Глава 8. «Сломанное равновесие»

                           Простыня под Сынмином мокрая. Влага неприятно липнет к коже, насквозь пропитывая ткань, и первая мысль после пробуждения оказывается самой простой – температура снова поднялась. Он медленно пытается сесть, упираясь ладонями в матрас, но тело тут же тяжело оседает обратно. Дыхание сбивается, становится рваным и слишком частым для человека, который только открыл глаза.       Жар не просто обжигает кожу – он растекается глубже, под рёбра, проникает в кости, оседает внизу живота, где странная тяжесть постепенно сменяется пульсацией, заставляя напрячься и замереть. Сынмин зажмуривается, пережидая очередную волну, которая прокатывается от основания позвоночника вниз и оставляет после себя дрожь, не проходящая даже спустя несколько секунд.       Сначала он пытается понять, что именно кажется неправильным, пока не отбрасывает одеяло в сторону и не опускает взгляд вниз. Пятно влаги под бёдрами слишком заметное, чтобы продолжать его игнорировать, а простыня слишком тёмная и мокрая, чтобы списать всё на обычный пот от жара.       Сынмин нехотя опускает руку, всё ещё цепляясь за надежду найти другое объяснение – любое, которое позволит не думать о том, что приходит в голову первым. Пальцы медленно скользят под кромку шорт, и этого оказывается достаточно, чтобы внутри всё оборвалось за одно мгновение.       Горячая скользкая влага остаётся на коже, тянется между пальцами тонкой липкой нитью, и несколько секунд он просто смотрит на неё, не двигаясь. Мысль слишком очевидна, но сознание упорно отказывается её принимать.

Смазка.

      Он резко отдёргивает руку, словно прикоснулся к чему-то мерзкому, и сердце тут же тяжело бъёт где-то под горлом, отдаваясь гулом в ушах. Нет. Нет, этого не может быть. Должно существовать другое объяснение. Что угодно, только не это...       Утро должно было начаться совсем иначе. Он должен был спуститься вниз, объявить о презентации, услышать радостный шум стаи, получить очередную шутку от Джисона, возможно, немного поспорить с Минхо. Всё должно было быть легко, привычно и хорошо. Но собственное тело не собирается его слушать. Изменения продолжаются независимо от его желания, отдаваясь пульсацией между бёдрами и становясь ощутимее каждый раз, когда неловко двигается на кровати. Даже слабое трение кажется омерзительным. Приходится замереть и до боли закусить губу, лишь бы удержаться за остатки здравого смысла.       Альфы не производят смазку. Никогда. Значит гамма или... Или омега?       Он тягется к смартфону резко, пальцы дрожат настолько сильно, что несколько раз промахиваются мимо экрана. Раздражение на собственную беспомощность смешивается с нарастающей паникой, и Сынмин заставляет себя сделать глубокий вдох, прежде чем перед глазами наконец появляется поисковая строка. Но дальше дело не идёт. Несколько секунд просто смотрит в экран, ведь реальность становится ещё тяжелее. Думать становится тоже трудно, однако в груди всё ещё теплится упрямая надежда.                   «Первая течка: симптомы и признаки».             ・Жар и повышение температуры тела;             ・Болезненные спазмы внизу живота;             ・Повышенная чувствительность кожи;             ・Обильное выделение смазки;             ・Усиление феромонов и собственного запаха;             ・Головокружение, слабость, тошнота;             ・Проблемы со сном и концентрацией внимания;             ・Повышенная потребность в физической близости и чувстве безопасности.       Сынмин медленно втягивает воздух, на этот раз даже такой простой вдох даётся тяжелее. Строчки медицинских статей расплываются перед глазами, буквы сливаются в сплошное пятно, но он всё равно открывает следующий запрос. Более точный и отчаянный. Словно где-то там ещё может найтись ответ, который перечеркнёт всё прочитанное ранее.       Нужная страница загружается мгновенно. Взгляд впивается в текст и лихорадочно пробегает строчку за строчкой, пока не находится раздел о различиях между вторичными полами.             «... у гамм течка сопровождается гормональным всплеском и усилением запаха. У омег дополнительно отмечается выраженная реакция на феромоны альф, физиологическая подготовка организма к спариванию и высокий риск потери самоконтроля в период пика.»       Желудок болезненно сводит, но он возвращается к этим строчкам снова. Потом ещё раз, и ещё. Будто от количества прочтённой информации смысл способен измениться.       Смартфон выскальзывает из ослабевших пальцев и падает на кровать. Сынмин даже не смотрит на него, ведь воздуха не хватает. Можно лишь наблюдать, как дрожат собственные руки, чувствовать, как жар под кожей нарастает волна за волной, и слушать оглушительный стук сердца, который заполняет всё вокруг.

