Глава 30. Спутник одиночества

Шедвелл не спал нормально с тех самых пор, как… он даже не мог ответить на этот простой вопрос — казалось, с вечности. Он не мог описать странные страхи о демонах или сны, которые ему снились. Жар от сидения на диване, страх от осознания, что у него всё ещё нет ножа. Он рылся в воспоминаниях и не мог сказать, что за нож он потерял и почему так отчаянно хочет его вернуть. Он не выходил из дома уже несколько дней, держался у двери, страх сжимал его, страх, что демон вернётся. Он не собирался засыпать; это просто случилось. Он был в книжном магазине этой южной неженки, той, что всегда встречала его с добротой, и Шедвелла бесило, как хорошо он терпит этого человека. Магазин был странно пуст, хотя стоял будний день, середина дня; обычно здесь было хотя бы один-два залётных посетителя. Миссис Дойл отправила его с печеньем для этого придурка; по своему обыкновению, Шедвелл съел половину ещё до входа в магазин, а вторую половину швырнул на витрину с книгами при входе. Он услышал шум из задней комнаты и, нахмурившись, двинулся туда. Свет был выключен, и место выглядело ещё менее приветливым, чем обычно. Он нахмурился, прислушиваясь к звукам: они были не похожи на те, что он слышал от джентльмена, которого соблазнила женщина через коридор. Похожи, отметил он про себя, но не то же самое. Хриплое дыхание, кряхтение и шлепки плоти — Шедвелл слышал такое нередко. Но странная тональность этих хрипов и кряхтений, будто они вот-вот перейдут в настоящие рыдания. — Азирафаэль, — услышал он чей-то твёрдый шёпот сквозь кряхтение. Он знал этот голос: это был лидер Ковена, тот самый, что всегда бросал на него неодобрительные взгляды, прежде чем войти в магазин. Проклятый янки, смотревший на него свысока, будто это он — зловоние в воздухе, будто у него нет достоинства, будто это Шедвелл продал душу дьяволу. — Скажи мне нет. Сопротивляйся. С Шедвелла было довольно стонов Фелла; несправедливость остаётся несправедливостью, даже если страдает ведьма. Он влетел в одну из проклятых книг Фелла по пути в комнату, отправив и её, и себя на пол. Когда он поднялся и, спотыкаясь, вошёл в комнату, он пожалел об этом. Лидер Ковена вколачивался в Фелла, прижимая его к полу, а ведьма просто позволял ему. Он был хнычущим, перепуганным месивом, пока этот огромный грубиян грубо выдернул себя из него и одарил Фелла брезгливым взглядом, поправляя одежду. Шедвелл был в достаточном шоке, чтобы не издать ни звука о творившемся у него на глазах откровенном колдовстве: один щелчок — и оба мужчины снова одеты. — Я позволю тебе позаботиться о стирании памяти вот у этого. Или не позволю. Напыщенный грубиян поправил галстук, одарил Шедвелла неодобрительным взглядом и бросил угрожающий взгляд на Фелла. Фелл вздрогнул и сжался под этим взглядом, и Шедвелл тут же пришёл в действие. — Ты послушай сюда! — начал он, выходя из оцепенения. — Этот, может, и отвратительная ведьма, но так с ним нельзя! — Шедвелл, успокойся. Фелл держался от Шедвелла на расстоянии, не слишком горя желанием, чтобы тот к нему прикасался, но его взгляд остановил Шедвелла от нападения на другого мужчину. Он неловко обхватил себя руками и опустил голову от стыда, пока взгляд Шедвелла сверлил его. — Этот человек насиловал тебя! — выплюнул Шедвелл Феллу в лицо, пытаясь достучаться до него. Требуя, чтобы тот сделал хоть что-то, а не просто стоял; он хотел, чтобы этот дурак действовал. Хотя бы расстроился! Нельзя было просто так принимать свою участь в таком деле! — Я знаю, и я благодарен тебе за заботу, но она не нужна. Шедвелл зарычал, схватил Фелла за плечи и сильно встряхнул, пытаясь вытрясти из этого дурака хоть каплю разума. Но у Фелла был лишь пустой взгляд, принятие насилия; это не вязалось с таким упрямым ублюдком, как Фелл. Это был тот же ублюдок, что несколько раз грозился отходить его зонтом за сущие мелочи, а теперь стоял и позволял какому-то янки вот так входить в него! — Ты слушай, и слушай чертовски внимательно! — выплюнул Шедвелл, встряхивая его сильнее. — Если этот демон соблазняет тебя вот так, ты позволишь мне убить его, раз даже защищаться не собираешься! Лицо Фелла стало жёстким, и тот мелочный ублюдок, которого Шедвелл хорошо знал, проступал откуда-то из глубин этого безжизненного существа, которым он стал. Он оттолкнул Шедвелла и шагнул назад, увеличивая дистанцию. — Я благодарен тебе, — твёрдо заявил он тоном, не терпящим возражений, — правда, Шедвелл, благодарен, но это дело тебя не касается. Я бы предпочёл, чтобы ты просто забыл, что оно вообще случилось. И он забыл.

