Глава 29. Любовь

Низкий стук разбудил Азирафаэля на следующее утро; он приподнялся и взглянул на будильник на тумбочке Кроули. Он нахмурился: не может быть, время перевалило за два. Он отдёрнул шторы и увидел хмурый, пасмурный день снаружи. Он вздохнул, натягивая халат: похоже, он снова провалялся в постели весь день. Он направился к входной двери, не забыв запереть за собой дверь спальни, чтобы мадам Трейси не вошла и не обнаружила спящего Кроули. Он ощутил укол тревоги, взглянув на мини-бар в стороне комнаты: вокруг валялись полупустые бутылки за последние несколько ночей, кухня была завалена немытой посудой, а на журнальном столике скопилась стопка документов из его магазина и книг, которыми он пытался себя утешить. Он прятался от мира в крепости Кроули уже неделю; Небеса не знали, где это, Аду было всё равно, что Кроули снова спит, а он изо дня в день игнорировал добродушные стуки мадам Трейси, не в силах с ней видеться. Дальше быть таким грубым не годилось, поэтому он поднял подбородок и изобразил лучшую из своих счастливых мин. К тому времени, как он открыл дверь, он уже пожалел о своём поступке: он забыл одеться. На нём не было ничего, кроме халата. Это было крайне неприлично, его разум кричал ему о грубости происходящего. Он крепко держался за дверь и попытался объяснить женщине свою оплошность. — Боюсь, я только встал с постели, — начал он, но Трейси и слушать не желала, распахнула дверь и цокнула языком, мол, видала и не такое. — Милый, я приходила последние несколько дней, а тебя не было, что-то случилось… Она осеклась, войдя в пентхаус и мгновенно заметив его состояние. Некогда минималистичный и стильный пентхаус на верхнем этаже стал таким же захламлённым и запущенным, как книжный магазин Азирафаэля. Он привёз из магазина множество документов и слишком много книг; таксист отпустил в его адрес немало едких слов, пока он загружал багажник и отнимал у него двадцать минут времени. Стыд и унижение давно стали постоянными спутниками Азирафаэля, но прошло уже немало времени с тех пор, как он навлекал их на себя сам. Открыть дверь и позволить смертной увидеть, как глубоко он погряз в депрессии, что позволил дому своего дорогого друга Кроули прийти в такой упадок, было за пределами унизительного. Трейси ничего не сказала, будто не замечая беспорядка, и лишь ободряюще ему улыбнулась. Азирафаэлю от этого легче не стало, но он улыбнулся в ответ: было бы грубо не сделать ответного усилия, чтобы разрядить обстановку. — Боюсь, я снова взвалил на себя слишком много работы, — попытался он оправдаться, что-то смертное и разумное, что объяснило бы разбросанные повсюду бумаги. — Я безрезультатно пытался перевести несколько свитков, — начал он свою ложь, и она не действовала даже на него самого, так что вряд ли подействовала на такую проницательную женщину, как Трейси. Она смотрела на него задумчиво, позволяя ему держать мысли при себе, и не собиралась лезть в душу. Она прошла на кухню и молча принялась убирать беспорядок. Азирафаэль вздохнул про себя и пошёл помогать ей: было бы невежливо заставлять её разбирать его бардак в одиночку.