Омега.

      В двадцать два года. После всей жизни, проведённой в ожидании презентации, его тело решает именно так распорядиться судьбой.       Нервный смешок застревает где-то в горле. Сынмин тут же зажимает рот ладонью и до боли мотает головой, пытаясь вытряхнуть из неё всё происходящее. Смех это или рыдание, он уже не понимает. Всё смешивается в один болезненный ком, который царапает изнутри и никак не может вырваться наружу.       Омега. Самый редкий. Самый уязвимый. Самый нежеланный статус. Те, кого оберегают так сильно, что это начинает напоминать клетку. Те, за кого принимают решения. Те, кого считают недостаточно сильными, и недостаточно самостоятельными. Те, чью ценность многие до сих пор измеряют способностью продолжить род.       Сынмин никогда не мечтал быть омегой и никогда не боялся этого всерьёз. Это попросту не находит места в его рыжей головушке. Всё детство, вся юность проходили под знаком другого будущего. Он готовился к одному варианту развития событий, как и все вокруг, а теперь внезапно оказался перед реальностью, которую даже никогда не рассматривал. И сейчас попросту нельзя позволить себе сломаться, пока внизу его любимая стая, пока у него ещё есть несколько часов до того момента, когда всё перестанет зависеть только от него.       Блокаторы. Ему срочно нужны блокаторы. Пусть так... Пусть придётся пить их месяцами. Пусть это ударит по организму. Пусть потом придётся разбираться с последствиями. Сейчас это не имеет никакого значения. Главное – выиграть время. Нельзя допустить этого статуса в стае. Если принять их сейчас, в самом начале, они должны подавить симптомы хотя бы частично. Скрыть изменения. Дать ему время придумать что делать.             «Экспресс-доставка»             «Ваш заказ будет доставлен сегодня между 14⁰⁰ и 16⁰⁰»       Глаза впиваются на время доставки, и внутри медленно поднимается ледяная волна, совершенно чужда жару, продолжающему растекаться по телу. Несколько часов. Всего несколько часов, которые нужно пережить, не выдав себя. Не позволить никому заподозрить неладное, не дать им подняться наверх, открыть дверь и увидеть не его, а то, чего он сам сейчас боится.       Но изменения не собираются ждать. Жар усиливается постепенно, каждое движение становится слишком чувствительным. Низ живота тянет тупой ноющей болью, бёдра ломит, простыня раздражает кожу одним своим прикосновением, а ткань белья неприятно прилипает к коже. Влажность, которую невозможно уже игнорировать только увеличивается, напоминая о себе снова и снова. Его тело продолжает меняться, и именно это бесит сильнее всего.       Он привык контролировать себя. Привык выбирать, что показывать окружающим, а что оставлять при себе. Когда улыбнуться, когда промолчать, когда сделать шаг назад и спокойно оценить ситуацию. Даже в стае именно Сынмин чаще других сохраняет холодную голову. Замечает детали, которые ускользают от остальных. Собирает чужие эмоции по кусочкам и помогает удержаться на ногах тем, кто начинает терять равновесие. А сейчас ему приходится сидеть в собственной комнате и ждать, пока дурацкая биология решает, насколько сильно собирается разрушить его привычную жизнь.       Первым появляется запах. Сначала настолько слабый, что его легко принять за игру воображения и последствия температуры. Но через несколько минут он чувствует его снова, уже яснее, и сердце бьётся быстрее уже не от страха перед самой течкой, а от понимания, что этот запах принадлежит ему. Ему. Он никогда раньше не ощущал себя так. Это всё новое, и... Первобытное? Как будто всё переключилось в какой-то режим не предусматривающий ни логики ни контроля.

