери и накидывая куртку на вешалку, с которой та тут же упала. Трейси была прекрасной компанией, но не всегда отличалась аккуратностью. — Таксист едва не попал в четыре аварии, только пока ехал сюда! Азирафаэль сочувственно промычал; на его долю тоже выпало немало пугающих поездок. Все они, как он теперь подумал, были с Кроули, но всё же он предпочитал ходить пешком. Может, ему научиться ездить на велосипеде? Он всегда находил их довольно очаровательными, особенно с большими колёсами. Забавно, что раньше он считал их опасными и никогда не думал о езде, а теперь, когда даже обычные велосипеды обзавелись скоростями и созданы для быстроты, он всё чаще подумывал зайти в антикварный магазин и купить себе винтажный. — Сегодня плохая погода, мадам? Она издала звук согласия, направляясь на кухню, чтобы поставить чайник для чаепития. Азирафаэль слышал глухой стук дождя ещё утром, но его заглушали звуки Шуберта — похоже, у Кроули всё же оставался вкус в его обширной коллекции пластинок. Азирафаэль был весьма горд собой, что сам разобрался, как пользоваться этим устройством: оно и правда не слишком отличалось от его фонографа дома. — Впрочем, я всегда любила дождь, так что не слишком расстраиваюсь, — сказала она, возвращаясь в комнату с двумя чашками чая. — Он полезен для бизнеса. Азирафаэль поблагодарил её и улыбнулся; он не хотел показаться грубым, поэтому не стал спрашивать, какого именно бизнеса. — Где сейчас ваш бизнесмен? Азирафаэль задумался на мгновение о том, как легко было бы сказать: «О, он никуда не уехал, он сейчас в постели», — но это вызвало бы вопросы, попытайся она его разбудить. Ему не хотелось случайно упечь Кроули в ужасную человеческую больницу до того, как тот сможет проснуться или пока Азирафаэль не вернёт контроль над своими чудесами. — Кроули, — начал он, чувствуя себя довольно глупо из-за того, что раньше не называл его имени. — Его зовут Кроули. Он всё ещё в небольшой поездке, вчера вечером звонил и сказал, что это займёт немного больше времени. Он музыкант. Пишет партитуры для того, кто больше заплатит. Это не было полной ложью: Азирафаэль за эти годы не раз видел, как Кроули сочинял музыку. Азирафаэль всегда находил, что ему нравится играть на лютне и фортепиано, а в последние годы он, вероятно, взялся и за гитару. Он всегда продавал свои произведения, говоря, что делает их столь греховно искусными, что за них продадут душу, но Азирафаэль знал. Знал, что Кроули просто любит играть, и любил представлять будущее, в котором Кроули мог бы просто играть на своих инструментах, а Азирафаэль — лежать рядом с книгами, и они были бы в покое. — Это, случайно, не Энтони Дж. Кроули, дорогой? Он отвлёкся от своих грёз и наткнулся на потрясённое лицо Трейси. Возмущение выглядело почти комично на такой жизнерадостной женщине, как она, но сильное смущение и почти ужас заставили Азирафаэля отнестись к этому серьёзно и отставить чашку. — Это он. — Вы с ним в безопасности, милый? Азирафаэль рассмеялся бы над этим вопросом: технически он был далёк от безопасности. Он с лёгкостью зарабатывал себе ещё одну порку, возможно, рисковал падением, якшаясь с врагом. И всё же, вопреки всякой логике, он знал, что с Кроули он в наибольшей безопасности. Кроули никогда не причинит ему вреда; он лишь хочет помочь, и, будь то демоническое искушение или нет, это было именно то, что ему сейчас было нужно. — Я знаю, что его репутация довольно… — он не мог подобрать нужного слова, поэтому оставил фразу незаконченной, позволив Трейси самой заполнить пробел тем, что она думает. Трудно было подобрать дурные черты тому, кто бросил всё и рисковал гневом Ада, заботясь о нём. — Колоритная, — наконец завершила мысль мадам Трейси, и Азирафаэль был благодарен, что она не использовала резкого слова. Он отпил чай и вернулся к вязанию, пока в комнате тянулась тишина. Пластинка уже давно остановилась, а он и не заметил, и только теперь услышал стук дождевых капель по крыше. — Я знаю, это не моё дело, милый, но вам правда стоит быть осторожнее с этим человеком, — мягко сказала она, и Азирафаэль отложил спицы, странно на неё глядя. Азирафаэль понимал, что заявить «Кроули — хороший человек» было бы ложью во всех смыслах. Кроули не был человеком и был далеко не хорошим; он был демоном преисподней. Не тем традиционным рыцарем в сияющих доспехах, которого люди ожидают полюбить. Если подумать, он был полной противоположностью — тем самым легендарным чёрным рыцарем, но Азирафаэль отогнал эту мысль: сейчас было не до неё. Вместо этого он постарался отнестись к этому с юмором — Азирафаэль знал, кто такой Кроули. Он и сам поучаствовал в изрядной доле демонических искушений за время их долгих и сложных отношений. Он не был осторожен так, как того желали Небеса; он подставлялся, протягивая крыло своему наследственному врагу, отдав тому единственное оружие. И всё это возвращало то давящее, удушающее чувство, сжимавшее органы его телесной оболочки и лишавшее его дыхания, которое ему и не требовалось; даже если Гавриил и правда обошёлся с ним несправедливо, он всё равно заслуживал наказания. — Сталкивались с ним? Он лишь усмехнулся, ожидая дикую историю о нарушенном законе, каких-нибудь сомнительных и натянутых моральных выборах со стороны Кроули и о чём-то, чего и следовало ожидать от демона. Он