✧✧✧

Сказать, что у Азирафаэля никогда не было смертных друзей, было бы неправдой и настоящим оскорблением тех дружеских связей, что до сих пор глубоко его трогали. Он любил Еву в саду и был достаточно незрел, чтобы считать её своей лучшей подругой, и достаточно глуп, чтобы верить, будто они навсегда останутся в саду, играя вместе. Она была первым из Божьих творений, кто одарил его безраздельной любовью. Адам ему всегда нравился, но напоминал Гавриила: был проницательным, приверженным правилам и очень нервничал, когда Азирафаэль пытался с ним подружиться, всегда напоминая, что Гавриил велел ему всё время стоять на посту. Ева была озорной и любящей веселье. Она любила цветы, любила животных и любила еду не меньше Азирафаэля. У неё была любопытная натура, и она часто спрашивала, как называются те или иные вещи; Азирафаэль был молод, самым младшим из ангелов и последним ангелом, которого Господь создаст, и не всегда знал ответы. Он спросил Михаил, и та твёрдо ответила, что это не её забота, что она всегда должен следить за своим постом и быть начеку на случай угроз Божьим созданиям. Когда не на посту, она должна тренироваться с собратьями перед грядущей войной, которая неисповедимо наступит. Азирафаэль ненавидел тренировки и всегда придумывал отговорки, почему не может оставить пост, говоря об угрозах, которые непременно случатся, если он уйдёт, и после этого собратья оставляли его в покое. Тогда он спускался к Еве, и она учила его новой игре; они придумывали собственные названия растениям, животным и еде, которую так любили. Азирафаэль всегда носил в глубине души тихую боль от того, что подвёл свою первую подругу: он позволил ей впасть в грех и, вероятно, был причиной того, что демон так легко её соблазнил. Всегда было немного иронично, что самого Азирафаэля уведёт с пути тот же демон. С годами эта боль притупилась, и по мере того, как смертные приходили и уходили из его жизни, было легко позволять любви и памяти о Еве опускаться на дно сердца. Но теперь он снова это почувствовал, помогая Трейси убирать квартиру. Она напоминала ему Еву сильнее, чем любая другая смертная, с которой ему доводилось сталкиваться. В ней был оптимизм, который он не всегда встречал, и, казалось, она всё понимала с той же уверенностью, с какой Ева дерзко давала названия каждому плоду в саду, не спрашивая разрешения Всевышней. Трейси часто ошибалась в базовых вещах о смерти, духах и пророчествах, но она подавала свои домыслы так, что Азирафаэль снова чувствовал себя молодым, чувствовал себя очарованным так, как умела только Ева. Он не мог сомневаться ни в одной из этих женщин: они говорили с такой убеждённостью, что могли почти обвести вокруг пальца бессмертного небесного посланника, который, казалось бы, должен был знать лучше. — Это не совсем разговоры с мёртвыми, но я когда-то и сам освоил пару салонных трюков, — обнаружил Азирафаэль, пока они вместе мыли посуду. — О, правда? И чему же ты научился, милый? — спросила она так, что Азирафаэль запнулся: никто ещё не проявлял такого восторга по поводу его увлечения фокусами. Обычно он встречал лишь закатывание глаз от Кроули и порицание от Гавриила, если тот заставал его за трюком с монеткой. Он вытащил из кармана халата монету в два пенса; маленькая серебряная монетка потускнела от времени и уже не была такой блестящей, как в день, когда её вручили Азирафаэлю за первую проданную книгу в 1850 году (не первое издание, не подписанное, но совершенно приличный экземпляр «Рассуждения о происхождении и основаниях неравенства между людьми» для милого юноши со страстью к чтению). Профиль короля Георга, однако, был всё так же чёток, и пальцы Азирафаэля погладили выбитый на обороте 1797 год. Монета давно не попадалась никому на глаза, так что удивлённо поднятая бровь Трейси не была неожиданностью. — Это довольно утраченное искусство, не у многих хватает терпения заниматься им из-за их бибопа, роликовых катков и жуков-людей, — начал он свою тираду; это было частью представления: он наклонился вперёд, удерживая монету в поле зрения Трейси, опираясь на стойку, и его локоть едва не соскользнул в грязную посудную воду, отчего женщина рассмеялась ещё сильнее. — Мне кажется, ты говоришь о «Битлз», милый, и, думаю, они бы тебе понравились, дай ты им шанс; они прелестны, а этот Джон Леннон очень приятен на глаз, уж я бы не прочь прибрать его к рукам. Азирафаэль решил не отвечать на это: он лишь однажды находил человека достаточно соблазнительным, чтобы фантазировать о плотском, и уж точно не называл себя при этом насекомым. — Прости, голубка, я перебила твою сценку «я овладел утраченным искусством телекинеза». Исчезающие монетки — талант, которого я не видела с тех пор, как помогала тому фокуснику. Азирафаэль был впечатлён: он спрятал монету в ладони и рассеянно исполнил старый трюк с исчезновением. Кроули считал глупой затеей для эфирного существа учиться поддельной магии. Даже Небеса смотрели на это свысока: однажды он рассказал Гавриилу о магическом представлении, которое видел, и Гавриил ответил, что это обман и подобное интересно лишь демонам, чтобы дурить глупые массы, а ему таким увлекаться не следует. — Ах, — сказал он с улыбкой, чувствуя, что наконец нашёл кого-то, кто не презирает это искусство, — вы выступали, мадам? — Ага, — почти мечтательно произнесла она с низким смешком, — фокусников весело связывать и усмирять и на сцене, и вне её; уж очень гибкий народ. Азирафаэль поперхнулся, и Трейси захихикала, когда он уронил монету прямо в грязную посудную воду, и его кашель сменился проклятиями.

