Глава 5. «Гвоздика и кофе: все запахи стаи»

                                  Сынмин вваливается в свою комнату, задевая плечом косяк так, что на секунду темнеет в глазах, и замирает, пытаясь зацепиться помутневшим взглядом хоть за что-то. Всё расплывается и давит ещё сильнее. В висках глухо бъёт, опускаясь пульсацией прямиком в кости.       Ему едва удаётся дойти до кровати, по-прежнему судорожно сжимая вещи. Ткань мнётся, трещит под пальцами, а запахи буквально оседают в лёгких – густо, тяжело, слишком отчётливо, но… Этого кажется недостаточно.       Он на секунду замирает, ждёт, что станет легче, но не становится. К горлу подступает тошнота, парень падает всем весом на колени, утыкаясь лицом в кровать, и не может понять, почему даже здесь всё не заканчивается. Почему его никак не отпускает.       Грудь болезненно сжимается, дыхание так и не приходит в норму – вдох короткий и рваный, выдох не приносит облегчения. Только краем сознания слышен собственный вой, заглушённый в складках ткани. Ему однозначно что-то нужно. Чего-то не хватает, чтобы успокоить помутневший рассудок.       Сынмин отчаянно бьёт кулаками по кровати, каждый удар сильнее предыдущего. Он правда пытается понять, зацепиться хотя бы за край мысли, но не получается. Что, чёрт возьми, ему ещё нужно? Или, возможно… кто ему нужен?                   Хёнджин и Минхо       Болезненно долгий спазм оседает внизу живота, скручивая внутренности тугим узлом. Дальнейшие действия происходят на одних лишь, едва приоткрывшихся, инстинктах, которые уже не доходят до мозга. Мысли путаются, и парень больше не управляет собой.       Подрываясь слишком резко, ощущает, как мир тут же уходит вбок. Пол под ногами изгибается, и на долю секунды кажется, что Сынмин сейчас просто рухнет и больше не встанет. Ненавистные слёзы продолжают литься ручьями – горячие, неконтролируемые – и тут же стираются рукавом толстовки. Он хватается за край стола, пытаясь удержаться, но пальцы соскальзывают, и бедро врезается в угол. Больно. Как же сильно больно. До звёзд в глазах.       Ему становится плевать на собственное состояние и навязчивые мысли – тело тянет к оставшимся членам стаи прямым, жёстким требованием, идущим изнутри. Этому невозможно сопротивляться. Нужно. Прямо сейчас. Пока он ещё может хоть как-то двигаться.       Дверь открывается рывком. Коридор кажется длиннее, чем должен быть. Стены плывут, и держаться за них ещё то усилие, будто они действительно уходят из-под ладоней. Ноги подкашиваются от каждого шага, но он делает то, что сейчас кажется единственным правильным вариантом.       Комната гаммы погружена в мягкий полумрак и привычный беспорядок. Сынмин спотыкается о брошенные джинсы, но успевает схватиться за изголовье кровати. Вдыхает глубоко, и взгляд яростно цепляется за первое, что попадается – подушку-обнимашку. Пальцы буквально впиваются в неё, и в ту же секунду запах накрывает, заставляя зрачки расшириться.

«Хёнджин»

Кофе

🤍

      Глубокий, тёплый, с лёгкой горчинкой, которая не отталкивает, а тянет ближе. Вязкий аромат медленно заполняет лёгкие, и вместе с ним поднимается яркое воспоминание.

Хёнджин гармонично смотрится на полу среди разбросанных кистей и баночек краски. Его хаос живой, дышащий – в разводах воды на паркете, в скомканных черновиках, в испачканных грифелем пальцах. Он никогда не пытался его контролировать, а работал внутри него – быстро, резко, будто догонял идею, которая всё время чуть впереди.

Кудрявые волосы падают на острое лицо, но тот лишь морщится, когда они мешают видеть линию мазка. В Хёнджине всё происходит быстрее, чем мысль успевает сформулироваться.

Сынмин появляется рядом незаметно для увлечённого художника и только улыбается уголком губ, наблюдая. Но всё же приближается, осторожно собирая кудрявые пряди в высокий хвост.