✧✧✧

— Мистер Шедвелл! Он поморщился, когда эта бестолковая вавилонская блудница снова забарабанила в его дверь, вечно пытаясь влезть в его дела. Он не встал с дивана; дрожащие руки сворачивали новую сигарету. Демоны, ведьмы, тени неизведанного, ножи, что имели значение, — ничто из этого не казалось Шедвеллу чем-то особенно странным. Он был во всё это втянут с тех пор, как Наркер начал изливать ему своё евангелие в камере почти десять лет назад, но важно было то, как он был втянут. Это были не просто демоны, что прятались в тенях; это были странно человечные демоны, что любили ведьм. Это была не просто какая-то ведьма, что пряталась, уводя младенцев от матерей и варя яды, чтобы травить слабых мужчин; это был добрый и мягкий человек, который называл Шедвелла своим другом и однажды заставил его поехать с ним во Францию на целый день только ради крепов. Это была ведьма, подвергавшаяся насилию со стороны своего ковена ведьм, и демон, владевший их душами, пытавшийся заставить Шедвелла восстановить порядок. Это был нож для восстановления этого порядка, который Шедвелл потерял по пути и даже не знал, что потерял. — Мистер Шедвелл! Я правда хочу, чтобы вы вышли и присоединились к моему сеансу сегодня вечером! Думаю, вам будет полезно выйти из своей комнаты! Шедвелл не ответил: чёртова ведьма обратилась к своим тёмным повелителям; он не был слеп, он видел ведьму. Фелл. Вот кем был Фелл — ведьмой, что охотилась на его душу, пытаясь вызвать у него сочувствие, пока делала это. Мистер Кроули был демоном, ясно как день, уводившим его с пути, как и Трейси пыталась. Янки, янки мог быть ещё одним демоном, насколько он знал. Магия, что цеплялась за его душу, реальность, что была когда-то искривлена эфирным и оккультным, выправлялась. Каждое воспоминание открывалось по мере того, как связывавшая его магия смывалась, пока колебалась магия Азирафаэля и Кроули. Он вспомнил свой договор с Кроули, и как тот привёл его к Феллу, и как эта неженка повредила ему мозг. Он почувствовал, как сжимаются кулаки; он не понимал, что делать с этими чувствами — с гневом или странным сочувствием. Он решил не делать ничего. Пусть клокочет в нём, пока не взорвётся, а взорвётся он скоро.

