Глава 84. С чем мы вынуждены жить

Эти убийства потрясли спокойный, благоустроенный город Цинхэ и в одночасье сделали одного ребёнка самым богатым сиротой в стране. Пока власти ломали голову над случившейся трагедией, боковые ветви семьи Ши приняли братьев к себе. Мотив, очевидно, заключался в ограблении, но... семейное золото осталось нетронутым. Так что же произошло?.. И лишь Ши Уду знал правду. Взрослых вокруг озадачивает поведение мальчика, ставшего свидетелем подобного ужаса: он совершенно не выглядит задетым происшедшим, он даже не плачет; Ши Уду сосредоточен только на заботе о сестре и учёбе, суетится над младшенькой, как курица-наседка! Во время одного из приёмов пищи (он все никак не мог уговорить Ши Цинсюань съесть овощи) Ши Уду вдруг выцепил из разговоров взрослых единственное имя. Ши Цзянь. Одного упоминания этого имени хватает, чтобы он замер. — ...Что с ним? — ...Мы отправили ему весть в Ланьлин, — объясняет хозяйка дома, его дальняя кузина. — Он будет здесь в течение недели. — Зачем? Его тон отталкивает: мальчик, которому нет и одиннадцати, не должен так разговаривать со взрослыми. Он никогда не бывает груб, но ведёт себя так, будто считает их своими ровесниками. — Похороны уже были. Теперь он здесь не нужен. — Я уверена, он бы приехал, если бы вести дошли до него вовремя… — Мне всё равно, что его не было, — холодно поясняет Ши Уду и повторяет: — Зачем он нам здесь нужен? — Теперь он глава клана, — она мягко улыбается ему. Ши Уду слишком мал, родители наверняка не успели объяснить правила наследования, да и кто вообще мог предвидеть необходимость такого разговора с десятилетним сыном? — А вам двоим нужен опекун… — Он не глава клана, и нам не нужен опекун. Хозяин дома с любопытством бросает на него взгляд. — Тогда кто же глава? И кто, по-твоему, будет о вас заботиться? Маленький Ши Уду смотрит ему прямо в глаза с пугающей твёрдостью. — Я Глава Клана. Я о нас позабочусь. И, конечно же, никто не воспринял его всерьёз. По крайней мере, тогда. — ЭЙ! Через несколько часов старший двоюродный брат Ши отползает обратно к краю своей спальни, вытянув руки перед собой. — Что ты ДЕЛАЕШЬ, урод...! Его слова обрываются, когда ботинок придавливает ему горло. Ши Уду, может, и моложе, и меньше… …но почему-то внушает ужас. — Точно, — соглашается младший, глядя на него тусклым, бесчувственным взглядом. — Я урод. Кто знает, на что я способен. — Он сильнее надавливает на чужую трахею, и его двоюродный брат бледнеет, задыхаясь. — Так что тебе лучше дать мне, что я хочу. — Ч-что?! Он наклоняется ближе, его глаза холодны, как лёд. Его двоюродный брат всегда был задирой, ему нравилось вселять страх в других, особенно когда он сам чувствовал себя неуверенно. Но ещё он был единственным, кто открыто называл дядю Ши Уду убийцей. — Ты расскажешь мне всё, что знаешь о Ли Сяотуне. Вскоре после этого он оказывается в последнем месте, где должен оказаться ребёнок: в городской тюрьме. Сначала охранники не хотят его впускать, даже когда он делает вид, что шмыгает носом, и придумывает какую-то ложь про визит к отцу. (Не особо удачная ложь, учитывая качество его одежды и сапфировые серьги в ушах.) Но как бы странно ни было для ребёнка выдвигать такую просьбу — золото есть золото, и неважно, из чьего оно пришло кармана. И так Ши Уду узнает несчастливую историю одного из трех братьев. Клан Ши издавна заправлял этими землями, род был богат и обширен, а корабельное дело и торговля процветали под их началом. Но среди них никогда не было заклинателей, и дед Ши Уду твёрдо решил изменить это. У него было трое сыновей: старший, Ши Вэйюань, мог взять на себя управление семейным делом, а двух младших сыновей, Ши Цзяня и Ши Минъюя, отправили в Ланьлин учиться у известного