вернулся к шарфу — тот выходил прелестного оттенка красного. Прекрасный алый под цвет волос его демона. В тот день на стене он не был настолько глуп, как убеждал сам себя: он знал, что такое демон, он почувствовал его приближение, ощутил его присутствие в саду. Он не был полным дураком; он видел змея, скользившего в траве. Но у Кроули была успокаивающая аура, он чувствовал его страсть и воодушевление во всём, что тот делал, и сам жаждал такого же энтузиазма. Ему становилось теплее и храбрее от одной мысли о бесконечном творчестве Кроули — том, что он восхищал в нём больше всего, — рассказчике в душе. Он так глубоко ушёл в собственную версию Кроули, что случайно уколол себя, когда Трейси сказала нечто, разбившее это представление о том, кто никогда не поступит с ним дурно. — Не со мной, так сказать, а с мистером Шедвеллом, — нервно теребя руки, начала она. — Думаю, он снова втянул его в преступные дела: вечно звонит по ночам и приходит в странные часы. В последний раз, когда я его видела, он был в ярости из-за того, что Шедвелл потерял какой-то нож, и спустил его с лестницы. Просто я немного беспокоюсь, как бы он не сделал того же с вами, милый, если позволите быть столь смелой. Она взглянула на Азирафаэля, застывшего без движения; он намеренно вгонял вязальную спицу глубже в ладонь, пока наконец не выступила капля крови. Инстинктивно она выдернула предмет у него из рук в его шоковом состоянии и начала суетиться над маленьким порезом. Нож, тот самый, который, как он думал, был послан ему самой Всемогущей, чтобы помочь обрести прощение, — этот нож был от Кроули. Кроули спрашивал его, где он нашёл нож; Шедвелл видел Гавриила; Кроули пришёл той ночью, когда Гавриил наказал его за то, что Шедвелл что-то увидел, — всё это зацикливалось и повторялось в его голове, как заевшая пластинка, складываясь в единую картину. То, о чём он раньше не удосуживался спрашивать. Он почувствовал, как кровь отливает от лица. Он действовал на автомате, пока мадам Трейси не ушла; после полудня у неё было три приёма, и это показалось ему чем-то, что могло бы его заинтересовать. Она оживлённо рассказывала о жене фокусника, пытающейся связаться с покойным мужем. Он спросил, кем был её муж, но разум не зафиксировал ответ. Его мысли застряли на том, что Шедвелл ворвался к Гавриилу, видел, что тот сделал и продолжал делать, и Кроули увидел всё это его глазами. Он никогда не останавливался, чтобы спросить, почему Кроули оказался у его магазина той ночью, почему он сразу понял, что это Гавриил причинил ему вред, — он не спрашивал. Не думал о картине в целом, просто предполагал, что всё происходит по какой-то причине. Той ночью его стошнило в кухонную раковину; он крепко вцепился в её края, пока его выворачивало снова и снова. Бог не посылал ему этот нож — его практически преподнёс ему на блюдечке Кроули, и в глубине живота скапливался страх, бурлящий, обжигающий и кружащий. Около трёх часов ночи он, шатаясь, вошёл в спальню; в ведьмин час никогда ничего не шло как надо, подумал он, пытаясь отвлечься от нарастающего потока ужасных мыслей, что всё крутились, вихрились и переливались через край. — Ты солгал, — прошипел он демону. — Даже после того, как пообещал, пообещал, что не убьёшь Гавриила, ты всё равно собирался это сделать, ведь так? В этих словах не было ни яда, ни настоящей злости. Он просто прошёл мимо кровати и вошёл в ванную. Там было чисто и пахло отбеливателем. Азирафаэль взял за правило оттирать комнату почти каждый день — глубокая тревога наполняла его при мысли, что Кроули узнает о его необычном способе обретения внутреннего покоя. Месяцы и месяцы оттирания — пятна крови исчезли, но Азирафаэль знал, что они там были. Боялся, что они вернутся. Азирафаэль сбросил одежду и вытащил нож из внутреннего кармана, в котором всё это время его носил. Кроули, очевидно, рассматривал этот клинок как орудие мести. Азирафаэль же видел в нём облегчение, возможность поступить по собственной воле. Истекать кровью самому, вместо того чтобы истекать от чужих рук. Даже зная, что всё это ни к чему не приводит, что Бог всё ещё его не слышит, что Она не послала ему никакого ответа, он всё равно чувствовал эту потребность. Ему просто хотелось снова притвориться, что всё налаживается, а ближе всего к этому он был, когда сам пускал себе кровь, истекал кровью ради прощения иного рода. Святые люди страдали ради Неё постоянно, они не задавали вопросов, а когда задавали, их страдания лишь усиливались. Он был тому свидетелем, и ему говорили, что крики о пощаде справедливы: нужно пострадать за грехи, прежде чем получишь прощение. Он покосился на дверь и понял, что оставил её широко распахнутой; если бы Кроули сейчас проснулся, он застал бы его в этом уязвимом состоянии. Азирафаэль почти хотел этого, ему просто нужно было, чтобы кто-то дал ему ответ, который он сам не мог ухватить. Он сел на пол, не утруждая себя попытками скрыть свои действия водой, не заботясь о том, чтобы прибраться, и выпустил крылья. Он уставился на их уничтоженное состояние — вот во что он превратился. Он издал сдавленный всхлип и швырнул нож, глядя, как тот отскочил от стены и упал в большую ванну. Он позволил своим голым, израненным крыльям обернуться вокруг себя и провёл пальцами по шрамам, сдирая корки, пока не выступила кровь.