✧✧✧

Месяцы шли, и лето сменилось осенью. Азирафаэль никогда не был большим поклонником смертных праздников; ему казалось, что они постоянно меняются и из века в век уже не те, какими он их помнил. Это всегда было грубым напоминанием, что он не совсем человек; у него не было тёплой ностальгии, которая дарила бы смертным искреннюю любовь к праздникам. Но он испытывал сильное восхищение любовью, исходившей от людей с приближением праздничного сезона. Эта теплота была опьяняющей, и чем искреннее была их любовь, тем сильнее она ощущалась; сегодня от мадам Трейси исходила ослепительная аура любви и радости, пока она готовилась к своей вечеринке на Хэллоуин. Азирафаэль был вполне доволен, прячась в пентхаусе Кроули; в некоторые недели он даже отказывался от визитов в свой магазин — странный страх перед этим местом поселился в нём. Он ненавидел бояться входить в собственный дом, место, где хранились его драгоценные книги, но чем сильнее он становился, тем сильнее боялся, что насилие вернётся. Он не был готов к тому, что всё начнётся снова; у него всё ещё не было ответов, и он всё ещё не знал, заслужил ли это, и сможет ли продолжать просто существовать так. Является ли его предназначением просто существовать так. Чем больше сил он восстанавливал и чем спокойнее становился рядом с мадам Трейси, тем больше возвращались его чудеса. Перья на крыльях отрастали заново, вес возвращался; он больше не выглядел и не чувствовал себя стоящим на пороге смерти, но всё ещё не мог избавиться от образов Бастилии. От ощущения, что это лишь вопрос времени, когда его палач придёт и потащит его к символической гильотине, и на этот раз Кроули не спасёт его. Он знал, что его не казнят в прямом смысле, но всё же чувствовал душой, что часть его умрёт, и даже Кроули не сможет её вернуть, если всё вернётся к прежнему. Сейчас он об этом не думал. Впервые за месяцы он не думал о Небесах и о том, что с ним станется; не думал о Кроули и о том, что с ним случилось, почему он не просыпается и почему вообще уснул. Он находился на прелестной тыквенной ферме к югу от Оксфордшира, внимательно разглядывая каждую тыкву. Ему непременно нужно было найти идеальные тыквы, чтобы его дорогая подруга украсила дом к празднику, который так много для неё значил. Он мог бы чудом создать идеальную тыкву, сделать ту, что была идеального оттенка оранжевого, крупнее, или даже придать идеально круглой тыкве идеальный оранжевый оттенок вместо её болезненно-тусклого цвета, но это казалось обманом. Бедный работник фермы выглядел готовым рвать на себе волосы: ничто не было идеальным для Азирафаэля, и тот понимал, что задаёт нелепые вопросы, но ему просто необходимо было найти идеальные тыквы для Трейси. Он не мог в достаточной мере отблагодарить женщину за всё, что она для него делала, и сделать её любимый праздник почти идеальным самым искренним из доступных ему способов было почти достаточно. — Мне не нравятся бугры на этой, — с недовольным видом произнёс Азирафаэль, ткнув одну из последних тыкв, аккуратно разложенных на тюках сена, и повернул голову в сторону несобранных тыкв за пределами шатра, в котором они стояли. — Могу я взглянуть на свежие? Эти просто не то, что я ищу. Работник фермы, бедный тщедушный парень, чья одежда, казалось, не подходила его высокому телосложению и напоминала Азирафаэлю пугало, был на грани срыва. Он натянул твёрдую улыбку, обнажив жёлтые кривые зубы, и просто согласился на условия Азирафаэля с одним условием: чтобы тот просто выбрал тыкву и ушёл. Желательно больше никогда не возвращаясь на ферму. Последнюю часть он пробормотал, но Азирафаэль его услышал. Азирафаэль громко фыркнул от такой грубости, не замечая иронии в том, как он сам обращался с большинством покупателей и как мальчишка, которому он докучал, обращался с ним. Будь Кроули здесь, он бы улыбнулся и наконец почувствовал облегчение, видя Азирафаэля похожим на себя после долгой спячки.