мастера. Старик надеялся, что, завершив обучение, один из них вернётся в Цинхэ и сможет основать здесь секту заклинателей с именем Ши. Оба брата изо всех сил старались проявить себя, но ни один из них не смог превзойти своего шисюна — молодого заклинателя, уроженца города Ланьлин, — низкого происхождения, но, как говорили, гения. Ли Сяотуна. Городская тюрьма Цинхэ находится глубоко под землёй. Здесь сыро и холодно, единственная компания — крысы, снующие по полу. Большинство заключённых стонут и умоляют, когда Ши Уду проходит мимо. Кто-то просит еды. Кто-то — чтобы он поднёс фонарь чуть поближе. Некоторые умоляют его сказать им хоть слово. Но самая дальняя камера... …там тихо, как в могиле. И, возможно, если бы Ши Уду был обычным ребёнком, он бы испугался. Но он уже много раз убеждался, что в жизни есть вещи гораздо хуже чудовищ в темноте. Звяк! Фонарь опускается на пол, поднимая облачко пыли, и заключённый внутри поднимает глаза. На него смотрит мальчик. Совсем молодой, даже ещё не подросток, но эти глаза кажутся ему знакомыми. Их цвет, да (пронзительный оттенок синего), но ещё больше — их выражение. Болезненное. Жесткое. Как у заключённых в соседних камерах. Как у него самого. Он хватается за решётку, уставившись на пленника сверху вниз. — Ты Ли Сяотун? Заключённый оглядывает его с ног до головы, прижав одно колено к груди. Сейчас он бледный и тощий, как и следовало ожидать от человека, проведшего последние пятнадцать лет в клетке глубоко под землёй. Но когда-то он был красив. С ясными тёмными глазами и ещё более тёмными волосами. Черты лица — одновременно резкие и изящные. Раньше его называли «Чёрным нефритом Ланьлин» и почитали за красоту и силу. Теперь это лицо испорчено длинным глубоким шрамом. Он тянется от подбородка до виска, лишив его правый глаз цвета и зрения. Оставшийся глаз безучастно устремлён вперёд. — А кто спрашивает? Мальчик чуть крепче сжимает решётку. — Меня зовут Ши Уду. Вы знали братьев моего отца. В глазах Ли Сяотуна на мгновение мелькает узнавание. Теперь сходство кажется ему ещё более очевидным. — ...Сынок Вэйюаня, — бормочет он, и его губы искривляются в неровной горькой улыбке. — Лучше иди домой. Папочка расстроится, если узнает, с кем ты якшаешься. Любой другой ребёнок на его месте повелся бы, отстаивая свое право называться тем, кем он пока не был, — взрослым. Вместо этого Ши Уду холодно отвечает: — Мой отец мёртв. Ли Сяотун замолкает, не переставая улыбаться и не предлагая соболезнований. — ...И зачем ты пришёл ко мне, старику? — тянет он, положив подбородок на колено. — Потому что я верю тебе. Заклинатель замолкает, его взгляд становится острым. — Ты ничего не выиграл от убийства моего дяди. В тот день он потерял всё. Своё будущее во главе секты. Свободу. И Ши Уду подозревает, судя по слухам о близости Ли Сяотуна и Ши Минъюя, что он лишился чего-то ещё более ценного. — Будь история правдива, у тебя не осталось бы этого, — Ши Уду указывает на изуродовавший его лицо шрам. Сложно получить такую рану, убив человека во сне. Нет, во всей этой истории был другой участник, отлично нажившийся на участи Ши Минъюаня. И это был Ши Цзянь. Который прошёл путь от третьего по рангу ученика в своей секте до самого старшего. И из одного из трёх наследников семьи Ши стал одним из двух. — ...