Горький шоколад.

      Запах раскрывается медленно, не просто сладостью, а именно горечью шоколада. Та первая нота, которая обволакивает рот прежде чем придёт мягкое послевкусие. Глубокая, насыщенная, густая. Его тело наконец находит свою уникальную подпись, ту самую, которую он ждал так долго... В любых других обстоятельствах это могло бы быть красивым. Его запах был бы блаженством. И если бы он вызывал отвращение, если бы его можно было ненавидеть, всё было бы гораздо проще.       Но это запах омеги в течке.       Сынмин обречённо закрывает глаза и опускается лбом на согнутые колени, впервые позволяя себе в полной мере осознать происходящее. Не искать решения или пытаться взять ситуацию под контроль, а просто... Почувствовать.       Смазка выделяется сама по себе, независимо от его желания или нежелания. Тело готовится, пока разум отказывается принимать происходящее. От этого осознания стыд становится настолько острым, что попросту хочется вылезти из собственной кожи. Страх растекается холодом внутри раскалённого тела, и этот контраст делает каждую эмоцию острее и ярче.       Вчера вечером... Вчера вечером всё было иначе. Они сидели вместе, смеялись, обсуждали всё подряд, и никто не пытался сделать ему больно. В этом и заключалась проблема. Если бы кто-то сказал это с презрением или насмешкой, Сынмин смог бы разозлиться, оттолкнуть, найти причину ненавидеть. Но они говорили со спокойной уверенностью, даже не сомневаясь в том, что знают его лучше, чем он сам.       Слишком самостоятельный. Слишком упрямый. Точно не омега.       Он помнит, как стая говорила это, для них это просто тема среди множества других. Просто мнение. Просто уверенность в человеке, которого они видели каждый день. И Сынмин тогда тоже ничего не сказал, потому что даже себе не мог объяснить, почему эти слова задели сильнее, чем должны были.       Они не ждали омегу, потому что не видели в нём ничего, что с этим связывали. Они видели в его характере упрямство, привычку спорить до последнего, способность держаться когда другим тяжело. Они видели Сынмина и были уверены, что этого достаточно. А теперь ему кажется, что всё это может исчезнуть в одну секунду.

Стоит двери открыться.

Стоит кому-нибудь вдохнуть.

Стоит этому запаху покинуть пределы комнаты...

      Сынмин сверлит взглядом дверь и впервые за долгое время испытывает настоящий страх. Не перед течкой или изменениями собственного тела, а перед тем, что после этого люди, которых он любит, начнут смотреть на него иначе. Он слишком хорошо знает, как часто вторичный пол становится первым, что замечают в человеке. Знает, как быстро забота превращается в контроль, как легко желание помочь начинает означать право решать за другого.       Он не хочет становиться тем, кого будут оберегать вместо того, чтобы видеть. Не хочет осторожности в разговорах и этой внезапной мягкости в обращении. Не хочет замечать в чужих глазах сочувствие или стремление защитить его от всего на свете только потому, что теперь он омега.       Сынмин слишком долго доказывал, свою способность стоять рядом с ними на равных, поэтому не готов к тому, что однажды всё это окажется перечёркнуто биологией. Не хочет, чтобы окружающие смотрели на него и в первую очередь видели вторичный пол. Хочет, чтобы по-прежнему видели Сынмина. Настоящего Сынмина. Того самого, которого знают много лет.       Глаза снова предательски начинают щипать от подступающих слёз. Мысли становятся всё мрачнее, цепляются одна за другую, пока не превращаются в замкнутый круг. Если всё окажется именно так, как представил у себя в голове, он попросту сведёт счёт с жизнью, ведь его стая и есть вся его вселенная.       Новая волна жара заставляет крепче сжать одеяло. Время тянется мучительно медленно, Сынмин несколько раз проверяет статус доставки, хотя прекрасно понимает, что цифры не изменятся от количества взглядов. Часы продолжают отсчитывать минуты с прежним равнодушием, пока лихорадка становится тяжелее, перестаёт накатывать отдельными приступами и превращается в постоянное напряжение под кожей, от которого невозможно отвлечься даже на мгновение. Он пытается устроиться удобнее, меняет положение, переворачивается на бок, снова садится, но облегчения не находит. Каждое движение лишь сильнее напоминает о происходящем. Смазка уже пропитала всё под ним, обильно, постыдно и неостановимо.       Запах в комнате тоже меняется. Плотный, густой, с отчётливым привкусом на кончике языка при каждом вдохе – горький, тёмный и сладкий одновременно, насыщающий воздух феромонами которые предназначались для тех кто должен был их учуять и прийти.       Сынмин всё ещё не может привыкнуть к мысли, что собственное тело способно так легко его предать. Он всегда считал, что если однажды презентуется, то примет это спокойно. Какой бы ни оказалась его природа, она не сможет изменить его самого. И где-то глубоко внутри он по-прежнему в это верит, потому что знает: за одну ночь он не стал другим человеком.

