Глава 28. Пустота

Должно быть, он потерял сознание на полу ванной, потому что, очнувшись, лежал уже не на холодном чёрном мраморе, а в мягкой, пышной траве, щекотавшей нос. Он медленно поднялся и, несмотря на красоту сада, не чувствовал ничего, кроме ужаса. Он протянул пальцы к зарослям маргариток и начал срывать их, отказываясь оборачиваться к присутствию, которое ощущал за спиной. Его израненные, голые крылья всё ещё были выпущены; уязвимые — захочет брат схватить их и оторвать от тела, он не сможет ничего сделать. Они поникли в его страхе и обернулись вокруг него, пока он сплетал маргаритки в маленький венок, как делал, когда нёс здесь службу. Он помнил, каким счастливым и гордым был тогда, — вместо нынешней пустоты и стыда. — Азирафаэль. Он не повернулся к Уриилу, вместо этого упрямо распрямив плечи и мечтая, чтобы он оставил его на полу ванной, где он отключился. — Азирафаэль. Его глаза расширились, и он обернулся на этот голос: это была Михаил. Дрожь пробежала по нему, и он был уверен, что даже его пустая телесная оболочка чувствовала этот холод и ужас. Михаил не звучала особенно счастливой видеть его; у неё было то выражение полного недовольства, что всегда появлялось при их встречах. Руки Уриила были аккуратно сложены перед собой, а руки Михаил — за спиной: проницательный военачальник, готовая отдавать приказы. Азирафаэль не был так глуп или наивен, как они всегда делали вид; он знал, что они его презирают. Теперь, глядя на них, он чувствовал, как эта тяжесть собирается в нём с новой силой: им всегда приходилось разбираться с проблемой по имени Азирафаэль. С Азирафаэлем, который никогда не делал всё правильно и вечно нуждался в исправлении и возвращении на место. Даже сейчас он чувствовал это по их взглядам, оценивающим его, — проблему, требующую решения. Что делать с Азирафаэлем? Он снова отвёл взгляд, всё его тело обмякло под тяжестью этой оценки; он повернулся к своим крыльям. Обернул их вокруг себя, укрываясь от осуждающих взглядов Михаил. Он сжался, почувствовав, как одно крыло рывком отводят от тела, и уже по резкости хватки понял: это Михаил схватила его. Он ощутил, как под её пальцами снова открываются раны, и услышал цоканье. — Уриил, твоему исцелению нужна практика, — отчитала она брата, даже не взглянув на него. — Он всё ещё кровоточит. Сущность повреждена, возможно, непоправимо. Потребуется время, чтобы она снова срослась, и тогда посмотрим, каким будет необратимый ущерб. Она цокнула снова, заставляя Азирафаэля вскрикнуть, когда почти нарочно впилась аккуратными ногтями в его рану, делая её свежей, и, казалось, почти забавлялась его попытками вырваться. — Гавриил и Сандальфон определённо зашли слишком далеко, и ты был прав, попытавшись залатать повреждения. — Спасибо, Михаил. Азирафаэль почувствовал, как слёзы застилают глаза; они говорили так, будто его здесь не было. Немногие помнили день своего сотворения, но Азирафаэль помнил. Хотел бы он сказать, что тогда они хотя бы были с ним теплы, но всё началось так же. Дела. Просто дела. Азирафаэль всегда отчаянно хотел быть ими любимым, но теперь он отдал бы что угодно, лишь бы его не считали предметом. Чем-то не более важным для них, чем солдат Господа, существующий, чтобы принимать приказы. Михаил не была ни доброй, ни нежной; с ней Азирафаэль скучал по клиническим рукам Уриила. Он плакал, ненавидя свою эмоциональность, но он плакал, когда Михаил толкнула его и приказала Уриилу растянуть его крылья сильнее, даже не спросив его. Уриил хотя бы обращался к нему; для Михаил он был буквально предметом. — Прекратите… Михаил проигнорировала его тихую мольбу и продолжала дёргать его крылья, осматривая каждую их часть в поисках несовершенств, которые можно было бы выправить.