✧✧✧

— Я знаю, мой дорогой, ты никогда не был поклонником Хэллоуина, знаю, что ты считаешь его чем-то вроде салонной версии демонической работы. Клише вроде брожения по кладбищам или танцев в бледном лунном свете, всё это американская белиберда, как ты говоришь. Это всегда было привычкой Азирафаэля: от его первого столетнего сна до времён, когда он спал десятилетиями (тогда Азирафаэль этого не понимал, но теперь ненавидел, как хорошо понимал те моменты, проведя две недели перед телевизором), — и до сих пор. Говорить с Кроули, пока тот спит, рассказывать ему о своём дне или с раздражением спрашивать, почему он должен так долго спать, — так он делал всегда и, вероятно, будет делать, когда придёт время. Однажды он спросил Кроули, слышит ли тот его разговоры во сне, и получил озадаченное и раздражённое «нет» и вопрос, зачем разговаривать со спящим. Слышал ли он его или нет, и было ли это чем-то, чего Кроули хотел бы, — неважно: Азирафаэлю от этого становилось легче, а сейчас ему нужно было обрести покой. Кроули хотел, чтобы он поправлялся, а стресс от слабости привёл к очередной депрессивной спячке, так что, может, Кроули и не рассердился бы, если бы его разговоры его разбудили. Он вертел в руках вырезанную тыкву: она была достаточно круглой, чтобы ровно сидеть на коленях, и как раз нужного оттенка оранжевого. В отличие от той, что он подарил Трейси, над этой он немного поработал чудесами, чтобы сделать её идеальной. Ему казалось более значимым показать Кроули, что он снова способен творить чудеса, что наконец достаточно окреп для простых чудес самостоятельно. — Ну, я просто почувствовал… счастье? Это так странно, раньше мне даже не нравился этот праздник, до Трейси, — он помолчал, — той милой молодой женщины, о которой я тебе рассказывал. Она теперь приходит сюда каждый день; я даже не думаю, что из жалости, — мне кажется, ей и правда не всё равно. Настоящий друг, у меня так давно не было смертного друга, что я забыл, как это прекрасно. Он снова замолчал, глубоко вздохнул, побарабанил пальцами по тыкве и наконец поставил её на тумбочку у кровати Кроули; щёлкнув пальцами, он зажёг свечу внутри, осветившую комнату. Он улыбнулся: лицо было не жутким, как те, что он помогал Трейси вырезать для её вечеринки, а простым и милым, немного глуповатым. Широкая улыбка, один зуб и треугольные глаза. Как в мультфильмах, которые Кроули смотрел, когда думал, что Азирафаэль не видит. — Знаю, ты не сочтёшь это хорошей новостью, но, вырезая, я случайно порезал руку. Ещё одна пауза, и он усмехнулся, бросив самодовольный взгляд на Кроули, который так и не пошевелился. — Не по тем причинам, по которым я… — он прикусил губу: даже спящему Кроули он не мог признаться в своих постыдных поступках, — это была чистая случайность. Он посмотрел на свою руку с лёгкой улыбкой: она зажила, хотя и не идеально; в лучшие времена рана от смертного оружия исчезла бы мгновенно. Да, он стал сильнее, но ещё не в полную силу, как и набрал вес, но одежда пока не сидела так плотно, как должна была. На ладони от зажившей раны остался слабый шрам, но сам факт оставался: он исцелил себя сам и гордился этим. — И она зажила, дорогой, мне становится лучше, милый, — прошептал он с грустной улыбкой, тоскливо глядя на Кроули. — Тебе не нужно так волноваться, дорогой. Всё наладится, обещаю. — Просто… Пауза, и он сглотнул, заставляя себя проглотить рыдание и слёзы; не следует быть таким эмоциональным, он пытался быть сильным, и он должен был быть сильным ради Кроули. — Пожалуйста, вернись. Пожалуйста. В этот раз я хочу попробовать смертные праздники; мадам Трейси напомнила мне, как весело участвовать в этих затеях, пожалуйста, вернись до следующего. Он нежно поцеловал Кроули в лоб; вокруг поцелуя заструился ореол света, осветивший рыжие волосы Кроули, вся его любовь к демону была вложена в этот поцелуй. Он сделал ещё один ровный вдох и пошёл в ванную одеваться. Он обещал Трейси прийти на её хэллоуинский сеанс и уже придумал идеальный костюм. Наряд французского дворянина шестнадцатого века и белая перьевая маска с маскарада, которую он надевал лишь однажды, в своём джентльменском клубе на предыдущем Хэллоуине, который он помнил и который праздновал более ста лет назад. Он плотно укутал Кроули его любимым одеялом цвета звёздного неба — тем самым, что помогало ему пережить многие тёмные ночи последнего времени, — пригладил ему волосы и вышел ловить такси. Он послал очередную, вероятно, неуслышанную молитву Ей о том, чтобы Кроули почувствовал его любовь и вернулся к нему. Трейси сама по себе была чудом, но она была не Кроули — его единственным лучом надежды, который всегда выводил его из тьмы.

