Глава 7. «Ответ ближе, чем кажется»

                    Аромат по дому распространяется умопомрачительный. Сознание всплывает медленно, неохотно поднимаясь из глубины сна, где нет ни сновидений, ни мыслей – только уютная темнота и вязкое чувство безопасности. Аппетитные запахи проникают даже сюда. Всё смешивается в воздухе, и желудок болезненно сводит внезапным спазмом.             Стая вернулась.             Стая дома.       Осознание приходит вместе с облегчением такой силы, что на несколько секунд перехватывает дыхание. И каждый запах, который весь вечер жадно собирался с чужих вещей, теперь ощущается ярче – не слабым отголоском, а живым осязанием.       Улыбка медленно оседает на пересохших губах, а где-то под рёбрами растекается дрожащая тяжесть предвкушения. Так вот каково это – чувствовать их по-настоящему. Не урывками, приглушёнными человеческим обонянием, а буквально полностью. И это ведь только начало, верно? Пробуждение ещё даже не достигло середины: тело продолжает меняться, перестраиваться и всё глубже принимать вторичный пол вместе со всеми его инстинктами, чувствительностью и привязанностью к ним. А вместо страха внутри стремительно поднимается самый настоящий восторг, потому что то, чего Сынмин ждал все свои двадцать два года, происходит именно с ним. Наконец-то.       Поднявшись на кровати, он тут же жадно сгребает вещи, прижимая их к груди, и утыкается лицом в ткань, не сдерживая тихий, совершенно счастливый звук, больше похожий на радостный писк. Грудь распирает от желания немедленно выбежать вниз и рассказать им. Поделиться этой новостью. Такой долгожданной, что руки до сих пор подрагивают от переполняющего возбуждения.

Он всё-таки правильный.

Он всё-таки не сломанный.

Он всё-таки не пустой.

Просто его внутренний волк немного опоздал. Совсем чуть-чуть.