И кому какое дело, веришь ты мне или нет? — спрашивает Ли Сяотун, прищурив глаза и глядя с недоверием. К этому моменту он настолько отдалился от человеческой доброты, что не доверяет даже словам ребёнка. — Потому что это значит, что я готов вытащить тебя отсюда. Семья Ши богата и влиятельна — безусловно, самая могущественная в городе. Возможно, и во всей стране. С момента прихода к власти генерала Пэя Королевство Сюли не теряло своих позиций. Сюли стало самым стабильным и долговечным государством в новейшей истории. Но когда генерал сломал свой меч, отказавшись принять политическую власть после предательства своего короля, народ больше никогда не уважал “верхушку” так, как раньше. Теперь нити власти держат в руках богатые семьи. И ни одна из них не может и близко сравниться по богатству и влиянию с его собственной. Даже в его возрасте добиться освобождения заключённого — не такая уж сложная задача. — И почему ты готов это сделать? Потому что они хотят одного и того же. Потому что, когда мать Ши Уду лежала мёртвой на полу, те люди были готовы рискнуть свободой и награбленным чтобы убить его и Ши Цинсюаня. Обычным ворам не нужны были бы их головы. Особо паскудные могли разве что продать их, если бы взяли живьём. Но они вели себя так, будто им просто необходимо было убить младших Ши. И они забили его мать до смерти даже после того, как она сказала им, где золото. Для этого может быть только одна причина. Если бы бандиты преуспели в тот день, на свете остался бы единственный представитель главной ветви семьи Ши. Человек, который унаследовал бы самое большое состояние в городе — да что там, во всей стране. Его дядя, Ши Цзянь. Его дядя, которому отец Ши Уду никогда не доверял. Который был там в тот день. — Мой дядя едет в город, — тихо объясняет он. — Когда он приедет... Ли Сяотун, очевидно, никогда не смотрел на мир и людей в нём с теплотой и верой в лучшее, но даже ему становится не по себе от холодного голоса ребёнка перед ним: — ...Я хочу, чтобы ты его убил. Хэ Сюань прислоняется к стене коридора тюрьмы, разглядывая спину мальчика. Она прямая, а плечи расправлены; он не жалеет и не колеблется. И этот ребёнок вырастет в мужчину, презирающего Хэ Сюаня за желание отомстить. Было ли всё это обычным лицемерием? Может, взрослый Ши Уду так исходил ядом, потому что не считал их ситуации похожими? Или потому что винил Хэ Сюаня, выбравшего своей целью невиновную Ши Цинсюань? Воспоминание снова сменяются, унося их в ночь смерти Ши Цзяня, и ответ становится очевиден. Ли Сяотун наклоняет голову набок, в одной руке у него скручен чёрный хлыст, а в другой зажат нож. Скрип... Ши Уду сидит на диване в дальнем углу комнаты, накинув на плечи одеяло. Холодно... Но ему теперь всегда холодно. Скрип... Над ними, привязанный к несущей балке, висит Ши Цзянь. Висит и медленно прокручивается. Руки связаны за спиной. Эти верёвки будут перерезаны к утру, когда его «найдут». Люди, конечно же, увидят раны на его теле. Следы пыток. Но золото есть золото, власть есть власть, и они не будут задавать вопросов. В любом случае, когда петли веревки были накинуты на него, он был ещё жив. Ши Уду знает. Он стоял на том же месте, где остыло тело его матери, когда выбил ногой табуретку из-под ног дяди. Ши Уду смотрел, пока тело не перестало трепыхаться. — Ну, — Ли Сяотун с грохотом бросает нож на стол, шатаясь и неуверенно направляясь к столу, чтобы налить себе выпивку. — Не знаю, как ты, а я чувствую себя лучше. Он чуть ли не предлагает стаканчик своему сообщнику, но... Десятилетка может заказать политическое убийство, однако крепкие напитки — это уже перебор. Ши Уду плотнее укутывается одеялом, его глаза пусты. — Почему я должен чувствовать себя лучше? — безэмоционально спрашивает он. — Человек, убивший твоих родителей, мёртв. Ли Сяотун наливает себе стакан, растягивается на диване напротив, закинув ноги на подлокотник, крутит стакан между пальцами и делает глоток. Дорогое пойло. — Знаешь, я заслуживаю хоть немного признания, — говорит он и с грохотом бросает кнут на пол. — Пятнадцать лет в клетке, пока он мог тренироваться сколько душе угодно... а я всё равно разделал его, как свинью. — Он улыбается и делает ещё один долгий