Дождь над полумесяцем в свете нелюбви

Нож и вилка были посередине. Султанша могла его убить при желании. Убить с той лёгкостью, с которой жила после беды, которую принесла. Несколько минут тишины несчастьем не гримели. Золотые украшения на стаканах и подстилке под столик ничего не вызывали. Как и жизнь сама по себе. И в этом, достаточно отдалённом, 1653. Кто-то ещё умер. Неважный, далёкий, знакомый. Горе не охватывало этот дворец словно. Мрамору всегда было одинаково холодно, но стены... тогда их и не помыли перед тем, как открыть двери той комнатки, где он оставался. Мысли рассыпались ещё быстрее теперь, когда услышал несколько тихих слов верного аги валиде. Если эта устрашающая тень сбоку ею оставалась. Мехмед давно не знал как к ней обращаться и как вести себя рядом. Коснулся собственного запястья и ощутил как ускорился пульс. Только из-за того с кем быть рядом приходилось. - Прошу, попробуй. - указала на очередное блюдо, что он любил раньше. - Вот бы дождь начался. Дождь, который бы смог смыть все "знания" обо мне. - достаточно громко молвил, взяв нож. Родство уже совсем не успокаивало. Ничуть. Как бы ни было, муж тоже становился родным, но отца она убила. Не совсем его руками, но при нём. Перед самым носом. Проучить будто намеревалась не лишь старшую Валиде, а и его. В тот месяц, когда что-то внутри него неспокойно билось как захваченная акулой меньшая рыба в тёмном чреве. - Возобнови силы, новое письмо пришло. - От любимых возможных любовников? - колко и неожиданно спросил, только холода не хватало голосу. - Нам всем помогает эта возможность, когда вспомнишь ради чего всё началось. Корни не вырвать, даже когда человека переносит как зёрнышко на новые земли. - Будто остаться верным человеку непросто. Кесем Султан всегда могла, как бы не казалось сбоку. Действовать через правителей, защищать их и любить - большие шаги, которым ещё и мешал ветер предательства, что не стал достаточно сильным... Если она была плохой, почему тогда любила меня? - спросил, смотря в тёмные глаза, которые с трудом не поглащали и сына. Быть может, вовсе и не родного в её восприятии. Разве сделает родная валиде так своей душе, смыслу существования? Не замолчала. Что-то продолжала о говорить о том, что не имела выбора, а выход был только в проявлении жестокости. Но Мехмед уже не слушал. Не слышал. Отошёл к окну и посмотрел на начинающийся дождик. Он начинался как только был вправду нужен, хотя бы он. Ушёл, одним взглядом приказав не плестись за ним. И так за плечами всегда свои стражники, что защищат при надобности. Будто кто сумеет защитить уже от чего-либо. - Если она была бы плохой, не любила бы. Разве нет? - спросил больную сестричку, страдающую от насморка и нехватки воздуха. Бейхан Султан второй месяц страдала от таких неожиданностей. В любой из дней всё начиналось хорошо, день обещал быть добрым, но после её дыхание вновь перерывалось. Гевхерхан и Атике, отданные на ферму в лесу, не были им забыты. А Фатьма оставалась лишь в сердце. Его сердце. Валиде даже не застыла, ни на миг, словно не она потеряла дочь, а только чужие дети свою сестру. Повелитель остался один, из-за неё. И старшая Атике Султан, а може и Кая, казались ему светом, что мог заменить свет нелюбви от полумесяца, которые тянулся к тёмному и дождливому небу. Темнеющему ещё сильнее. Он смотрел сквозь железные звёздочки на капли, мчащиеся к земли. И они спешили. Так же, как когда-то спешила его милосердная бабушка на помощь народу. Тогда спящему народу. Рассыпавшегося в том сне, что стоил жизни Валиде Кесем Султан. Единственной настоящей валиде с тёплым сердцем, даже после того как несчастья уменьшили его. Оставалось тёплым и не покрылось паутиной ужасающей безжалостности.