✧✧✧

Чувствовать себя осквернённым не было для него новым чувством, но, сидя в душе и позволяя воде литься на себя, Азирафаэль ловил себя на тихом желании, чтобы это чувство не всегда исходило от ангелов. От его собратьев. От существ, которые должны были его любить, но никогда не любили. Он сложил крылья и натянул свой пушистый, залюбленный до дыр на швах халат из красного бархата. Плотно запахнул его на голом теле и сделал глубокий вдох, вбирая столетний запах пыли и мускуса и нотку нового одеколона, которым он пользовался. Пахло им, но он не чувствовал себя собой. Он вытащил сигарету из халата Кроули — нового, модного, отвратительного леопардового принта, от которого ноздри Азирафаэля презрительно раздулись. В верхнем ящике на стойке у раковины лежал коробок спичек из джентльменского клуба, куда ходил Кроули; он вытащил его и прикурил. Прошёл мимо Кроули, всё ещё спящего, не замечающего смены его настроения. Он не был зол, не был печален, не был разочарован; скорее, он хотел бы чувствовать хоть что-то из этого. Хотел бы чувствовать себя существом с мыслями и чувствами, а не чем-то, чем позволено пользоваться так, как это делали Небеса. Вместо этого он чувствовал пустоту. На другом конце гостиной стоял полностью укомплектованный мини-бар, модный и готовый принимать гостей. Гостей не было ни сейчас, ни до прихода Азирафаэля. Это был просто модный предмет интерьера, чтобы пить, пока не перестанешь чувствовать. Ну, может, чтобы Кроули не приходилось чувствовать; Азирафаэль не взглянул на листы с рецептами напитков, которые Кроули оставил сбоку, просто открыл бутылку «Гиннесса» и осушил её.

✧✧✧

На следующий день Азирафаэль поехал в свой книжный магазин; ему просто нужен был день без вида Кроули в таком состоянии. Он поклялся больше не страдать в одиночестве и старался держать это обещание, и скоро постарается снова, но сейчас он просто хотел побыть один. Даже будь у него силы, он не стал бы чудесным образом отрезвлять себя; он просто хотел что-то почувствовать, и если это будет похмелье — пусть. Он сидел с похмельем в автобусе и ещё никогда так не ненавидел общественный транспорт, как теперь. Он не любил автобусы — он ведь не ребёнок, ради всего святого, — но и не ненавидел их. Всегда было уютнее ехать в транспорте, который ездил в пределах скорости и доставлял до места не хуже любого другого. Ему всегда нравилось спонтанно творить маленькие чудеса для молодых матерей, которые выглядели так, будто им нужна передышка, убаюкивать их детей или помогать старикам избавляться от боли. Но слушать, как у сидящего впереди молодого человека орёт портативное радио, и слышать, как мужчина позади кричит ему, буквальному ангелу, о Рае и Аде, — от этого хотелось сгореть прямо на сиденье. Не было остроумного ответа этому человеку. Ни строгого замечания молодому человеку с его музыкой. Он даже не повернул голову к молодой женщине с кричащим малышом на грани нервного срыва; он просто сидел с идеальной осанкой и пустым разумом. Он не чувствовал ничего, кроме облегчения, сойдя с автобуса, и какая-то твёрдость вернулась к нему, пока он шёл по тротуару к своему магазину, ловя сочувственные взгляды соседей, — он даже не взглянул сначала на свою любимую булочную. Он обещал Кроули есть и спать, и он будет, но не сейчас. Наконец он вошёл в магазин и почувствовал потребность оценить, что он делал все эти столетия. Было ли хоть что-то из этого по-настоящему добрым? Чем его чудеса так отличались от искушений Кроули, было ли всё это произвольным? Он никогда не задавался вопросами, но теперь, шагнув в свой кабинет и решив собрать все свитки, пергаменты и извещения, что получал с момента появления на Земле, он чувствовал, что вопрошать — единственное, что ему осталось. Каждый клочок пергамента, полученный от собратьев, всё, что могло дать ответ на проблему, к которой не пускали эмоции. Ему нужен был хоть какой-то ответ, и если ответом было падение — он его примет. Он больше не мог так жить. Его предназначением было исполнять волю Господа и помогать неисповедимому плану, сражаясь со злом, когда нужно. Искать пророков и святых, искать Её слово, которое она давала смертным. Использовать чудеса для спасения добрых и праведных душ; его предназначением было исцеление, любовь. Он почувствовал, как Гавриил хватает его и прижимает к столу, и горячие слёзы потекли по щекам; он почувствовал, как Михаил грубо дёргает его крылья, без изящества и нежных прикосновений. Он был чем-то, что можно швырять, и Уриил сказал, что это его долг. Его долг — позволять собратьям делать с ним, что им вздумается, вставать на колени перед Гавриилом и позволять ему входить в себя. Держать рот закрытым и позволять Михаил трогать его крылья без согласия, так грубо, позволять ей ощупывать их и беззаботно пускать из них кровь под видом исцеления. Ему нужно было просто стоять и молиться, пока Сандальфон бил его кнутом. Он заставил себя думать об этом, думать об этом как есть, позволить себе признать: его насиловали. Он не хотел сомневаться в своих собратьях, не хотел сомневаться в Небесах, он хотел вернуться к слепой вере, что они не могут ошибаться и что их мать всегда рядом и направляет их. Он чувствовал Её молчание; Она не разговаривала напрямую со своими ангелами со времён Эдема. Он всегда молился, чтобы Она всё ещё смотрела, но теперь он не мог не задаться вопросом, так ли это. Он натянул перчатки и вытащил хрупкий сундук из особого сейфа в шкафу задней комнаты, где хранились и оберегались от перепадов температуры его древнейшие сокровища; сундук был сделан одним очень искусным плотником ещё в молодости Азирафаэля, и он прятал его в пещерах, пока не обзавёлся магазином для хранения вещей. Он прервался в этом безумном разгребании, лихорадочно раскидывая книги и имущество в исступлённой жажде найти хоть какой-то ответ. Его рисунок Да Винчи в рамке сполз со стены, и он нахмурился, увидев под ним маленький пергамент.