      Мускат, гвоздика, специи, кофе, миндаль, морская соль, ладан – все семь ароматов переплетаются между собой, превращаясь в плотную симфонию, от которой по телу снова пробегает дрожь. Теперь он различает их иначе: глубже, чётче, даже появляются блёклые очертания в воздухе. На несколько секунд парнишка замирает, глядя на вещи в руках, и щёки сразу вспыхивают жаром от воспоминаний, что именно он делал ещё совсем недавно...       Пальцы непроизвольно сжимают ткань сильнее, а губы поджимаются в смущённой, слишком довольной улыбке. Стыд всё ещё горячо царапает изнутри, заставляя прятать лицо, но под ним теперь отчётливо чувствуется удовлетворение. Тягучее, глубокое ощущение правильности, будто тело ещё с самого начала знало, что именно ему нужно, даже если тогда всё казалось странным и совершенно безумным.       Живот вновь предательски урчит, нарушая момент, напоминая, что последний нормальный приём пищи был слишком давно. На часах почти четыре утра, но, если честно, кого это вообще волнует?       Лестница тихо скрипит под босыми ногами. Он вновь кутается в толстовку Чонина, пока снизу поднимается приглушённый смех, звон посуды и чей-то особенно громкий возмущённый вскрик. Однозначно Джисон.       Сынмин замирает в дверном проёме кухни, и сердце тут же сжимается от невероятной нежности. Все семеро здесь. Счастливые и шумные. Растрёпанные после долгого дня, домашние, они сидят за столом так, будто время давно перестало иметь хоть какое-то значение.       Чанбин с Минхо снова застряли в своём вечном противостоянии – палочки сталкиваются над одной и той же тарелкой, пока Чанбин раздражённо отбивает чужую руку, а Минхо с невозмутимым лицом продолжает воровать мясо так уверенно, будто это давно закреплённое за ним право. В какой-то момент Чанбин всё-таки толкает его запястье слишком резко, от чего второй едва не проливает напиток – и они тут же переходят в откровенно детское переталкивание, даже не пытаясь скрыть довольные ухмылки.       Рядом Джисон уже почти лежит на Чане, растянувшись сразу на двух стульях. Он лениво жуёт пиццу и одновременно что-то рассказывает, размахивая куском так активно, что Крис перехватывает его запястье каждый раз за секунду до того, как она прилетит прямиком в лицо. Он просто держит гамму ближе к себе с совершенно спокойной привычкой, которая появляется только после долгого времени рядом с хаосом.       На другом конце стола Хёнджин и Феликс нашли себе отдельное развлечение. Чонин сидит между ними, смирившись со своей участью, пока гаммы по очереди подсовывают ему еду и беззастенчиво ловят каждую его реакцию. Феликс наваливается сбоку, сияя довольной улыбкой, а Хёнджин поправляет ему волосы и что-то шепчет на ушко так близко, что Чонин тут же вжимает плечи и возмущённо отталкивает их обоих. И всё равно остаётся на месте, зажатый между – как будто одновременно хочет сбежать и никуда не уходить.       Шум, смех, запахи еды и следы родной стаи... Сынмин ловит себя на том, что просто стоит и не двигается, лишь наблюдая, пока дыхание сбивается на коротком вдохе – всё это ощущается слишком настоящим и обыденным.       — Минни! — Феликс замечает его первым, резко выпрямляется так, что Хёнджин едва не давится напитком. И уже через секунду его руки обвиваются вокруг шеи Сынмина, а лицо зарывается прямо в толстовку, всё ещё пахнущую младшим альфой. — Ты проснулся! Мы так волновались!       — Сынминни-Хён! — Чонин оказывается рядом следом, влезая в объятия с другой стороны так быстро, будто боится не успеть занять своё место. — Ты в порядке? Как себя чувствуешь?       — Я... — Сынмин попросту не может перестать улыбаться, слова застревают где-то между грудью и горлом, пока он пытается собрать себя в более спокойный вид, сжимая родных людей. — Лучше. И, если честно... Очень голоден.       — Ещё бы. — Минхо подходит ближе первым из старших и прикладывает ладонь ко лбу, проверяя температуру. Контакт получается коротким, но сердце тут же предательски замирает. — Прекрасно. Температуры нет. Это уже хорошо. — Пальцы мягко задерживаются у виска буквально на мгновение, прежде чем альфа кивает в сторону стола. — Садись. Тебя нормально покормят.       — Мы ждали тебя весь вечер! — Феликс бормочет, всё ещё не отпуская, и только сильнее прижимается, шумно вдыхая запах. — Точнее, ночь... Думали, ты вновь проспишь до утра...       — Да. Мы тебя явно заждались. — Чан подходит последним, как всегда спокойно. Его ладонь мягко ложится на затылок, пропуская рыжие пряди сквозь пальцы, и от этого короткого прикосновения тело Сынмина неожиданно расслабляется. — Иди к нам.       