Пожелаешь как, повернёшь солнце к себе

Конец 11 года после потери всякой веры в людей, перед ним появилась сдержанная девушка. Гюльнуш, так её представила калфа, недавно позволившая выйти из-за перегородки хорошей хатун. Той, в которой должно быть уже его излечение от траура. Когда оно представлялось возможным в этом мире. В этом не мог быть уверенным, ведь казалось, что и конец жизни его будет почти как у бабушки. Даже когда засмотрелся на красивую девушку, имя которой напоминало, что Кесем Султан не была для империи Хатидже и Махпейкер. Рабия Эметуллах Гюльнуш сильно отличалась хотя бы этим, да и Крит находился достаточно далеко от Кефалонии, она не станет заменой. К тому же... нежности в глазах было куда меньше сдержанности. Как и должно было быть. - Где мой слуга? - спросил, вдруг забыв имя самого доверенного. Никто не ответил, будто девушки не услышали. Когда всегда слышали его, засматриваясь и не позволяя себе слишко много. Он пытался вспомнить имя как можно скорее, но не мог. Позвал одну из девушек, но подошла ближе только она. Рабия. Будущая госпожа, что понял по тому как она держалась перед ним - без капли страха, целомудренно сдержанно и без готовности умереть за него. Будто была послана вернуть к жизни и найти свою осознанность в единении с ним. Ещё и послана... Нет, так далеко он не станет заходить. Если и так, проявится само, позже. - Когда правильно поняла, он в саду. Ожидает Вашего выхода, только то имя... Лав-... - Рабия запнулась, так как не запомнила его вовсе из-за непростого произношения. - Лиарий. - исправил, сразу и не поняв как сделал это. - От инструмента и давнего греческого... либра. Знаешь? - поинтересовался, вдруг подумав, что не должна была девушка забыть родной язык. - Древнегреческий знала только моя бабушка, а её убила одна весть о случившемся. Когда меня забрали. Немного раньше. - поведала, сильнее сжавшись и ниже склонившись. От воспоминаний о потерях кожей пробегали мурашки. Недобрые, от которых хотелось сбежать как можно дальше. - Мне не счастливится с прекрасным языком, что бабушка оставила на память. И слово лишь одно осталось, лишь одно. Вокруг весь мир когда-то стал мне μαύρο мавро. Она застыла, такое произношение уже слышала. Показалось, правда. Более чем уверена в этом, Кесем Султан вдалеке только видела, не то чтобы слышать её греческий. Но вдруг всё же слышала и забыла о том, а может и вовсе так тихо слышала, что уже своему острому ощущению доверилась. - Произношение у Вас довольно чуткое, подвластны греческому. - Но не он мне. - усмехнулся с некой горечью молодой человек, так как не позволил бы никому учить себя тому самому языку. Никому после. Никому далёкому. И решиться на это даже не надеялся в будущем, как бы то не заблистало под солнечными лучами нового солнца - Валиде Султан вовсе не помогает в этом, но народ так благоволит ей. - осторожно начала, боясь сказать что-то лишнее. - Доброта напускная попытка заставить молчать остатки совести. Когда и они остались ещё, спустя столько времени, столько лет... - Помощи казакам. Опасная смесь... Он только хмыкнул. Ещё давно сам говорил об этом, но услышали лишь остроту слов, а не их самих. В молчании тоже ничего не нашли странного. Пусть и повелитель не должен молчать. Как и обязан любить и уважать валиде. Если любовь ещё где-то теплилась, может быть, от уважения ни зёрнышка не осталось. И в том виновата исключительно Турхан Султан, прославившаяся в столице "доброй" Надеждой. Отдав лишь правление тому, в ком было что-то от Кушчу Мехмеда, она и надеждой не осталась. Одно бессмысленное слово. Сотрясение воздуха впустую. - Ты права. Время урезать всякую опасную помощь давно настало. И плату валиде. - уважением не было это слово, лишь сухим статусом, что не был оспоримым. - Жалованье асилик не стоит одновременно урезать с помощью тем чужакам подлым. - первый совет показался молодому султану вполне мудрым. В Рабии он уже нашёл то, чего не хватало годами. Целомудрие, под которым хотелось преклониться. Близкое к тому, которого уже не найти в мире, цвета которого сдавались выцветшими фиолетовым и голубым. Теми, что окружили старшую Валиде за несколько месяцев до конца человечности. Так ощущалось то. Кратким жестом позволил уйти хатун, стоящим у двери. В этих комнатах долго оставаться не собирался. Даже когда и сложно будет после объясниться перед... той женщиной, что когда-то играла в ангела. Ведь и правда так было, не чувствовал никогда любви, которую заслуживал. Даже будучи единственным любимым ребёнком её, будущей самой жестокой Валиде Султан. Султан Мурад не заслужил своего прозвища, когда думать о большем чем лёгкая злость и большая обида. - Садись на подушку поближе. - отдал приказ, но больше просьбы в нём ощутить могла Эметуллах. Повиновалась, не ощущая земли под ногами. Не от волнения, от мыслей и попыток вспомнить. Откуда ей пришлось знакомым произношение и что-то ещё... еле уловимое, но очень важное. - Не греческий покорять может, а изменённый турецкий лучше? - осмелилась предположить, чуть приподняв голову. Она слышала уже от пекаря гаремной кухни этот турецкий от греков, в котором было так много "с" и немного сломленным слов. Неправильность только будто жизнь возвращала привычному языку. О ветре сказала несколько слов на греческом, но прозвучали они так просто, что он точно запомнил. И надолго. - Ты спешишь, но не вызываешь раздражения. - признался, протягивая руку для первого касания. Близости хотелось, но настоящей. Нетронутой никакими правилами или чем-либо ещё. Забытой всеми, кому было приказано следить за успехами хатун. - Ваша честность о многом говорит. - на похвалу было похоже, но не она открыто полетела стрелой в правителя. Только чем он правил думать сил не осталось. Его путь был словно улицой, из которой никуда не выйти, но и не освободиться от неё. Будто Мехмеда приговорили быть пленником улицы Сомнений. Недоверие даже так не беспокоило, так как давно поселилось у сердца. У самого сердца, которое ещё оставалось детским тогда. - Влюблённость тебя посещала уже? - спросил так неожиданно, она резко открыла глаза. - Простите, разве это не личное? - дерзость, за которую она не была готова платить, как и он был готов пропустить её. Словно только о честности слова разверзли воздух между ними. Девушка была права, от боли отвлечься были и более дозволенные шаги. Вот лишь он не спешил их делать, чего-то опасаясь. И теперь. Словно за ним так и следили две пары глаз, но одна дарила приятное понимание, нужен именно он. Валиде когда говорила и давала всем видом понять совершенно не то. Он помнил эти взгляды со своих пяти, так как раньше не обращал внимания на такие необычайности как отсутствие материнской любви без великих ожиданий, лишь от родства. Того самого, за которое стыдно перед Творцом перед каждой молитвой и когда она длится. Почти не говорили более, но провели вместе ещё далеко не один час. Иногда взгляды встречались, тогда становилось теплее и спокойнее. Попрощались на греческом, что было тоже довольно просто. Лишь тишина после начала давить виной - позволил кому-то коснуться почти затянувшейся раны через язык. Только их тайный язык, в котором и любви было четыре вида, а то и семь. И агапэ была ему самой понятной, уже познанной.