✧✧✧

— Знаешь, дорогой, — сказал Азирафаэль, забираясь в ту ночь в постель и кладя голову на грудь Кроули, — ты совершенно не умеешь делать сигилы. — Я нашёл твой маленький «предупреждающий колокольчик» в кабинете, пока занимался собственными делами, — он помолчал, глядя в спящее лицо Кроули; тот вполне мог сойти за труп. Его грудь не поднималась и не опускалась, глаза не двигались под веками, и он не менял позы, в которую его уложил Азирафаэль. Азирафаэлю приходилось снова и снова напоминать себе: они не люди. Их телесные оболочки могут быть похожи на человеческие, у них могут быть человеческие потребности, если им не хватает энергии от сущности, но по сути это куклы. Костюмы, в которые их истинные формы влезают, чтобы взаимодействовать со смертными, которые иначе их не увидят и не услышат. Он провёл пальцами по лицу Кроули: оно было прохладным, но он чувствовал истинную сущность демона глубоко внутри — тот всё ещё был здесь и всё ещё был привязан к своей оболочке. Его сущность всё ещё текла по венам и органам, но они, так сказать, были выключены. Запасали энергию, пока сознание Кроули витало там, где витает при таком сне. — Это была небрежная работа. Сигил Гавриила более изогнут, а твои рваные края не предупредили бы тебя о его появлении в магазине. По правде говоря, это был скорее демонический знак, без нужных акцентов, чтобы сойти за ангельский. Боюсь, при падении ты, вероятно, забыл, как произносятся енохианские слова, не говоря уже о том, чтобы их писать. Он продолжал, будто Кроули всё равно слушал; он просто хотел заполнить пустоту тишины. — Я знаю, что демонические формы нашего языка обычно используют, чтобы предупреждать демонов о нашем присутствии; Люцифер, как я слышал, был очень хорош в создании языка и заклинаний для царства, которое он построил внизу. Но с конкретными ангелами, особенно высшими, как Гавриил, у которых за именем стоит больше могущества, ты бы его не поймал. Это была хорошая попытка, дорогой, и я ценю твои усилия, но я взял с тебя обещание оставить его в покое не только из-за искренней любви к своим собратьям. Он снова замолчал. Он никогда не говорил Кроули откровенно, потому что знал, что тот разозлится, но Азирафаэль любил и восхищался своими собратьями. Он всегда считал их лишь жёсткими снаружи и испытывающими к нему то же самое, что и он к ним, и именно поэтому они были с ним строже. Легче было просто сказать, что он верит в Небеса, что было правдой, но всё было чуть более личным. — Гавриилу было бы всё равно, если бы я сказал ему, какой ты хороший в глубине души, — ещё одна пауза и тихий смешок. — И не отрицай: ты самый добрый и самый любящий демон из когда-либо существовавших и из тех, что когда-либо будут, и я по-прежнему считаю, что тебе не место там, внизу, с этими тварями. Даже Она совершает ошибки, дорогой, и я тому доказательство. Слёзы медленно потекли по щекам при этом признании, и он смахнул их, прочищая ком в горле, и продолжил: — Он бы не просто убил тебя; он заставил бы тебя молить о смерти за то, что ты посмел устроить… как там смертные говорят, когда хотят избавиться от других смертных? Пауза и раздражённый вздох. — Наверное, это не так уж важно, верно? Суть в том, что он заставил бы тебя мечтать о святой воде. Ты видел, что он сделал со мной под видом любви; представь, что бы он сделал под видом ненависти и измены Небесам.