Феликс и Чонин отпускают его крайне неохотно и тут же тянут за шикарный стол. Пицца на деревянной доске тянется расплавленным сыром, от большой миски с рамёном поднимается тонкий пар, насыщая кухню специями и горячим бульоном, рядом жареное мясо с овощами, закуски, соусы, напитки.       Чересчур много. Совершенно ненормальное количество еды для полуночного перекуса. Будто они готовились кормить не уставшую стаю, вернувшуюся домой глубокой ночью, а людей, которые не ели минимум неделю.       — Вы всё это сами приготовили..? — Сынмин сглатывает комок слюны, невольно облизывая губы, не в силах отрывать взгляд от наполнения.       — Ну-у-у... Да. — Чанбин лениво хмыкает, довольно развалившись на стуле. — Хотя первая партия мяса была сожжена.       — Бин. — Минхо тут же пихает его бедром под столом.       — Что? Минхо реально спалил его до угольков, пока спорил с Чонинни.       — Потому что он, как всегда, преувеличивал.       — Вообще-то я был прав! — Чонин тут же вскакивает, но Феликс рядом наваливается ему на плечо, не дав подняться.       — Ага. И потом минут десять ходил и ворчал на Минхо-Хёна, доказывая свою правоту. — Хёнджин лениво смеётся, подпирая голову рукой, чтобы лучше рассмотреть Сынмина.       — Зато рамён был героически спасён в процессе. — Джисон тянется через стол за напитком Чанбина, и тот, к удивлению, даже не спорит.       — Потому что я вовремя отобрал специи!       — Я просто хотел сделать поострее. — Минхо недовольно фыркает на младшего, скрещивая руки на груди.       — Ты засыпал туда столько перца, что Чанбин начал кашлять в другом конце кухни!       — А Феликс расплакался... — Джисон мгновенно переводит стрелки.       — Я не расплакался! — Феликс неожиданно вспыхивает ушами, а Хёнджин довольно улыбается, явно наслаждаясь процессом.       — Мгм. А глаза были на мокром месте просто так?       — А что я сделаю, если во рту буквально начался пожар?!       Кухня тут же взрывается смехом. Даже Минхо утыкается лбом в плечо Чанбина, тихо хрипя, пока тот уже откровенно ржёт в голос и хлопает ладонью по столу. Сынмин смеётся вместе с ними – впервые за весь день по-настоящему, без тяжёлой зажатости в груди.       Еда перед ним пахнет весьма неприлично, наполняя рот густой слюной. Желудок снова сжимается, и, когда он наконец откусывает первый кусок пиццы, вкус бьёт оглушающе. Сыр тянется горячими нитями, томаты дают одновременно сладость и яркую кислинку, специи раскрываются слоями, хруст теста оседает отчётливо в ушах.       Так ярко. Так живо. Будто вместе с телом обостряется всё остальное, и мир становится совсем другим.       — Вкусно... — Сынмин выдыхает искренне, всё ещё слегка ошарашенный этим ощущением. И парни вокруг синхронно выдыхают вместе с ним.       — Ешь больше. Ты последнее время вообще нормально не питался. — Чанбин тут же двигает к нему тарелку с мясом. — Пора набирать дневную норму калорий.       — И пей больше воды. — Хёнджин мгновенно ставит стакан ближе. — Тебе нужно сейчас восстанавливать водный баланс.       — Как ты себя чувствовал весь вечер?       — Температура поднималась?       — Голова кружилась?       — Ты пил таблетки?       — А горячий чай?       — И почему дома такой бардак?       Вопросы накатывают один на другой, сбиваясь в общий шум.       — Стая, тише. — Старший поднимает руку, и хаос мгновенно подчиняется его голосу. — Сначала дайте ему спокойно поесть.       Парни трапезничают долго, растягивая утро глупыми разговорами, которые постоянно сменяют тему с одной на другую. Минхо с упрямством доказывает, что вторая партия мяса «почти не пострадала». Джисон с абсолютной серьёзностью уверяет, что острый рамён – это лечение, потому что перец «убивает все микробы». Хёнджин устраивает расследование вокруг найденного в холодильнике просроченного йогурта, будто речь идёт о деле государственной важности. А Сынмин почти не вмешивается, только ест, слушает и позволяет голосам обволакивать себя плотным, тёплым фоном. После напряжения дня это ощущается вовсе не как гул, а как приятный, домашний бонус. И с каждым глотком напряжение, державшее его с самого утра, постепенно теряет силу.       Еда наконец начинает исчезать со стола, и Крис предлагает перебраться в гостиную. Стая поднимается одновременно, превращая кухню в бедлам из передвигаемых стульев, подушек, напитков и тарелок с остатками ужина. Сынмина же просто утягивают за собой вместе со всеми.