Хёнджин вздрагивает и сразу же ловит это движение – перехватывает тонкие запястья испачканными пальцами, тянет к себе без усилия и усаживает на колени, будто это самое естественное положение вещей. Он не даёт дистанции между ними восстановиться ни на миллиметр. Краска остаётся следами на чужой коже, становясь частью контакта, будто всё здесь должно быть испачкано жизнью, движением и присутствием самого гаммы.

Он быстро обвивает чужую талию руками, не дав выбраться, и утыкается в шею, нарочно дразня и щекоча. Скользит носом, не выбирая одну точку – висок, веснушчатая щека, впадинка между ключиц – всё сразу. Дышит глубже, вызывая мурашки, вырисовывая пальцами узоры на спине своего человека.

Сынмину становится на удивление спокойно среди всей этой суматохи. Хёнджин этим успокаивает. И этим же не даёт уйти.

             Пальцы до боли сжимают подушку, прижимая ближе, позволяя запаху впитаться глубже. Но этого тоже оказывается мало. Облегчение приходит и тут же исчезает. Ему нужен ещё один.       Комната старшего совершенно другая: чище, сдержаннее, куда холоднее. Это раздражает сильнее, потому что нет ни одной вещи, которую можно схватить и сразу уйти. Внезапный, инстинктивный рык срывается с губ, пока внутри поднимается тяжёлый ком злости – здесь живёт перфекционист до мозга костей, в чьё пространство нагло вторглись.             Контроль окончательно ускользает.       Одеяло срывается резким, раздражённым движением, вместе с ним на пол летят подушки. Сынмин утыкается носом в мягкость и вдыхает до головокружения – то, что нужно, то, что заставляет заскулить.

«Минхо»

Гвоздика

🖤

      Запах проникает глубже остальных, вплетается во внутренности и сжимается тисками. Гвоздика, как и сам обладатель, уверенная, не требующая какого либо разрешения, растворяется сладко-горьким привкусом на языке.

      Изящные руки появляются по обе стороны от Сынмина с тяжёлым ударом о столешницу, и пространство сужается до двоих людей. Все возможные пути перекрыты. Голова чуть склоняется набок, а взгляд медленно скользит по миловидному лицу.

Минхо наклоняется ближе, не разрывая зрительного контакта. Смотрит в тёмные радужки, пока собственное сердце выбивает воздух из лёгких. Подушечка пальца мягко касается кожи, осторожно стирая остатки соуса с уголка губ.

Сынмин едва заметно вздрагивает – не от самого прикосновения, а от того, насколько сейчас внимателен к нему старший. Вечно холодный и спокойный, он кажется совершенно другим.

Минхо не собирается отстраняться, лишь наклоняется ещё ближе, стирая и без того крохотное расстояние. Шепчет на ухо очередной издевательский подкол и, пока младший не успевает ответить, быстро целует туда, где до этого был палец. Тепло губ остаётся на коже дольше самого касания.

Веснушчатые щёки вспыхивают мгновенно. Жар поднимается слишком быстро, сбивает дыхание, и руки упираются в чужую грудь скорее рефлекторно, чем с намерением оттолкнуть. Возможно, он пытается удержать себя, а не его. Близость длится всего мгновение, но этого уже достаточно, чтобы стало слишком. Приходится выскользнуть, спасаясь от того, как это ощущается внутри – остро, почти болезненно, призрачно отпечатываясь у уголка губ.

А Минхо остаётся на месте и тихо смеётся вслед, словно ничего и не было. Он в любой ситуации остаётся спокойным и собранным.

      Внутри Сынмина что-то окончательно срывается и перестаёт удерживать его человеческую сторону. Сопротивление исчезает – слишком явно, будто становится катализатором к чему-то неизбежному. Последний пазл складывается.       И что теперь? Вернуться к себе? Что делать дальше? Похоже, он окончательно сошёл с ума: трясущийся, зарёванный, опухший, в синяках… И с нагло украденными вещами. Что стая подумает, если узнает? А ещё хуже, если увидит?       Потом. Сынмин обязательно подумает об этом потом.       Перед собой почти ничего не видно. Ваза и безделушки с комода летят на пол, плечо снова врезается в косяк, и тело наконец вваливается в комнату, захлопывая дверь с глухим звуком. Это становится точкой невозврата.       Парень обессиленно падает в центр кровати, утягивая за собой всё, что собрал за вечер. Он уже не думает – притягивает к себе всё, в чём есть запах стаи. Голова кружится, комната плывёт, и приходится плотно зажмуриться. Ещё немного, и его вывернет наизнанку прямо здесь. Дыхание тяжёлое, его трясёт изнутри холодом, а снаружи – жаром.