✧✧✧

Возможно, чувствовать себя спокойно значило для Азирафаэля быть слегка самонадеянным, возможно, добровольное игнорирование Небес было воспринято как вызов. Как бы то ни было, Азирафаэль решил вернуться к подобию нормальной жизни и впервые за месяцы открыл свой магазин. Он был в таком хорошем настроении, что поставил на фонограф бодрую мелодию, пока убирался, он даже не думал о травме, что случилась здесь, и был достаточно глуп, чтобы надеяться, что Кроули проснётся и сам войдёт в дверь. Он услышал, как колокольчики на двери возвестили о вошедшем; задним числом это было очень глупо с его стороны, но он на мгновение понадеялся, что это Кроули. В его голове возникла картина: Кроули входит в дверь, проснувшийся и отдохнувший после сна, такой же спокойный, каким Азирафаэль обманывал себя. В его шаге появилась лёгкость, пока он выходил из-за большого ряда полок; он представлял, как просто бросится в объятия Кроули. Затем реальность разбила его фантазии; им и не суждено было длиться. Все его мысли разом вернулись к вопросу, позволено ли ему вообще быть счастливым, было ли это частью его долга и в чём его долг вообще заключался. — Азирафаэль. Всё его тело начало дрожать, и инстинктивно он шагнул назад, врезавшись в книжный шкаф, когда Гавриил шагнул ближе. Он пытался убедить себя, что глупит: Гавриил не выглядел злым, скорее обеспокоенным. Обеспокоенным Азирафаэлем и его благополучием, судя по тому, как он смотрел на него и напряжённо держал плечи, выглядя почти таким же испуганным, как сам Азирафаэль. — Слава Ей, ты наконец здесь, мы все так волновались за тебя, солнышко. Попытка Азирафаэля отстраниться не остановила прикосновения Гавриила; тот начал с нежной ладони на щеке, заставившей его смотреть брату в глаза, а затем Азирафаэль замер, когда вторая рука почти интимно легла на его бедро. Хватка была крепкой, и он сжал её сильнее, исторгнув из Азирафаэля хриплое «нет», но, как всегда, его дискомфорт проигнорировали. — Уриил выразил беспокойство за тебя, и мы с Михаил согласились: ты очень болен. Или… Пауза была игривой, контрастируя с прежним беспокойством, и каждый нерв в теле Азирафаэля кричал, напрягаясь сильнее от страха, и он мучительно крепче зажмурился. Он не хотел туда возвращаться, не хотел, чтобы ему снова делали больно… он заставил себя назвать это, хотя бы мысленно: он не хотел, чтобы его насиловали. Только не снова, о, только не снова. — Вернее, был, — он с неприятной силой вдавил пальцы в плоть Азирафаэля, прижимаясь ближе, не оставляя между ними пространства; Азирафаэль был буквально зажат между ним и полкой, упиравшейся ему в спину. — Твоя телесная оболочка здорова, — прошептал он ему на ухо, нежно поглаживая большим пальцем щёку; это был любящий жест. Азирафаэль хотел бы, чтобы он утешал, а не заставлял внутренности скручиваться так, как сейчас. Рука на его бедре поползла назад, и он окончательно сломался, почувствовав, как Гавриил легонько сжал его ягодицу так, что это могло быть только сексуальным. — Я не могу! — наконец выкрикнул Азирафаэль, изо всех сил отталкивая Гавриила от себя. — Не снова… это неправильно… Он обхватил себя руками, тщетно пытаясь взять себя в руки, вцепился в книжный шкаф за спиной, стараясь удержаться на ногах. Он отказывался снова вставать на колени перед Гавриилом. Он не знал точно, что делать, но этого не сделает, только не снова. Он сжался, готовясь к удару. Удара не последовало: Гавриил не тронул его, но и не уважал его пространство так, как сделали бы Кроули, Трейси или даже Шедвелл. Он шагнул ближе, и Азирафаэль наконец разрыдался, когда тот погладил его по щекам и стёр слёзы большими пальцами. — Ничего из того, что мы делали вместе, не было неправильным, солнышко, — мягко