✧✧✧

Азирафаэль не покидал квартиру Кроули с самой встречи с Гавриилом; он не был напуган — это было бы преуменьшением. Он знал все языки, на которых когда-либо говорило человечество, у него были книги за книгами о дикции и о том, как правильно выражать слова, но он не мог найти, что точно опишет это чувство. Это было знание, что ты в ловушке; осознание, что ты в ней уже очень давно, и наконец понимание, что ты это не контролируешь. Что ты один в этой борьбе и всегда был один. Понимание, что как бы ты ни старался, твоя семья никогда не полюбила бы тебя и что им скорее нравилось причинять тебе боль. Что они хотят продолжать причинять её, но более скрытно, чтобы самим не нажить неприятностей. Это был удар ниже пояса, такой удар, какой не допустили бы на профессиональной арене, — удар, что оставляет калекой. Знать, что твои собратья ненавидели тебя с самого сотворения и получали больше удовольствия от твоих страданий, чем от твоего счастья. Он не был калекой буквально, но был ею эмоционально и душевно, и это вполне могло быть и физической инвалидностью. Несколько дней назад Азирафаэль рухнул на пол с рыданиями всего в нескольких футах от кровати Кроули и с тех пор не мог пошевелить и мускулом. — Пожалуйста, — взмолился он, складывая ладони, крепко зажмурившись, — я не хочу пасть… о, я не хочу пасть… я больше не могу этого выносить. Пожалуйста… — Мама, пожалуйста, дай своему сыну мудрость; только ты можешь. В ответ, как обычно, была лишь тишина.

✧✧✧

Началось с перьев. Под опекой Трейси он начал заново отращивать перья, которые у него вырвали собратья. Они не были такими полными и пушистыми, как прежде, и с этим скромным прогрессом ему вряд ли удалось бы подняться в воздух, но тонкий пух перьев возвращался. Там, где его крылья прежде выглядели как ободранная кожа — в шрамах, синяках и боли, — теперь появлялся мягкий белый пушок. Потребовались дни, чтобы избавиться от прогресса: он впивался ногтями, выдёргивал, ощипывал и грыз. У него была открыта дешёвая и крепкая (не говоря уже об отвратительной) бутылка вина; каждые несколько секунд он делал большой глоток, чтобы приглушить боль. Он сидел на плитке в ванной, окрашивающейся в золотисто-красный, который, вероятно, уже никогда не отмоется, и это его устраивало. Кроули должен был понять: это необходимо, это вовсе не нарушение обещания — это избегание проблемы. На самом деле просто затягивание времени, надежда вопреки всему, что Кроули проснётся раньше, чем это заживёт снова, и его уведут собратья. Сегодня он был смел: не запер дверь ванной, даже не закрыл её. Кровать располагалась к ванной так, что, проснись Кроули прямо в этот момент, ему открылся бы отличный вид на Азирафаэля, нарушающего обещание. — Ну, не думай об этом так, — пробормотал он себе, делая долгий глоток из бутылки, прежде чем схватить горсть перьев и рвануть так сильно, что кровь запузырилась и зашипела молочным цветом. Он зашипел: это не могло быть хорошо, может, инфекция? Он не знал, что ангелы способны на инфекции; он не знал о многом, на что способны ангелы. Он знал о собственном виде недостаточно, и это ранило его сильнее, чем боль в крыльях. — Я знаю, что это причиняет вред, знаю, что обещал становиться лучше, а не хуже, но… Он стиснул зубы, ещё сильнее впиваясь пальцами, чтобы выдрать пух из крыльев. — Я не могу, Кроули, — вскрикнул он, и крик эхом разнёсся по плитке пустой ванной, прежде чем его голос смягчился. — Прости, я просто не могу снова стать тем. Я не хочу быть питомцем Гавриила. Он рухнул на пол и позволил повреждённым крыльям укрыть себя, рыдая, пока реальность не растворилась и он не провалился в черноту собственного разума.