***

      Гостиная встречает мягким светом от торшера и глубоким полумраком. Старший альфа занимает центр дивана, и остальные постепенно стягиваются вокруг него. Минхо садится рядом и сразу закидывает ноги на Чанбина, растянувшегося на полу с подушкой под головой. Джисон оккупировал кресло у окна и сразу начинает свисать с него так, будто вот-вот упадёт, пока Хёнджин лениво пинает его каждый раз, когда тот слишком громко возмущается. Феликс занимает кресло-мешок рядом с Чонином и тут же наваливается на него, заставляя привычно ворчать и отпихиваться.       Сынмин снова оказался в том неловком положении, когда все места заняты и он стоит посреди комнаты, не зная, куда себя деть, но Минхо хлопает по месту между собой и Чаном, не говоря ни слова, и мальчишка неловко протискивается между ними на диван, а тепло двух тел мгновенно согревает по обе стороны.       Телевизор негромко бормочет что-то на фоне, заполняя паузу, ведь никто толком его не слушает. Это молчание наполнено только присутствием друг друга, усталостью после длинного дня и тем спокойствием, которое приходит, когда они рядом друг с другом.       — Нам всё-таки нужно поговорить об интервью! — Джисон не выдерживает первым, его голос звучит тяжелее обычного. — Потому что такое отношение не первый раз настолько отвратительное. И явно не последний!       — Журналисты всегда были хамовитыми. — Хёнджин недовольно морщится, вспоминая непристойное поведение. — Но сегодня они реально перешли черту.       — Они опять начали про нашу стаю. — Поясняет Чанбин, заметив непонимающий и явно взволнованный взгляд Сынмина. — Что нам конкретно нужна омега или бета. Что без них стая неполноценна. Что семь альф и гамм это какой-то «дисбаланс».       — Дисбаланс. — Минхо вторит последнее слово, недовольно нахмурившись. — Тоже мне, грёбаные эксперты. — Короткая раздражённая усмешка трогает губы. — Мы шесть лет живём бок о бок. Шесть лет строим карьеру. Шесть лет проходим через всё дерьмо, которое могло уже давно нас развалить. И после этого какая-то мразь в костюме рассказывает, что нам, блять, оказывается, чего-то не хватает?       — Не чего-то, а кого-то. — Сухо поправляет Хёнджин, тихо рыкнув на абсурдность инцидента.       — Наша сила именно в том, какие мы есть. — Чан спокойно жмёт плечами, стараясь держать себя на уровне лидера и главы стаи. — Восемь человек. Восемь совершенно разных характеров. Восемь наборов сильных сторон, которые дополняют друг друга. Нам не нужен кто-то, чтобы сделать нас едиными. Мы уже собраны в цельный пазл.       — И никто из нас никогда не чувствовал, будто чего-то не хватает. — Феликс кивает сам себе и всем остальным, надув недовольно губы. — Омега или бета не сделали бы нас сильнее. Это так глупо...       — Да. Особенно то, чтобы соответствовать чужим представлениям о том, как должна выглядеть стая... — Совсем тихо добавляет Чонин, опираясь о Феликса.       — К тому же у нас уже есть Минни. — Джисон улыбается уголком губ и ловит взгляд рыжего. — У нас есть Ким Сынмин, который каким-то образом держит вместе семь взрослых идиотов лучше любой биологии. Серьёзно, кому нужны феромоны, когда существует человек, способный за пять минут помирить Минхо и Чанбина?       — Пять минут? — Сынмин возмущается и смеётся, хотя при этом весьма смущён словам гаммы. — Вы слишком высокого мнения о моих способностях.       — Хорошо, десять.       — Иногда пятнадцать... — Задумчиво добавляет Хёнджин, тоже посмеиваясь в кулак. — А если Минхо вредничает, то все двадцать.       — Эй!       — А если вредничают оба... — Продолжает Крис, с любовью осматривая альф. — То это уже спасательная операция национального масштаба.       Комната снова заполняется смехом. Сынмин качает головой, чувствуя, как внутри разливается знакомое тепло – мягкое и родное, принадлежащее только этим людям. Он может сделать для них всё что угодно, пойти на опрометчивые поступки, вывернуться наизнанку, лишь бы с губ не сходила улыбка. Он так сильно всех их любит, что это просто не умещается в груди.       Но всё тепло мгновенно застывает в моменте.       — Кстати, интересно, кем ты презентуешься? — Феликс задумывается, смотря на Сынмина, в нём нет ни малейшего намёка навредить, только искреннее любопытство. — Ты вообще думал об этом?       — Думаю, он будет бетой. — Хёнджин отвечает вместо младшего, довольно сверкая клыками. — Беты спокойные, надёжные, собранные. Это буквально Минни.       — Или гаммой! — Восторженно добавляет Джисон. — Ты слишком хорошо подстраиваешься под людей. Не в плохом смысле. Просто умеешь находить подход к каждому. Это гамма-качество.       — Он вполне мог бы быть и альфой. — Чанбин серьёзно кивает сам себе. — Упрямый. Характер есть. Если во что-то вцепился, то не отпустит никогда.       — Да, но только не омегой. — Минхо произносит спокойно, и именно поэтому его слова звучат весомее всего. Разговор на секунду замирает, пока семь пар глаз уставились на него, а он лишь плечами на это жмёт. — Даже представить не могу. Омеги совсем другие.       — Какие? — Сынмин улыбается уголком губ, ведь ему действительно любопытно, почему складывается такое мнение.       — Мягче, наверное. — Хёнджин тоже кивает, совсем не сопоставляя этот вторичный пол с чужим характером. — Более эмоциональные.       — Более зависимые от своей стаи. — Добавляет Минхо, скрещивая руки на груди.       — А ты слишком самостоятельный. — Подхватывает Банчан, ведь он точно знает, о чём говорит. — Иногда даже слишком.       — И упрямый. — Хмыкает Чанбин.       — И вредный. — Тут же влезает Джисон со своей фирменной усмешкой.       — Очень вредный! — Феликс соглашается, пытаясь составить серьёзное выражение лица.       Сынмин на эти реплики лишь по-доброму закатывает глаза, а по комнате прокатывается короткий смешок уже от всех.       — Серьёзно. Ты всегда всё решаешь сам. — Чан спокойно пихает мальчишку плечом. — Даже когда помощь тебе очень нужна.       — Омега из тебя была бы... странная? — Минхо отрицательно качает головой и кривится, даже не рассматривая этот вариант. — Ты скорее заставишь всех подстроиться под себя, чем разрешишь собой управлять. Омега тебе никак не к лицу, Сынмин.       — Вот именно. Омеги обычно пытаются подстроить конфликт под себя. — Джисон крутит пальцем у виска, спускаясь к шее. — Да и запах у омег более сладкий. Я бы почувствовал.       — Я в особенности. — Чан одобрительно кивает, тоже отрицая это, ведь он главный альфа стаи. — Омеги ведь ещё задолго до презентации начинают пахнуть.       Каждое слово ложится на плечи тяжёлым грузом. Бета. Гамма. Альфа. Только не омега. Любой вариант звучит для них естественно, кроме одного. И, по правде, это действительно не похоже на него, ведь он никогда не был схож именно с этим вторичным полом: не вёл себя как омега; не думал как омега; даже сейчас внутри всё протестует против самой идеи.