Его мысли остаются его мыслями.

Его воспоминания – его воспоминаниями.

Его любовь к стае никуда не исчезает.

      Но проблема заключается не в нём. Проблема в том, что другие могут не увидеть этого сразу. В их стае есть не только спокойные и рассудительные гаммы, но и альфы, чьи инстинкты неизбежно должны реагировать на текущего омегу иначе, чем на любого другого члена стаи.

Он омега.

      Он плачет тихо, без всхлипов и рыданий, в темноте своей комнаты, уткнувшись лицом в колени. Они скатываются по щекам, впитываются в ткань одежды, а жар от них смешивается с температурой и мучительным жаром течки, превращаясь во что-то невыносимое. Во что-то слишком большое для одного человека. И злость нарастает на себя же, ведь внутри появляется желание просто перестать бороться, перестать держаться, перестать доказывать, что способен справиться один.

«...»

      К четырём часам жар поднимается настолько, что кожа кажется натянутой на кости, как мокрая бумага, готовая вот-вот порваться. Сынмин лежит поверх одеяла, каждое прикосновение превращается в странную смесь боли и... Удовольствия? Это оказывается гораздо хуже простой боли. Он пытается думать, пытается выстроить хоть какой-то план, но мысли расползаются, не задерживаясь в голове дольше нескольких секунд, ведь внутренний волк всё настойчивее скребётся наружу.

〔 Сынмин позови их. Они ведь рядом. Им можно доверять. Они часть этого. Это именно то для чего существует стая. Чтобы ты был в безопасности во время течки. Чтобы ни ты, ни я не были одни...〕

      Сынмин зажмуривается и сильнее вжимает подушку в лицо, будто пытается заглушить этот голос. Дышит прерывисто и срывается на хриплый крик. Это не его голос. Это голос волчьей омеги. Это феромоны, которые собственное тело выбрасывает в кровь, отравляя разум и заставляя желать каждого.

〔Сынмин, тебе больно. Мне больно. Нам больно. Ты ведь хочешь, чтобы они были рядом. Хочешь их запахи живые и настоящие. Хочешь их руки, их тепло, их феромоны.... Не сопротивляйся. Прими меня. Прими себя.〕

      Утыкаясь носом в толстовку, тут же чувствуется оставшийся на ткани запах Чонина – ладан, знакомый до мелочей. Сынмин цепляется за него так, словно находит нечто жизненно важное, и от этого становится только тяжелее, потому что где-то глубоко внутри понимает: волк прав. Он хочет, чтобы стая была рядом.       От осознания приходится резко отстраниться, обессиленно провести ладонью по лицу, попытаться вернуть злость, ухватиться за неё как за спасательный круг, но вместо неё приходит лишь усталость и тяжёлая пульсация меж бёдер, от которой невозможно отвлечься.       Он слышит, как внизу просыпается дом. Шаги. Голоса. Шум кофемашины. Тихий смех. Звук льющейся воды.       С губ срывается тихий стон, и глаза зажмуриваются ещё сильнее от осознания того, насколько сильно меняется восприятие. Он ощущает их запахи и... Феромоны? Морская соль растворяется на языке, глаза закатываются, и ему хочется...       На голову тут же натягивается одеяло, словно тонкий слой ткани способен остановить запахи, которые уже заполняют комнату до самого потолка. Блокаторы обязательно привезут. Нужно только дождаться. Ему остаётся лишь свернуться клубочком посреди кровати и прижать к себе плед, пропитанный знакомыми ароматом, и с ужасом понять, что тело одновременно боится этого момента и тянется к нему. Тянется с силой, которую больше невозможно отрицать.