✧✧✧

Шедвелл помнил, где живёт мистер Кроули; это вернулось к нему, как возвращалось всё. В этот раз он не заблудился; может, ублюдок гордился бы, что он пришёл вовремя, но ему было всё равно. Сегодня он явился с одной целью: избавить мир от двух зол. Кроули и его демона. Неважно, был ли Фелл ведьмой, а Кроули демоном, или наоборот, — он даже не понимал, зачем потратил столько времени на споры с собой. Зло есть зло, и неважно, что у Фелла было нормальное количество сосков, — это была лишь уловка. Он играл на его сочувствии и ждал жалости; всё, чтобы заманить его. Взлом и проникновение были старым навыком, которым он владел уже не так хорошо, как когда-то, но прекрасно знал, как это делается. Престижный район в пентхаусе означал, что нужно пройти мимо охраны, которая тебя не ждёт, и мимо любопытных соседей. Шедвелл не принадлежал этому месту, это точно, но необъяснимым образом швейцар лишь мельком взглянул на него, когда он вошёл, и ни один сосед не повернул головы. Должно быть, это работа ведьм, что здесь жили, — так или иначе, это было так. Возможно, всё стало так удобно лишь потому, что Шедвелл верил в это всем сердцем и душой, а его душа принадлежала демону, что жил здесь.

✧✧✧

Немногие могли сказать, что помнят собственное рождение, но ангелы не рождались — их создавали такими, какими Всевышней было нужно. Кроме, конечно, Азирафаэля. Он был создан без цели. Его создали не для созидания, не для битвы и не для власти; он был подарком. Подарком, чтобы помогать человечеству и своим собратьям. С самого начала его создали, чтобы использовать. Он был создан в ладони матери, и его держали крепко, как крошечную раненую птицу; смутная боль пробегала по нему, делая эту аналогию ещё точнее. — Всё хорошо, дитя моё, — мягко произнёс голос над ним; он вглядывался в слепящий свет, пытаясь найти лицо, подходящее этому нежному голосу, и не находил. Он свернулся, нервно поглядывая на пальцы, сомкнутые вокруг него, и, взглянув на свои собственные, куда меньшие руки, понял, что они такие же. Он попытался спросить, кто его держит и что он сам такое, но слова спотыкались. Что-то подсказывало ему ступать в этом присутствии по тонкому льду, и он так и сделал. Хотя снова задался вопросом, почему он так об этом думает и что вообще означает его аналогия. Он взвизгнул, почувствовав, как палец нежно провёл по его спине, распуская натянутые нервы и расслабляя его рядом с существом, что его держало. — Я твоя мать, мой дорогой, и я никогда не позволю тебе чувствовать боль. Он поднял голову к извивающимся нитям галактик, что сплетались и струились, как волосы, скрывая лицо его матери, говорившей с ним. Её большой палец мягко коснулся его головы и успокаивающе погладил, наполняя Азирафаэля первым ощущением любви и тепла. Она любила его, и Она защитит его. Это были вещи, которые он просто понимал. Он крепко обнял погладивший его палец и никогда не хотел отпускать. Это была его мать, и Она любила его. Она никогда не позволит ничему причинить ему боль, и никто не сможет любить его так сильно, как Она. — Ты последний из моих ангелов, мой возлюбленный Азирафаэль. Азирафаэль просиял, когда Она рассказала ему о его собратьях и о том, что передаст его им. — Будут ли мои собратья любить меня, как ты меня любишь? Азирафаэль нервничал; он не хотел покидать мать, хотел остаться рядом с ней навсегда. Он крепко цеплялся за неё и умолял дать ему ещё немного времени, прежде чем Она опустит его в неизвестный мир. Опустит в Сад, где он встретит своего брата Гавриила, который поможет ему понять его роль. — Будут, потому что ты нужен им, Азирафаэль. Ты должен обещать заботиться о своих собратьях и любить их, как и они будут любить тебя в ответ. — Я буду, Мама, — пообещал он, и страх всё ещё цеплялся за него; что-то в нём говорило не возвращаться туда, хотело остаться с Мамой. Хотело покоя и отдыха. — Они будут строги с тобой, но лишь потому, что знают, что лучше, и ты всегда должен следовать за ними. Они знают лучше, мой дорогой, они всегда будут защищать тебя, и ты никогда не должен сомневаться в них или в их любви к тебе. — Не буду, Мама, обещаю любить их и никогда-никогда в них не сомневаться!