Но его тело меняется прямо сейчас.

Пока они сидят рядом.

Пока они спорят и смеются.

Пока они уверенно продолжают перечислять причины, почему Сынмин точно не может оказаться таким.

      Пальцы нервно сжимают длинные рукава. В последние дни он всё чаще ловил себя на странном напряжении, на вспышках жара, которые появляются и исчезают без причины. На слишком чутком восприятии запахов, на том, как сердце иногда начинало биться быстрее без всякого повода.

Презентация уже началась, и это факт. Стая этого ещё не знает. Никто не знает.

      Руки подрагивают от волнения, мальчишка сильнее стискивает пальцы, надеясь, что никто не заметит. В груди неприятно натягивается тревога. Мысли скользят под кожей мерзким холодом, и он понимает, что боится не итогового превращения, а разочарования в их глазах.

А если они ошибаются?

А если ошибается он сам?

А если через несколько дней выяснится, что вся их уверенность ничего не стоит?

А если он окажется совсем не тем, кем они его видят?

      — Хватит гадать. — Крис мягко улыбается, и Сынмин не сразу понимает, почему именно эти слова заставляют поднять взгляд. Альфа слегка придвигается ближе, прижимается губами к виску, и в этом нет ничего особенного. Он просто оказывается рядом, как оказывается всегда, когда кто-то из стаи начинает накручивать себя сильнее. — Презентуется когда презентуется. Кем бы он ни оказался, он наш. Этого достаточно.       По комнате проносится согласное гудение, и никто даже не спорит. Для них вопрос действительно закрыт. Чан умеет делать это лучше всех – собирать разрозненные мысли в одну простую истину, сглаживать острые углы прежде, чем они успевают кого-нибудь ранить, возвращать стаю к тому, что имеет значение. И самое главное – это работает всегда.       Сынмин чувствует, как напряжение в плечах постепенно отпускает и выравнивается дыхание, перестают дрожать пальцы. Волк внутри откликается на спокойную уверенность альфы, на его голос и присутствие рядом. Только проблема в том, что крупицы тревоги никуда не исчезают.       Сказать или не сказать? Признаться, что изменения уже начались, и запахи ощущаются иначе? Что отсутствие стаи становится слишком заметным? Что в последние дни его собственное тело будто живёт по каким-то своим правилам и знает ответ раньше него самого...       Взгляд ловит всех – расслабленных, уверенных, совершенно спокойных. Стая продолжает обсуждать что-то другое, смеяться, перебрасываться тёплыми репликами, даже не представляя, что происходит прямо у них под носом. Бета. Гамма. Может быть, альфа. Всё это звучит для них настолько естественно, будто вопрос уже давно решён. И это заставляет неприятную дрожь снова скользнуть вдоль позвоночника. Потому что дело уже не в презентации, не в статусе, даже не в страхе оказаться омегой. Что-то не так. Что-то, чему он пока не может дать название. Это чувство сидит глубоко под рёбрами и становится сильнее с каждым часом, словно организм пытается предупредить его о чём-то важном намного раньше положенного.       Феликс неожиданно перемещается на пол, прямиком к ногам Сынмина. Его голова ложится на оголённое бедро, по-хозяйски прижимаясь к нему щекой. Прикосновение совершенно естественное для статуса их семьи, но у мальчишки тут же встаёт ком в горле от неожиданности и интимности момента. Так необычайно близко и тепло...       — Здесь хорошо... — Гамма прикрывает глаза, довольно выдыхая, словно наконец нашёл именно то место, которое искал весь вечер. — Точнее, просто удобнее смотреть фильм.       Сынмин, не задумываясь, опускает ладонь на блондинистую макушку, улыбается, пальцами скользя по мягким волосам, слегка перебирая пряди, а Феликс тут же довольно урчит, практически растекаясь в лужицу. Ему в моменте становится так хорошо и уютно, словно это что-то другое, совсем неизведанное и успокаивающее. Сравнимое с тем состоянием, когда Бинни выпускает свои феромоны.       В другом конце комнаты Чонин поднимает заинтересованный и весьма любопытный взгляд, несколько секунд просто наблюдая за этой картиной. Внутри неожиданно скребутся маленькие проявления собственничества, и он тоже перемещается, оказываясь по другую сторону от Феликса. Младший обхватывает руками лодыжку, прижимаясь так крепко и естественно, словно делал подобное тысячу раз. Ощущения в груди приятные, точно такие же, как и под пальцами. Ему хочется остаться тут как можно дольше, если не навсегда, ощущая глубокую потребность в тепле чужого тела и присутствия.       — Минни-Хён такой тёплый... — Младший альфа тихо шепчет, будто сам себе и стае одновременно.       — Да? — Джисон приподнимает бровь и поднимается с кресла неожиданно даже для себя.       — Угу...       — Ну тогда это весьма весомый аргумент.       Чонин даже не язвит, погружаясь прямиком в собственные ощущения, а гамма тихо хмыкает и обходит диван, останавливаясь позади Сынмина. Длинные руки тут же обвивают чужую шею, а сам он наваливается сзади, утыкаясь носом в рыжие пряди на затылке.       — Джисон, тебе не хватало места в кресле? — Хёнджин удивлённо приподнимает бровь, наблюдая за зарождением чего-то странного.       — Там сквозило...       — Окно закрыто.       — Значит, мне показалось.       Джисон лишь прикрывает глаза и вдыхает запах полной грудью, скользя кончиком носа по затылку. Приятно-тянущее покалывание отдаётся внизу живота, и он просто не в силах заставить себя отстраниться. А у Сынмина сердце пропускает предательский удар, заставляя одно ушко покраснеть там, где его едва касаются чужие губы раз за разом.       И это всё вроде бы было нормальным. Стая всегда тактильна. Всегда. Но сейчас почему-то казалось, что контакта стало гораздо больше, будто они все медленно и совершенно неосознанно стягивались к одной единственной точке.       Феликс словно в подтверждение тревожных мыслей трётся веснушчатой щекой о коленку, оставляя свой запах, и устраивается ещё удобнее. Довольно урчит себе под нос от приятных ощущений, совершенно не замечая, насколько сильно провоцирует. Обоих.       — Ты как котик… — Чонин невинно рассматривает своего солнечного гамму, который сейчас близко настолько, что хочется коснуться его, погладить по волосам, поцеловать... Возможно, всему виной гон, который состоится через несколько недель. А возможно, причина совсем не в нём.       — Это комплимент, малыш? — Феликс довольно усмехается, сверкая одними глазами, явно наслаждаясь реакцией. — Надо же… А я думал, ты никогда не скажешь такое вслух. — Его рука мягко касается чужого запястья, нежно оглаживая. — Всегда так смущаешься, но всё равно первый начинаешь.       Чонин тут же фыркает и утыкается в острое колено, пряча румянец, который уже невозможно скрыть. Уши предательски горят, а попытка сохранить хоть каплю достоинства рушится в тот момент, когда вместо ответа он лишь сильнее сжимает лодыжку Сынмина – и это простое касание ощущается ярче: давление пальцев на мышцы, жар ладони, просто присутствие рядом. Довольно громкий выдох всё же срывается с губ, пока взгляд опускается на двух парней, которые даже не замечают, насколько легко выбивают его из привычного равновесия. Всё стало восприниматься острее, чем раньше, будто тело цепляется за каждое прикосновение специально.       Наверное, поэтому он сразу чувствует и то, как Чан придвигается ближе. Его рука медленно соскальзывает на плечо Сынмина, а ещё через мгновение уже мягко и уверенно притягивает к себе, будто это самое необходимое сейчас на свете. Щенок даже не думает сопротивляться. Голова ложится на широкое плечо, нос невольно касается шеи у пахучей железы, и в лёгкие тут же вливается знакомый запах – тёплый мускат, насыщенный теплом кожи. Это совсем не похоже на ту пародию, которую он весь день пытался украдкой уловить, надеясь хоть немного успокоить собственные нервы. И от этой мысли щёки снова начинает неприятно жечь. Господи, как же стыдно...       — Удобно? — Крис шепчет прямо в макушку, прижимая к шее только сильнее, и глаза прикрывает, пока по его коже прокатывается волна неконтролируемого, откуда-то взявшегося возбуждения. Это кажется слишком странным...       — Да... — Сынмин выдыхает на чувствительную кожу и сглатывает от того, как старший чрезмерно сжимает пальцы на плече.       Его ответ оказывается чистейшей правдой, ведь тело действительно расслабляется. Напряжение, которое всю ночь сидело между лопаток, понемногу отпускает, дыхание становится глубже, а тяжесть под рёбрами ненадолго отступает. И разуму это совершенно не нравится. Сынмин хотел бы разобраться, проанализировать, найти объяснение, но внутреннее чутьё, кажется, уже всё решило без него.       С другой стороны придвигается уже Минхо, расстояние между ними совершенно исчезает, а ноги соприкасаются вплотную. Альфа даже не смотрит на него, продолжая сверлить телевизор, только ладонь неожиданно перемещается на соблазнительно-оголённое бедро Сынмина и остаётся там. Пальцы лениво скользят выше, глубже, ко внутренней стороне, сжимая нежную кожу под шортами.       