глоток. — Ты, конечно, дерьмовая публика, но кто может тебя винить? Ши Уду не отвечает, его взгляд задерживается на сапогах дяди. С них капли крови падают на пол. — Но, но... это важное "но", — Ли Сяотун указывает на него бокалом, поднимая один палец, — я отдам тебе должное: большинство несправедливо обиженных сирот ждут хотя бы до пятнадцати, прежде чем мстить. Пылкость юности и всё такое. Он наклоняет бокал к себе и за несколько глотков допивает оставшееся вино. — Но ты опередил всех. Молодец, чемпион. Тогда мальчик наконец отводит взгляд от ботинок дяди и смотрит на Ли Сяотуна. — Я не мстил. Заклинатель недоверчиво фыркает и роняет пустой бокал на пол. Тот с глухим стуком приземляется на ковёр и переворачивается на бок. — Говорит маленький урод, который очень уж хотел добить дядю лично. Ши Уду не отвечает на эту шпильку: ему всё равно. — Я глава этой семьи, — он пожимает плечами, — это была моя обязанность. — Ммм... но если это не было местью, то зачем вообще его убивать? И именно в этом заключается главное различие между обладателем этого воспоминания и человеком, наблюдающим за ним. — ... Ледяные глаза вновь обращаются к висящему над головой трупу — и в них нет ни раскаяния, ни жалости. Но и удовлетворения в них тоже не видно. После того, что натворил Ши Цзянь, Ши Уду ни за что не позволил бы ему возглавить семью. Ни за что не согласился бы называть его «отцом». Ши Цзянь убил его родителей. Уничтожил последние обрывки детства, которые остались у его племянника. Ши Уду не позволил бы ему в обмен на это обрести желанные богатство и власть. Это семья Ши Уду. Золото Ши Уду. Он никому бы не позволил его забрать. Но не это было основной причиной. — Он представлял угрозу. Не политическую: у Ши Цзяня не было собственных детей, и как только Ши Уду достиг бы совершеннолетия, ему пришлось бы уступить место. Если бы это было единственной проблемой, Ши Уду было бы всё равно. Он мог бы просто взять часть золота, Ши Цинсюаня и начать всё сначала где-нибудь в другом месте. Их богатство таково, что даже небольшая его часть обеспечила бы им безбедную жизнь. Но никакие деньги не купили бы младшим Ши безопасность. Ведь Ши Цзянь был на пиру в тот день, когда Преподобный Пустых Слов предъявил свои права на Ши Цинсюаня. Он знал правду. Он знал, кто скрывается под именем «Минся». Что у Ши Уду нет никакой сестры. Куда бы они ни ушли, он мог бы раскрыть их секрет. У него был мотив для этого. Он уже не раз доказал, что готов убить членов собственной семьи. Мир до сих пор не был к Ши Уду милосерден, у него нет причин рассчитывать на снисхождение. И нет причин проявлять его. Но он не любит убивать. Ему не нравится вид крови. Он не любит страшных вещей. Он по-прежнему боится, пусть и забыл, как проявлять этот страх. — ...Ты хочешь сказать, что тебе не стало ни капельки легче, когда ты с ним рассчитался? Ши Уду снова обращает на него взгляд, плотнее прижав к себе одеяло. — Нет. — Его пальцы сжимают край одеяла, суставы белеют. И его ответ так прост, что ему удаётся пробить бесчисленные слои недоверия, горечи и равнодушия: — Моя мама огорчилась бы, если бы узнала, что я сделал. Ли Сяотун уставился на него, широко раскрыв глаза. Родители Ши Уду по-прежнему мертвы. Единственное отличие сейчас в том, что его сестра в безопасности. Он не сожалеет о том, что сделал. Не испытывает никаких угрызений совести за то, что лишил жизни убийцу. Но ему не стало от этого легче, и он по-прежнему боится. Ему всегда будет страшно. Ли Сяотун мог уйти той ночью. Оставить Цинхэ, Сюли и семью Ши позади и никогда не оглядываться. Но... Моя мама огорчилась бы, если бы узнала, что я сделал. После этих слов он вдруг увидел в стоящем перед ним мальчике того разбитого, испуганного ребенка, которым