✧✧✧

Азирафаэль проснулся с криком и не переставал кричать, пока это уже нельзя было назвать криком. Всё началось с первобытного, дикого вопля — отчаянного воя, вместившего шесть тысяч лет гнева и разочарования от того, что его игнорировали, отчитывали, манипулировали, не любили и мучили. Шум умер вместе с его слишком человеческими голосовыми связками, превратившись в хриплые свисты. Он хрипел на кухонном полу, где потерял сознание прошлой ночью; слёз у него не осталось. Он чувствовал себя сухим и выжатым; возможно, больше ничего не осталось. Когда-то в ангеле Азирафаэле было много всего: он родился в саду и был подарен архангелам, чтобы те направляли его, пока он делал всё, чтобы защищать людей; когда-то он был полон жизни и удивления. Когда-то он переполнялся любовью — это он знал. Он познал любовь с Евой, влюбился в демона, что стоял рядом с ним на стене, и думал, что познал любовь со своими собратьями. Было ли это падением? Была ли эта ужасная пустота падением? Падал ли он с того самого момента, как отдал свой меч? Возможно, поскольку он был медлителен, как все они и предполагали, его падение просто запаздывало. Он знал, что должен чувствовать ужас, но больше не мог его из себя выдавить; вместо этого он позволил крыльям проявиться. Провёл пальцем по нежной плоти — голой и повреждённой, отражению его души. Он услышал, как входную дверь взломали, но у него не было сил подняться с пола. Он не находил воли беспокоиться, что кто-то ещё врывается сюда. Он был опустошён, побеждён и хотел того, чего больше всего хотят все испуганные существа, — свою мать. Он хотел свою мать. Не просто всезнающее существо — он хотел, чтобы мать держала его на ладони, как шесть тысяч лет назад, и объяснила, что ему делать. Утешила его, даже если он этого не заслужил. Только Она могла сказать ему, что правильно, а что нет; если бы она сказала, что Гавриил свят, он поверил бы только ей. — Я знал, что ты демон! Азирафаэлю казалось, что следовало бы ответить на это обвинение, может, выдавить из себя хоть каплю обиды, но сил на это не было. Вместо этого он предпочёл проигнорировать всё это, как игнорировал всё остальное уже более шести тысяч лет. Он не видел смысла прятать свои измученные крылья или своё отчаяние; он устал прятаться, надевать фальшивые лица и пытаться всё исправить. В том-то и дело, что исправить это было невозможно. Гавриил делал с ним ужасные вещи, и его мать, вероятно, позволяла это. Как она могла не знать? Безысходность всего этого загнала его Кроули в такую глубокую депрессию, что разбудить его было просто невозможно. Какая разница, что подумает охотник на ведьм? Какая вообще разница? — Если ты пришёл убить меня, — произнёс он, обращая мёртвые глаза к Шедвеллу, который уже отступал от него. Выбирая путь труса, решая просто уйти, потому что не хотел разбираться с проблемой по имени Азирафаэль. Никто никогда не хотел разбираться с проблемой по имени Азирафаэль. Он стиснул зубы, и лампочки, висевшие в безупречной кухне Кроули, разлетелись вдребезги, оставив их в темноте. Каждая тарелка, которую Азирафаэль был слишком уставшим, чтобы вымыть, треснула на грани взрыва, когда низкий импульс силы вспыхнул от гнева — последний всплеск Азирафаэля. Он слабел из-за саморазрушения, и, когда его снова утащат на Небеса, он, вероятно, больше никогда не почувствует такой искры. Он больше ничего никогда не почувствует. — Советую сделать это точно! Возможно, годом ранее это прозвучало бы как настоящая угроза, сто лет назад это была бы угроза куда лучше, но теперь это был почти жалкий вой. Мольба. Он позволил крыльям обернуться вокруг него, укутывая себя. Он начал сдирать корки и позволил крови течь свободно. Он залез в халат и вытащил нож, который держал при себе уже несколько дней, размышляя, не покончить ли со всем самому. Он бросил его Шедвеллу, отказываясь смотреть на него прямо. — Семь ударов вот сюда, — он скрестил пальцы в знак X и обвёл точку прямо над грудной клеткой — не там, где человеческое сердце, а в центре его сущности, его истинного сердца, — а Шедвелл лишь щурился на него в темноте. — Это будет не так быстро и чисто, как адское пламя, но сойдёт. Когда Шедвелл так и остался стоять, Азирафаэль наконец настолько рассердился, что заставил себя подняться, вложил нож в ладонь Шедвелла и заставил его сжать. — Ты ведь пришёл убить меня, не так ли? Ты вспомнил, что я повредил тебе мозги, не так ли? Шедвелл так и стоял, тупо глядя на него, и Азирафаэль зарычал, схватив его за рубашку и сверля взглядом в темноте. Он едва различал его выражение лица, но в его воображении оно было насмешливым и жестоким, а не сбитым с толку и испуганным. Он ударил мужчину, заставив того зарычать от злости. — Давай же! — выплюнул он, ударив его снова, сильнее, но Шедвелл так и не двинулся. — Покончи с этим! Пожалуйста! Умоляю тебя! Он наконец почувствовал, как потекли слёзы; он не знал, что делать. Он просто хотел, чтобы всё прекратилось. Он больше не хотел боли. — Я не могу… я больше не могу… просто сделай это… Шедвелл не сделал; он просто опустился на пол рядом с ангелом и неловко погладил его по кудрям, не привыкший утешать людей и чувствовавший это душой. Убить Фелла — демона или ведьму — было неправильно; он не мог убить его, когда тот так отчаянно этого хотел. Азирафаэль сжал кулаки на пальто Шедвелла и тряс его всё сильнее, пока силы не иссякли и он просто не упал на него. Азирафаэль рыдал и умолял о смерти, пока не смог больше, а Шедвелл всё это время молчал, не зная, что делать.