〔Ты хочешь, чтобы они пришли. Хочешь, чтобы дверь открылась и в комнату вошла вся стая. Я хочу. Ты хочешь. Мы одно целое...〕

      Инстинкт и страх тянут в разные стороны. Уже не понять, кто из них побеждает. Тело постепенно забирает управление себе, оставляя разум беспомощным наблюдателем в собственной клетке из плоти, боли и непрекращающегося жара.

〔Твоё тело готово принять гамму. Твоё тело готово принять альфу. Твоё тело готово принять всех семерых. Сынмин, пожалуйста... Пожалуйста, перестань мучить нас и отдайся своим волкам...〕

      Дрожащие пальцы медленно скользят меж мокрых ягодиц, растирая по пульсирующим мышцам вязкую жидкость, вызывая тихий всхлип. Волчонок ведь прав... Палец без особых усилий погружается внутрь, а затем ещё один, и это ощущается... Неожиданно приятно. Стыд бьёт остро, окрашивая щёки в красный, но Сынмин толкает их до самого упора, ощущая раскалённое нутро и обилие смазки. Глаза зажмуриваются так сильно, что вспыхивают цветные пятна, и он изо всех сил пытается не думать о том, кем стал за эти несколько часов. Какая-то часть его существа откликается на происходящее слишком естественно, несмотря на весь ужас ситуации.       Омега в течке. Первая течка – самая интенсивная. Он читал об этом, знал теоретически, но между теорией и реальностью лежит пропасть размером с прежнюю жизнь, и сейчас она раскрывается под кожей вместе с каждым новым ощущением.       Низ живота сводит, возбуждённый член дёргается, а резкая волна заставояет захлебнуться воздухом и инстинктивно сжать простыни до боли. Та самая точка внутри, на которую он снова давит подушечками пальцев, пока тело реагирует голодом – острым и требовательным желанием. Его тянет к теплу, к близости, к тем, кто мог бы заполнить его изнутри...

〔Позови… Позови их. Они помогут тебе. Нам.〕

      Сгибаясь пополам, лоб упирается в колени, а дыхание срывается в рваный стон, ведь тело само не выдерживает собственного состояния. Пальцы двигаются хаотично, бёдра сводит в напряжении, а внутри всё сжимается.

〔Наши гаммы заполнят тебя, Сынмин. Наши альфы возьмут тебя. Позволь им оказаться рядом...〕

      Меж ягодиц и пальцев растекается смазка, влажность становится уже постоянной и почти привычной. И вместе с этим мальчишка чувствует, как что-то трескается – не до конца, но достаточно, чтобы появилось ощущение потери контроля. Стыд и возбуждение сталкиваются в обоюдному желании.       Он хотел. Хотел их по-настоящему. Прямо здесь. Прямо сейчас. Со всей своей конкретностью которую обеспечивала биология омеги в первую течку. Хотел их присутствия, их тепла, их рук, их запахов которые заполнили бы комнату и вытеснили этот ужасный, одинокий жар, сжигающий внутри.       — Пожалуйста… — Шёпот в подушку звучит как мольба, обращённая сразу ко всем. Рука двигается хаотично, лишь бы попасть по простате, а пот стекает по вискам смешиваясь со слезами. — Пожалуйста… Пожалуйста… Пожалуйста…       Чего конкретно он просил, и сам до конца не понимал.       Чтобы это прекратилось? Чтобы они всё-таки пришли? Чтобы он никогда не получил вторичный пол? Чтобы наконец-то содрогнулся в экстазе?       Противоречия наслаиваются друг на друга, складываясь в хрупкую конструкцию, которая с самого начала обречена на разрушение под собственным весом. Запах в комнате с каждым толчком становится невыносимее – тёмный шоколад заполняет каждый сантиметр пространства, насыщенный до такой степени, что Сынмин буквально ощущает его на языке – сладкую горечь, оседающую на нёбе и в дыхании.       Он никогда не думал, что сможет чувствовать собственные феромоны. Раньше у него не было этого опыта, не было той самой точки отсчёта. Теперь же это везде: в воздухе, в тканях, в дыхании, на коже. Замкнутый круг, который только усиливает сам себя, раз за разом поднимая интенсивность и всхлипы удовольствия.       Собственное тело становится клеткой. От этого всё запутывается ещё сильнее: если дверь ещё можно не открыть, то от себя спрятаться некуда.