Для стаи подобные касания давно стали нормой, но для него... Сейчас большая ладонь ощущается слишком отчётливо. Он чувствует, как тепло постепенно проникает сквозь кожу и растекается выше. Сынмин напрягается, ощущая стаю мурашек, кое-как сдерживает тихий скулёж и проклинает или благодарит себя же за то, что сейчас на нём короткие шорты. Дыхание сбивается, а гвоздика обжигает кончик языка. В животе стягивает приятным спазмом прямиком в пах, и кажется, с этой минуты невозможно ни думать, ни понимать ситуацию, потому что поддаться в руки его холодного альфы хочется мгновенно.       Слишком много. Слишком близко. И хуже всего то, что ему жадно хочется касаний. Что с ним, блять, происходит?       Хёнджин тоже не хочет оставаться в стороне, поэтому без долгих раздумий устраивается на подлокотнике около Бан Чана. Длинные ноги свисают вниз, а сам он заваливается на альфу, устраиваясь головой на втором бедре Сынмина.       — Бёдра Минни такие мягкие, правда, Минхо? — Хёнджин оголяет клык в хитрой усмешке, улавливая поплывший взгляд старшего, и ощущает, как под головой чужие пальцы только сильнее сжимаются, вновь заставляя Сынмина шумно выдохнуть.       — Ага. — Минхо отзывается, как всегда, сухо, но эта едва заметная дрожь в голосе выдаёт его намного лучше любых слов, и Хёнджин довольно улыбается, будто только этого и ждал.       Ладонью гамма тянется к острому подбородку вверху, палец нагло скользит по нижней губе, надавливая, заставляя посмотреть на себя. Он ловит совсем затуманенный взгляд, красные от жара щёки и не может оторваться от этого. Сынмин слишком завораживает, привлекает всё больше внимания, ведь таким его практически невозможно увидеть в обычной жизни. Но сейчас... Очередной выдох из пухлых губ обжигает палец, ведь Минхо слишком сильно впивается ногтями в бедро, с трудом удерживая собственный инстинкт.       Ему дико хочется вонзить зубы в кожу и оставить там метку. Ещё немного – и его внутренний волк овладеет им, и будет плевать абсолютно на важное правило стаи: не касаться тех, кто ещё не получил вторичный пол. Хёнджин чувствует то же самое, ведь их тройная связь не сравнится ни с чем абсолютно, это выше всех возможных связей.       Чанбин окидывает взглядом всю эту картину вокруг Сынмина и недовольно надувает щёки. Этого ему явно достаточно – через секунду он уже двигается ближе, пытаясь пролезть между ним и Минхо, который внезапно тихо рычит, вновь показывая себя совершенно с другой стороны.       — Нет.       — Да.       Сынмин даже не успевает понять, в какой момент спор перестаёт быть спором. Ещё секунду назад между ними было хоть малейшее пространство, а теперь он зажат с двух сторон, пока Минхо недовольно цокает языком и только сильнее прижимается, будто победа в этой нелепой борьбе действительно что-то доказывает.       — Ты буквально вытеснил меня...       — Выживает сильнейший, Хён.       Чанбин устраивается удобнее и окончательно расслабляется, укладывая ладонь на бедро Минхо – как молчаливое извинение. В конце концов, они стая, которая любит друг друга, просто иногда альфы слишком сильно цепляются за то, что считают своим, и Минхо в этом никогда не был исключением. Бин мягко целует его в уголок губ, будто закрепляя перемирие, а следующий поцелуй уже оставляет на линии челюсти их маленького человека.       Сынмина накрывает знакомый запах специй – густой и тёплый, смешивающийся с мускатом. Сердце колотится с новой силой, а каждый вдох, свой и чужой, отдаётся россыпью мурашек, разбегающихся вдоль позвоночника. Он невольно ёрзает, пытаясь устроиться удобнее, но только делает хуже – вокруг и без того не осталось свободного места.       Ароматы всех слишком отчётливые, на каком-то новом уровне, где здравый смысл уже не способен удерживать инстинкты, а волчонок внутри тянет его в другую сторону. Разум буквально расходится на части. Одна его часть всё ещё смотрит на происходящее со стороны и готова рассмеяться от абсурдности картины: семь взрослых людей каким-то образом постепенно превратили диван в коллективное гнездо, облепив его со всех сторон без единой разумной причины. Другая же панически пытается понять, почему тело реагирует на это настолько остро.       Каждый гулкий удар под рёбрами отдаётся к горлу. Тепло, исходящее от стаи, становится осязаемым, окружает его со всех сторон, просачивается через одежду, через кожу, через само дыхание. Это ведь должно быть нормально. Они всегда касались друг друга без задней мысли. Но сейчас всё действительно воспринимается иначе. Слишком ярко. Слишком глубоко. Словно кто-то внезапно выкрутил чувствительность на максимум.       Запахи смешиваются вокруг него в единое целое, создавая ту самую сложную, живую композицию, только теперь она настоящая, тёплая и дышащая, окружившая его со всех сторон – это в миллион раз лучше. Это то, чего он так сильно желал. То, чего ему не хватало.