✧✧✧

Было три часа ночи прекрасной пятницы, и мадам Трейси, в кои-то веки, крепко спала. Её клиент на вечер струсил, как только она достала розовые наручники, и сказал, что просто хочет вернуться к жене, а не подчиняться незнакомке. Это была одна из тех перекрёстных ситуаций, когда она не знала, злиться ли ей, что её обманули и она потеряла арендную плату, или радоваться, что лёгкий испуг спас брак. После бокала бренди и прелестного романа о юной женщине с двадцатью поклонниками и их постельными играми она крепко уснула в своей постели. Её довольно грубо разбудил телефонный звонок. Разбудило её в то утро не одно кольцо, а повторяющиеся звонки и трели коридорного телефона, проникавшие сквозь тонкие, как бумага, стены. Она не стала искать халат и вылетела в коридор в одном белье, которое решила не снимать. Она сняла трубку и рявкнула «алло» в трубку, намереваясь высказать всё, что думает, любому джентльмену, ищущему её услуг или услуг Шедвелла в такой час. — И не вздумай на меня шипеть, женщина! От злости к тревоге она перешла за считаные секунды, услышав на другом конце мистера Шедвелла; в ней зарождался страх: чтобы звонить вот так, у него должны были быть неприятности. — Вы в порядке, мистер Шедвелл? — Да! — выплюнул он, но тут же взял ответ назад и выдохнул: — Нет. — Фелл не перестаёт рыдать, и я не знаю, что делать! — Простите…? — Просто, чёрт возьми, приезжай сюда, женщина! Он тебе доверяет, и это просто неправильно; даже чёртовы демоны не должны плакать так сильно… Он бросил трубку без дальнейших объяснений, но она знала, что он, должно быть, в пентхаусе бизнесмена мистера Фелла. Она не знала ни почему, ни как, ни — снова — почему, но знала, что всё плохо, и боялась это выяснить.