Ладан. Миндаль. Соль. Кофе. Гвоздика. Специи. Мускат.

      В агонии вещи перемещаются с места на место. Он пытается уложить их так, как требует подсознание. Жарко. Как же жарко... Штаны летят на пол, толстовка уходит под спину, создавая мягкую подстилку. Свитер – под голову. Подушка-обнимашка зажимается между бёдер, чтобы хоть как-то удержаться здесь. Футболка и полотенце переплетаются так, чтобы можно было уткнуться в них носом. Мягкая ткань пледа скомканно прижимается к оголённой груди. И напоследок большое одеяло накрывает всё сверху.       Слои ложатся вокруг него, под ним, на нём, формируя плотное, тёплое пространство, в котором почти не остаётся воздуха извне.       Сынмин зарывается внутрь этого кокона, полностью исчезая в нём. Вдыхает чаще, глубже, жаднее. И только сейчас по-настоящему начинает дышать. Он действительно может вдохнуть полной грудью, ощущая, как постепенно накатывает спокойствие.       Ему хорошо внутри. Мышцы расслабляются, а сознание уплывает далеко за пределы этого мира. Неужели это всё, что было нужно? [Наша Любимая Стая || НЛС 🐺] Крис: Минни, как ты себя чувствуешь? Крис: Чёрт, прости, пожалуйста, но нам придётся ещё здесь задержаться Крис: Я не могу отшить этих назойливых журналистов. Они хотят больше информации, учитывая, что мы уходим в отпуск почти на месяц Джи: Они заебали уже!!! Хо: Джисон. Джи: Да что? Мы и так уже рассказали всю поднаготную Джи: У меня всё настроение улетучилось от их дебильных вопросов! Ликс: подтверждаю. даже меня выбесили... Хёндж: Ага. Наше солнышко перешло бы в стадию сожжения, если бы не Чанбинни Ликс: они затронули запретную тему! Ликс: снова! Ликс: чанбину даже пришлось выпустить успокаивающие феромоны... Бин: Я сам сдерживался как мог. Готов был разорвать этого ублюдского ведущего на куски Хо: Твои феромоны подействовали даже на тех омег. Хо: Неужели они думают, что нужны нам, учитывая целостность стаи? Хёндж: Да они невыносимы! Хёндж: Как можно было предложить свою кандидатуру в нашу семью? Хёндж: Нам и без омег хорошо живётся. Никто не страдает. Они нам не нужны Джи: Да бля, я просто в шоке был! Они это так сказали, будто мы… Нин: Будто нам чего-то не хватает.. Хо: Им всегда кажется, что они знают лучше. Хо: Игнорируйте. Хёндж: Но я не могу! Хёндж: Честно, я бы этому ведущему этот микрофон в жопу засунул Хо: Хёнджин. Хёндж: Всё, молчу Джи: Но если они снова откроют рот не по делу… Хо: Джисон. Джи: Я тоже молчу Джи: Молчу Ликс: зато взгляд у тебя будет такой, что он сам закроется Нин: Но серьёзно, Банчан-хён, мы не можем просто уйти? Нин: Пусть сами там разговаривают со своими