сказал он. — Всё, что я делаю, я делаю из любви и заботы о тебе. Повисла тишина; тиканье напольных часов никогда не было таким громким, а прикосновения пальцев ещё никогда так не жгли. Гавриил наконец вздохнул, убирая руку при звуках рыданий и страха Азирафаэля. — Мы говорили о тебе, — наконец произнёс он. — Что с тобой делать. Проблема всегда была в Азирафаэле: что бы ни случилось, проблема была в Азирафаэле. От грехопадения человека до душ, переживших Божий гнев потопа, до безумия Нерона, до того, как Гавриил навязывал ему себя, — проблема всегда будет в Азирафаэле. В уравнении, которое не могли решить даже те, кто создавал галактики и ковал каждую звезду на небе. — Мы считаем, — снова пауза, и каждая секунда тишины вонзалась в Азирафаэля, — что Земля для тебя слишком тяжела. — Что…? В нём что-то ломалось, он знал, к чему идёт, и чувствовал, как что-то умирает, как поднимается новая злость. В этом было что-то несправедливое. Слёзы остановились, дыхание Азирафаэля участилось, кулаки сжались у краёв полки. Рана, которой он недавно так гордился, что исцелил, открылась от этой новой сильной эмоции и снова начала кровоточить, пачкая тонкие корешки книг, не заслуживших такого обращения. — Сначала мне нужно поговорить об этом с Метатроном, но мы, твои собратья, те, кто любит и знает тебя лучше всех, — он подчеркнул это, отчего сердце Азирафаэля забилось быстрее, а кровь из руки заструилась сильнее, — согласны, что тебе нужно быть подальше от всего этого и всегда с нами. — Это произойдёт не сразу; потребуется время, чтобы сделать место только для тебя, где ты будешь исцеляться, а мы — постоянно рядом, без, — он взмахнул рукой с выражением полного отвращения на лице, — соблазнов, что тяготят твою душу. С нами ты будешь в безопасности, обещаю; больше не нужно будет так много думать и тревожиться. Больше не нужно будет перерабатывать и бежать от тех, кто любит тебя сильнее всех. Он взял Азирафаэля за подбородок, нежно, но крепко, заставляя смотреть на него; Азирафаэль отпустил полку и оборонительно схватился за руки Гавриила. — Мы знаем, что для тебя лучше, Азирафаэль. Мы знаем, что тебе не нравится этот выбор, но мы продолжим делать то, что для тебя лучше. Со временем ты будешь нам благодарен. Он опустил взгляд на кровоточащую руку Азирафаэля, взял её в свою и поднёс к глазам, осматривая рану. Нахмурился, но ничего не сказал, и прижался губами к ране, скользнув по ней языком, отчего Азирафаэль вскрикнул, пытаясь вырвать руку. Он почувствовал, как рана покалывает, заживая полностью, прежде чем сумел вырвать руку у Гавриила и тяжело рухнул, не в силах больше держаться на ногах. — Я оставлю тебя отдохнуть и подумать, — сказал Гавриил, отворачиваясь и направляясь к двери. — Когда твоя сущность достаточно окрепнет, чтобы вернуться на Небеса без телесной оболочки, мы всё устроим. Я поговорю с Метатроном, но это не должно стать проблемой; скоро ты будешь в безопасности со мной, далеко от греха. Он помедлил, бросив последний взгляд на Азирафаэля, открывая дверь. — Может, тебе это сейчас и не нравится, я знаю, солнышко, но так лучше для всех нас. О тебе лично позабочусь я, и, возможно, со временем ты даже научишься получать удовольствие от нашего времени вместе. Азирафаэль сломался, как только он ушёл, крепко сжимая только что исцелённую руку. Это ощущалось неправильно, это ощущалось отвратительно. Он пошатываясь, прошёл на кухню; дыхание тяжёлое, сердце падало, зрение расплывалось. Он схватил нож из ящика и глубоко вонзил его в ладонь, молясь, чтобы нечистое ощущение чуда Гавриила покинуло его кожу, и впервые его молитва была услышана: из руки хлынула тёмно-красная кровь, смывая грязь, оставленную Гавриилом.