***

      Минхо лениво споласкивает кружку и вполуха слушает, как воодушевлённо Джисон пересказывает сон про необитаемый остров, словно пережил это приключение наяву.       — Говорю вам, это был очень серьёзный вопрос выживания!       — Ты во сне воевал с чайкой за половину ананаса... — Чанбин тут же подкалывает и ржёт в кулак.       — Она первая начала! — Гамма скрещивает руки на груди недовольно надувает и без того пухлые губы, вызывая новую волну смеха.       Дом живёт привычным шумом, голоса накладываются друг на друга, перебивают, спорят и снова сходятся в общий разговор. Пахнет кофе, свежестью порошка после утренней стирки и феромонами стаи – знакомыми настолько, что давно перестали быть заметными. Сейчас всё вокруг ощущается правильным и спокойным. Наверху спит Сынмин, после последних дней ему наконец становится лучше; одна мысль об этом оставляет в груди тихое, тёплое удовлетворение. Джисон продолжает доказывать, что чайка была тем ещё агрессором, Хёнджин требует признать его главным архитектором островных построек, и Минхо даже усмехается про себя, позволяя этим глупым разговорам утянуть всё внимание.       Именно поэтому сначала странность, мелькнувшая где-то на периферии восприятия, не привлекает внимания.       Что-то вновь касается обоняния и исчезает так быстро, что отвлекаться на это кажется бессмысленно. Но спустя несколько секунд ощущение повторяется, возвращаясь с двойной силой. Минхо хмурится и делает вдох уже осознанно – горький шоколад – терпкий, густой, вовсе не похож на сладость или десертный аромат, а... Это ощущается глубокой насыщенной горечью, от которой неожиданно пересыхает во рту. Альфа замирает, пытаясь понять, откуда это взялось среди привычных ароматов дома, и в этот момент внутренний волк резко приходит в движение, будто под основанием черепа проворачивается давно заржавевший механизм, который не должен был проснуться так внезапно. Сердце тяжело ударяется о рёбра.       Ноздри непроизвольно расширяются, захватывая ещё один глубокий вдох, пока мышцы плеч напрягаются раньше, чем сознание успевает найти причину. Волк поднимает голову мгновенно, словно всё время после тура он ждал именно этого момента, и именно этого запаха.       Минхо прикрывает глаза и делает ещё один очень глубокий вдох полной грудью, сразу же жалея об этом. Шоколад становится в разы плотнее, оседает на языке тёрпкостью, проникает глубже лёгких и собственных мыслей, превращаясь во что-то пугающе осязаемое. Кружка выскальзывает из пальцев с неприятным звоном ударясь о раковину. Разговоры тут же обрываются.       — Минхо-Хён? — Тревожный голос Феликса доносится словно издалека.       — Минхо? — Крис растерянно поднимается со своего места.       Минхо не отвечает, упираясь руками в раковину. Ноги становятся ватными, каждый вдох даётся с трудом. Воздух кажется тяжёлым и горячим, оседает в лёгких вязкой духотой, не позволяя толком собраться с мыслями. Сердце заходится всё быстрее, отдаваясь в ушах тупыми гулом. Под кожей разливается настоящее напряжение, от которого сводит мышцы и инстинктивно хочется искать только источник, чтобы убедиться, что он попросту не сошёл с ума. Феромон заполняет голову полностью, вытесняя всё остальное.

      Омега... Омега. Омега!