Ему нравится.

Нравится слишком сильно.

Нравится чувствовать их рядом.

Нравится ощущать их тепло.

Нравится слышать голоса вперемешку со смехом.

Нравится знать, что они здесь. Все.

      Внутри волк беспокойно шевелится в ответ на каждое прикосновение, заставляет тянуться ближе, искать контакт взглядом, прислушиваться к дыханию, впитывать присутствие стаи так жадно, словно ему всегда было мало. И от этого становится неловко до жути, настолько, что хочется спрятать лицо в ладонях. Потому что на короткое мгновение ему кажется, что он действительно готов отдаться каждому из них одновременно. Просто притянуть ближе и впиться в губы по очереди. Убедиться, что никто из них не отодвинется, что все останутся рядом, даже учитывая странные желания. И от этих мыслей становится ещё жарче – потому что они слишком честные и неожиданные. Слишком похожие на то, чего он на самом деле хотел всё это время.       — Кстати... — Феликс по-прежнему урчит рядом, вновь потираясь о кожу, но уже носом, виском, губами. — Ты хорошо пахнешь, Минни...       Сынмин резко распахивает глаза и напрягается так, что это почувствовали все сразу. Сердце бешено бьётся о рёбра. Неужели они сами сейчас раскроют то, что он так хотел им рассказать?       — Ч..Что..? — голос предательски ломается на одном-единственном слове.       — Ты хорошо пахнешь, — Феликс повторяет с абсолютным спокойствием, только сильнее прижимаясь. — Я замечал это всегда, но сегодня есть что-то особенно сладкое.       — Я бы не сказал, что сладкое. — Старший альфа хмурится, лишь сильнее зарываясь носом в волосы, вдыхая так глубоко, что у Сынмина дрожат пальцы. — Скорее с горчинкой.       — Нет. Вообще нет. Это вероятно... — Чанбин мотает головой, непроизвольно утыкаясь носом во впадинку на шее. — Густая, тягучая карамель.       — У меня нет запаха... — Сынмин шепчет, кое-как ворочая языком, ведь чем сильнее его сжимают со всех сторон, тем сильнее мысли начинают рассыпаться. — Вы же сами знаете. Это просто новый гель для душа. Ты же сам его недавно купил, Ликси...       — Нет. — Чонин смотрит снизу вверх, сильнее сжимая его лодыжку. — Он был всегда, Минни-Хён. Пусть и смешанный с гелем. Но сегодня он другой...       — Будто... сильнее? — Бормочет Феликс, неловко скользнув кончиком языка по острому колену.       — Он ощущается... Правильнее? — Нос Джисона скользит по волосам возле затылка, там, где пряди касаются шеи. Медленный, задумчивый вдох, от которого по коже рассыпаются мурашки, а внутри всё болезненно сжимается. У двоих. — Не могу объяснить, но это ощущается так, будто всё на своём месте...       Сынмин среди них начинает тонуть. Тепло семи тел окружает его со всех сторон, не оставляя ни единого свободного сантиметра. Каждое прикосновение ощущается сильнее, словно кожа стала в несколько раз чувствительнее. Жар поднимается снова – настолько, что хочется снять толстовку и почувствовать кожу о кожу. Сердце колотится уже в горле, пока феромоны стаи смешиваются плотным облаком, от чего кружится голова. Щёки снова вспыхивают, но он не останавливается на этом ощущении – в нём уже поднимается другое, более тянущее, навязчивое желание: придвинуться ближе, уткнуться носом в чью-то пахучую железу, переплести пальцы, сесть на колени, коснуться там, где мешает одежда – просто потому, что так ощущается правильно. Не романтично. Не осознанно. Гораздо глубже и непонятнее. Будто что-то внутри него смотрит на всю стаю и требует сократить расстояние ещё сильнее. И именно тогда Сынмин пугается. Потому что это уже не он.       И всё это было слишком. Слишком много тел рядом. Слишком много касаний, которые для стаи всегда были нормой, привычным фоном существования. Сынмин сидит в самом центре этого живого узла и чувствует, как от собственных желаний поднимается член, а жар растекается волнами изнутри, расползаясь по груди, животу, бёдрам, цепляясь за каждое место, где его касаются чужие руки. Кожа там словно тоньше, чувствительнее, и феромоны вокруг него стали плотными и яркими. Всё это смешивается в одно целое, живое, осязаемое...       Паника поднимается резко, одновременно с этим – странное, предательское тепло внутри живота, от которого Сынмин замирает, не понимая, что с ним происходит. Мысли путаются, разъезжаются, цепляются друг за друга. Он ведь хотел им сказать. Хотел предупредить. Хотел объяснить. Но сейчас всё смешивается в тугой узел, где страх и тянущее, почти болезненное желание неотличимы друг от друга.       — Я... — голос срывается на первом же звуке. Он пытается выпрямиться, выбраться из плотного круга, но руки держат его мягко и уверенно, не оставляя пространства для резкого движения. Просто не отпускают, будто само расстояние между ними не предполагает вовсе никакого ухода. — Мне нужно ещё поспать, я...       Сынмин всё же выскальзывает, буквально выталкивая себя из кокона, и поднимается на ватных ногах, тяжело дыша.       — Уже? — Минхо недовольно приподнимает бровь, рассматривая его слишком внимательно.       — Д..Да... — Сынмин кивает слишком быстро. Делает шаг назад, потом ещё один, чувствуя, как тело сопротивляется этому движению. Он уходит, и внутри его волчонок протестует, хочет вернуться туда, где было тепло. — Я ещё не восстановился полностью. Спасибо за ужин. Правда. Он был вкусным.       — Минни... — Чонин тянется следом, соскальзывая вниз, и смотрит так, что Сынмину приходится сжать подол его толстовки, натягивая вниз, скрывая своё возбуждение.       — Спокойной ночи.       Это всё, что говорит мальчишка – излишне быстро и резко, даже не глядя на озадаченную стаю. Он уходит, не видя их реакции, но ощущает её спиной, кожей, всем телом: они не понимают, что только что произошло; между ними осталась недосказанность, его резкое исчезновение, пустота, которая не складывается в привычную картину ночи.       Слишком быстрые шаги отдаются эхом по коридору, будто скорость может сгладить то, что происходит внутри. Лестница пролетает под ногами незаметно, дверь комнаты закрывается на замок, и в тот же момент Сынмин прижимается к ней спиной, ища опору. Пульс стучит в ушах, несколько секунд он просто стоит, закрыв глаза, пытаясь вдохнуть как можно глубже. Воздух в комнате кажется холодным и пустым.       Он зажмуривает глаза, но легче не становится – память всё равно возвращает их прикосновения. От этого становится только тяжелее, и тело наконец перестаёт держаться: он медленно сползает вниз по двери, оседая на пол, подтягивает колени к груди и обхватывает их руками, будто пытается спрятаться хотя бы от собственных мыслей. Красное лицо прячет в ладонях, выдыхая рвано и неровно, словно действительно пытается вытолкнуть из себя всё напряжение разом. Но оно не уходит. Жар остаётся под кожей – ему плохо и хорошо одновременно.       Сынмин до боли закусывает губу, удерживая себя в реальности, а пальцы невольно скользят к паху, позволяя коленям раскинуться в стороны. Дыхание учащается, мысли не складываются воедино пока кисть скользит до онемения запятая, а в голове всплывают образы любимых членов стаи.       Каждое движение кажется одновременно прекрасным и катастрофически неправильным.

Только то, что он делает сейчас, уже не кажется ошибкой. Скорее наоборот.