камерами Крис: Нет Крис: Мы уйдём, когда я скажу Нин: Я принесу воды, если кто-то хочет Хёндж: Мне! Я сейчас реально испарюсь от злости Джи: Ты и так сухой, как палка 🙄 Хёндж: ЭЙ Хо: Вы ведёте себя, как дети. Джи: Это он начал! Крис: Хватит. Крис: Сфокусируйтесь. Мы сейчас выйдем спокойно, без лишних слов Крис: Никто больше не реагирует на провокации Крис: И все улыбаемся, словно ничего не было Бин: Принято Ликс: хорошо... Хёндж: Ладно… но если они снова начнут, я за себя не ручаюсь Крис: Не если, а когда Крис: И вы всё равно должны молчать Джи: Понял. Но мысленно я их уже десять раз перекрутил в мясорубке Хо: Лучше предоставь это нашему малышу Хо: Я думал, он взлетит, учитывая, что ещё не может контролировать своего волка до конца. Нин: Всё я контролирую вообще-то Хо: Да, так что мы почувствовали жжёную резину вместо ладана. Нин: А сам-то? Нин: Я видел, как ты смотришь на ведущего и омег Крис: Щенки, прекратите Крис: Мы не будем это обсуждать дальше. Ни с журналистами, ни здесь Крис: Сынмину это явно не нужно сейчас Нин: Прости... Ликс: минни, ты там в порядке? Ликс: я переживаю... Бин: Мы все переживаем Джи: Если что, я готов устроить диверсию! Джи: Случайно уроню свет, например Хёндж: О, или я притворюсь, что мне стало плохо! Хёндж: Эффектно упаду, все отвлекутся Хо: Нет. Хо: Не надо цирка. Крис: Ещё чуть-чуть, и мы уедем. Потерпите Бин: Минни... Бин: Вся стая переживает... Ликс: мы скоро закончим, правда. Ликс: просто продержись без нас ещё чуть-чуть, хорошо? Ликс: и отвечай нам 😭 Нин: Минни-хён Нин: Если хочешь, я могу быть рядом всю ночь, когда вернёмся Джи: Ооо, наш стесняш-милаш-макнэ включил режим защиты Нин: Я не... Нин: Я просто предложил Хёндж: Он милый, когда стесняется 🥺 Нин: Хёнджин-хён... Хёндж: Правду говорю! Хёндж: Так поплыл, когда Феликс тебя поцеловал сегодня... Не оторвать взгляд просто Ликс: он сейчас покраснеет ещё больше Ликс: продолжай Нин: Идите вы в задницу Хо: Хватит его донимать. Хо: Он вам припомнит, как только начнётся гон. Бинни: Господи, малыш сейчас в обморок упадёт от твоих слов... Крис: Завелись по новой.. Крис: Давайте, нужно идти Крис: Сынминни, обязательно ответь нам       Глаза распахиваются в кромешной темноте, а вдох срывается слишком громкий. Всего пару минут тишины, и тело больше не сопротивляется. Только это ощущение вовсе не похоже на затишье – напряжение, копившееся днями, лишь нарастает, скручиваясь внизу живота тягучим спазмом. Сынмин инстинктивно вжимается в ткань и вдыхает так глубоко, что глаза закатываются под веки. Запахи и отчётливые феромоны его стаи смешались, пропитав абсолютно всё.