      Тело бросает в крупную дрожь, ведь такого вторичного пола рядом попросту не может быть, даже случайно. Волчонок срывается на раздражённое рычание, чувствуя в этом запахе что-то до боли родное. Слишком знакомое. Будто аромат принадлежит не чужому омеге, а кому-то, чьё присутствие давно стало частью каждого дня.       А что если... Сынмин... Сынмин. Сынмин..?       Сердце встаёт комом в глотке. Их слишком собранный. Слишком упрямый. Тот самый человек, которого никто из стаи никогда не мог представить омегой. Все разговоры, шутки, бесконечные догадки рассыпаются в одно мгновение. Запах не может лгать. Не может принадлежать кому-то другому. И тогда внезапно становятся понятны десятки вещей, раньше казавшихся странными и незначительными: Сынмин, всё чаще державшийся в стороне; Сынмин, за которым взгляд цеплялся дольше положенного; Сынмин, к которому тянуло с необъяснимым упорством, словно рядом с ним всегда находилось что-то важное. Волк внутри узнал его сущность раньше, задолго до того, как разум оказался готов принять эту правду.       Минхо впивается пальцами в край столешницы так сильно, что начинают ныть суставы. Мир на мгновение качается перед глазами и его зрачки расползаются по радужке густой чернотой, оставляя по краю лишь тонкий золотой ободок. Дерево жалобно скрипит под сильной хваткой, пока колени предательски подводят, а Чонин оказывается рядом, подхватывая за локоть.       — Хён, что случилось? Ты в порядке?       — Не трогай меня. — Минхо резко выдёргивает руку, и собственный голос царапает слух непривычной грубостью. В груди вибрирует предупреждающее рычание, которое удаётся подавить лишь в последний момент. Это ведь его младший альфа... — Прости.       Чонин поджимает губы и отступает. В носу неприятно щиплет, а в груди оседает тяжёлое недоумение. Чан же молча наблюдает за происходящим, всё сильнее хмуря брови.       Минхо разворачивается к двери на ватных ногах, пока за спиной остаются вопросы, встревоженные взгляды и оклики. Однако всё это захлёбывается под напором чужого феромона. С каждым шагом к лестнице запах становится сильнее. Он оседает на коже, забивается в лёгкие, проникает под рёбра, вытесняя всё остальное. Человеческая часть ещё цепляется за остатки контроля, лихорадочно напоминая себе, что наверху Сынмин – испуганный, растерянный, тот, кому сейчас нужна помощь, а не альфа, теряющий голову от собственного инстинкта. Только волка уже не интересуют доводы разума, в груди нарастает тяжёлое давление. Челюсти сводит напряжением, зубы непроизвольно стискиваются, а под кожей перекатывается сила, заставляя мышцы напрягаться всё сильнее с каждым шагом. Каждая клетка организма требует сократить расстояние и наконец-то найти источник этого запаха. Найти того, кого они уже признали своим омегой.       Перед комнатой Сынмина Минхо даже не останавливается. Ладонь впивается в ручку, и этого хватает, чтобы остатки контроля треснули. Из-под двери течёт размытое золото, густое и тягучее, пропитанное запахом шоколада. Оно накрывает мгновенно, заполняя собой всё пространство. Пальцы дрожат, вдоль позвоночника пробегает судорога, мышцы шеи болезненно натягиваются, под кожей проступают вздувшиеся вены. Сердце колотится так сильно, что удары отдаются по всему телу, а каждый вдох лишь глубже погружает в этот аромат.       — Минни... — С выдохом закрывая глаза, он стискивает ручку до побелевших костяшек, а затем дёргает её на себя. Заперто. Голос звучит хрипло, надломленно, но в нём всё ещё слышится просьба, а не приказ. — Сынмин, открой.       Тишина в ответ и только головокружительный запах. Только этот чёртов шоколад. Минхо сглатывает – во рту сухо, язык прилипает к нёбу. Взгляд мутнеет, края мира теряют свою чёткость, а контроль трещит сразу по всем швам.       Кулак с грохотом врезается в дверь, дерево отвечает глухой вибрацией. Этого оказывается достаточно, чтобы волк окончательно сорвался с цепи. Из груди поднимается низкий рык, от которого напрягаются связки, а пальцы впиваются в ручку так сильно, что металл скрипит под хваткой. Во рту медленно скапливается слюна – реакция, от которой становится только хуже и опаснее. Для двоих.       — Открой. — Голос ломается, проседает до низкого, звериного рыка, в котором уже нет ни намёка на просьбу. Кулак снова врезается в дверь. Петли жалобно дребезжат под ударами. — Открой эту чёртову дверь, Сынмин!