Он пахнет своими парнями.

Он ощущает жар, но теперь, совсем другой.

      Внезапная волна возбуждения прокатывается по всему телу, оставляя после себя вязкую, тягучую дрожь. Язык медленно скользит по пересохшим губам, а пробудившийся волк требует того, о чём человек всегда запрещал себе думать.       — Моя стая… — Шёпот срывается сипло, дыхание тяжелеет, становится глубже, плотнее, уже совсем не похожим на паническое. Его сущность наслаивается, смешивается, сбивается в единый гул, в котором всё отчётливее звучит одно единственное требование. — Мои…       Зарываясь носом в плед, Сынмин сдавливает между бёдер подушку, ощущая, как возбуждение нарастает волнами с каждой секундой. Рассудок мутнеет ещё сильнее, выбрасывая лишние мысли, оставляя только физическое желание. Он до боли закусывает нижнюю губу, толкаясь на пробу с тихим выдохом удовольствия. Да, постыдно использовать личные вещи стаи для собственного самоудовлетворения, но это уже не так важно, потому что…       Стоит вдохнуть чужие феромоны – член тут же дёргается, и становится слишком тесно даже в белье. Боксёры летят на пол, оставляя изувеченное тело абсолютно нагим.       Бархатный свитер Феликса щекочет нежные, неожиданно чувствительные соски, и ему хочется, чтобы гамма взял один из них в рот, обхватил губами, обсасывал так, чтобы слюна стекала по груди, пока Хёнджин слизывает её и тянется к губам, чтобы украсть мокрый поцелуй. От этой картинки перед глазами двух гамм Сынмин тихо стонет и скользит рукой вниз, царапая грудь и живот, и наконец зажимает налитую возбуждением головку.       Он понимает только одно: хочет их всех – каждого отдельно и всех вместе, по очереди и одновременно – и это желание больше не умещается внутри.       Впиться бы в острые ключицы Чонина зубами. Оставить отметины на бицепсах Чанбина. Сжать в ладонях округлую задницу Банчана. Впиться влажным поцелуем в пухлые губы Джисона... Сынмин выгибается навстречу собственной руке, жмурится и ускоряет движения, пока образы сменяют друг друга.       Желание становится невыносимым, тягучим и одновременно болезненно приятным, заставляя пальцы ног поджиматься. Жарко. Снова жарко. Нечем дышать, но выбираться из этого кокона нет ни желания, ни сил. Здесь их запах. Здесь – они.       Мальчишка тихо хнычет, переворачивается, опускаясь грудью на толстовку Чонина, зарывается носом в капюшон, ощущая, как сознание растворяется в ладане. Хочется провести языком по жилке на шее, чтобы почувствовать настоящий вкус младшего альфы.       Таз толкается в ладонь резче, интенсивнее, пока по вискам стекают первые капли пота. Тихий, раскатистый рык глушится в ткани от неудобства, и рука сменяется на несчастную подушку. Бёдра плотно зажимают её, а член оказывается между ней и животом.       Теперь всё ощущается ещё ярче. Вес переносится на локти, ладони сжимают вещи, в которые он глубже зарывается лицом, не в состоянии нормально дышать – не из-за жары или нехватки воздуха, а потому что запахи наслаиваются, смешиваются, давят.       Движения рваные, но таз всё равно ходит плавно, туда-сюда, а одеяло сверху скользит по спине и ягодицам. Хочется, чтобы Минхо вот так же накрыл его своим телом, прижал к кровати, укусил за лопатку, и…       — Блять…       Сынмин пугается собственных фантазий, но не может им сопротивляться. Хнычет, утыкается в изгиб локтя, понимая, насколько всё это неправильно. Какой он неправильный. Но гвоздика проникает глубже в лёгкие, вытесняя даже это.       Плевать. На всё плевать. Сейчас хочется только довести себя до пика. Пока он хотя бы так – рядом со своей стаей. Ему нужно дойти до конца, иначе это не отпустит.       Глаза плотно зажмурены, вторая рука сжимает подушку до боли в костяшках, а сам Сынмин всхлипывает и двигается на пределе, пока по телу расходятся томные волны. Напряжение растёт медленно, неумолимо, заполняя всё, вытесняя любые мысли. Дыхание окончательно сбивается, каждая мышца напряжена, готова взорваться в любой момент.                   Ещё немного. Ещё пару движений кистью. Ещё…       Оргазм накрывает резко и ярко. Сынмин громко стонет в ткань и замирает, когда по телу проходит сильная, выбивающая дыхание дрожь. Всё внутри сжимается крупной судорогой, а потом отпускает – медленно, оставляя после себя блаженную истому.       Колени разъезжаются, мышци больше не держат и тело обмякает, падая в тёплое, пропитанное запахом гнездо. Его словно обнимают, и впервые за всё время становится тихо. По-настоящему тихо.       Сынмин лежит, не двигаясь, ещё долго, слушая собственное дыхание – оно наконец выровнялось, стало глубоким и медленным, как бывает только тогда, когда тело перестаёт сопротивляться и отпускает то, что держало слишком долго в напряжении. И именно в этот момент сначала даже не понять, что конкретно не так.       Ощущение – не вспышка и не резкий перелом. Скорее, похоже на то, как внутри что-то долго скрывалось и выползло наружу. Тихо, постепенно, незаметно. Но этого хватает, чтобы весь внутренний мир сдвинулся на долю миллиметра и уже никогда не стал прежним.       Волк внутри просыпается с каждым днём понемногу. Сынмин чувствует это, как вторую систему восприятия, наложенную поверх человеческой. Словно в груди появляется ещё одно сердце, которое подстраивается и откликается под его.       Ощущение пугает, потому что волк – не «он сам», но и не «не он». Это нечто древнее, встроенное глубже личности, в само ДНК. Оно просто знает, когда именно нужно появиться. Он ощущает, как меняется восприятие пространства. Комната теперь карта ароматов и присутствий. Всё вокруг пахнет его стаей.       Это уже не просто запахи – присутствие, знакомое до боли и одновременно новое. Мускат, гвоздика, ладан, миндаль, кофе, морская соль, специи – семь якорей, семь голосов, и он лежит в самом центре этого круга, будто в гнезде, которое наконец-то стало таким правильным в моменте.       Каждый аромат обретает цвет и вязкость. Они больше не разрозненные люди рядом с ним, а единая структура, в которую он всегда был включён, но не чувствовал этого так ясно.       Теперь чувствует. И волк внутри реагирует на это необъяснимой тягой.       Глубинный инстинкт направляет идти туда, где безопасно, где "свои", где не нужно в очередной раз через силу доказывать своё существование в стае. Дыхание впервые совпадает с чем-то большим, чем он сам. Это происходит естественно, будто так и должно было быть всегда.       Сынмин прислушивается к себе. К тому, как иначе ощущается кожа – она словно стала тоньше, куда чувствительнее, пропускаея больше осязания внутрь. К тому, как запахи перестали быть просто запахами: они стали сигналами, голосами, метками принадлежности. Он различает теперь не только «что это», но и «кто это» одним лишь чутьём.       И, кажется, он сам начинает приобретать собственный запах. Конечно, до этого ещё рано, но что-то точно меняется. Не только снаружи, но особенно внутри. Там, где нет объяснения – только инстинкт и древние знания.       Приходит и понимание, что тело начало готовиться. Вторичная природа раскрывается медленно, скребёт изнутри, заставляя всё трансформироваться. Неужели это действительно началось? То, чего парень так сильно и долго ждал все эти двадцать два грёбаных года…       В разрывающее грудную клетку счастье просто невозможно поверить.       Уголки губ сами ползут вверх.       Может, он будет гаммой?       Это его детская надежда и мечта.       Пол, как и у его любимых Хёнджина, Феликса и Джисона. Его шумных, живых, невозможных гамм, которые будто созданы для того, чтобы двигаться быстрее мира и смеяться громче него. Гамма – как они. В круге, рядом, на равных. Не в стороне и не в подчинении. И, если честно, Сынмину это безумно нравится, даже если где-то внутри всё ещё поднимается лёгкая лихорадочная дрожь неизвестности.       Волк внутри не соглашается, но и не спорит. Он просто устраивается калачиком и прижимает уши.       А может быть, он будет альфой? Тем, за кем следуют, а не тем, кто следует. И это не ощущается как амбиция или желание власти, скорее как странное давление в груди, будто пространство вокруг него на секунду становится слишком тесным.       Нет. Это не его. И «омега» тоже не откликается нутром. Слишком нестабильно, непозволительно зависимо и уязвимо для того, кем он себя ощущает сейчас. Этот пол никак не совпадает с его внутренней картиной себя и своего характера.       Сынмин медленно прикрывает глаза. Сердце бьётся ровно, но глубоко – будто теперь у него действительно два ритма, и они учатся совпадать.       Теперь ведь стая сможет окончательно его принять?       Улыбка не спадает с лица, даже щёки болят от напряжения, и он представляет их реакции: возможно, Банчан молча притянет его к себе, и в этом жесте будет только принятие – плотное и спокойное, как опора; возможно, Минхо бросит что-то насмешливое, но взгляд у него останется внимательным, чтобы не быть равнодушным; возможно, Феликс взвизгнет и повиснет на нём всем весом, утягивая в нежность; возможно, Джисон будет говорить слишком много и всё равно окажется ближе всех к сути; возможно, Чанбин стиснет его так сильно, что кости начнут хрустеть; возможно, Хёнджин оставит влажный поцелуй на щеке – звонкий и громкий; возможно, Чонин сплетёт их пальцы, и это будет самым искренним и приятным.       Рука поднимается медленно и тянется к смартфону, а в пальцах остаётся новое, непривычное спокойствие.       

[Наша Любимая Стая || НЛС 🐺]

Возвращайтесь скорее :Минмин

У меня есть очень хорошие новости :Минмин

Хочу сообщить вам лично :Минмин

Очень жду :Минмин

♡ :Минмин