тот и был. И после того как тела были похоронены вместе с семейными тайнами, он решил остаться, взяв на себя роль «опекуна». Хотя он мало участвовал в жизни братьев и скорее напоминал слугу, ему больше некуда было пойти, и... В конце концов, ему тоже месть не принесла покоя. Хэ Сюань наблюдает, наблюдает и наблюдает, стоя на грани воспоминаний. Наблюдает, как десятилетний мальчик превращается в подростка. И, с одной стороны, он видит то, что и хотел увидеть, обнажая воспоминания Повелителя Вод. Брата, о котором часами мог говорить Ши Цинсюань. Он видит только счастье и спокойствие в глазах Ши Уду, когда тот рядом с Ши Цинсюанем. Но он ведёт себя не как брат. Каждое утро Ши Уду будит его, следит за тем, чтобы Ши Цинсюань вовремя оделся и пошёл на уроки. Целует ссадины на коленях и читает нотации за проказы. Каждый вечер Ши Уду укладывает его в постель, прогоняя чудовищ из-под кровати, и рассказывает сказки, пока брат не засыпает. И он... Даже зная, почему Ши Уду так поступал, даже зная, что ему нужно найти в себе силы простить этого человека, что он обязан простить его… До этого момента сердце Хэ Сюаня оставалось ледяным и холодным. В нем ничего не дрогнуло бы и теперь, если бы Ши Цинсюань ничего для него не значил. Теперь же Хэ Сюаню требовалось примириться с двумя фактами: во-первых, что человек перед ним обрёк на мучения всю семью Хэ, и Цинь Мэйжун, и его самого. И во-вторых, что этот же человек подарил Ши Цинсюаню счастливое, полное любви детство. Оба этих факта, хотя и кажутся совершенно несовместимыми, являются правдой. На глазах Хэ Сюаня Ли Сяотун предлагает им уехать, а Ши Уду отказывается. Стоя на том же полу, где умирала его мать, он говорит, что это дом Ши Цинсюаня. Что это место ему знакомо и что у него отсюда остались только хорошие воспоминания. Даже если это означает, что каждый день Ши Уду живёт на месте преступления. Хэ Сюань наблюдал, как Ши Уду из счастливого, беззаботного ребёнка превратился в ребёнка холодного. В того, кого научили скрывать свой страх, выдавать его за что-то другое. Затем, после смерти родителей, Ши Уду стал пустым и скованным — всё его существо было сосредоточено лишь на том, чтобы дожить до следующего мгновения. В пору юношества в нём вырастает нечто иное. Его заставили демонстрировать зрелость, несоответствующую его возрасту, и держать под контролем клан и семейное дело. Он был и отцом, и матерью для ребенка, на которого объявила охоту коварная, сильная тварь. Он нёс на плечах глубокий страх и недоверие к миру. Личность, формирующаяся в таких обстоятельствах, становится надменной, холодной и высокомерной. Ши Уду, кажется, весь состоит из едких улыбок, коварных оскорблений и завуалированных угроз. Бывают редкие моменты, когда он ведёт себя на свой возраст, будто в нём ещё есть что-то человеческое. Но они быстро проходят — будто занавесь на мгновение качнулась, показав полоску солнечного света, прежде чем вернуться на место. Один из таких моментов наступает, когда ему исполняется шестнадцать: он читает книгу, а Ши Цинсюань гоняется по комнате за щенком, подбрасывая плетёный мяч. Но его взгляд то и дело устремляется к окну. — Клянусь, — зевает Ли Сяотун, растянувшись на полу. — Ты в этом храме скоро дыру проглядишь. Ши Уду резко опускает взгляд обратно на книгу. — Каком храме? — Ведёшь себя так, будто никогда раньше не видел святилища Мингуана. В этих краях они повсюду. Подросток закатывает глаза и переворачивает страницу. — Ничего подобного. Но на другой стороне площади, прямо напротив их окна, строится новое святилище. — Тогда почему ты целый день на него пялишься? Его пальцы сжимают книгу чуть сильнее. — И вовсе я не пялюсь! Тем не менее его взгляд снова устремляется за окно. — Я просто... — Что? — ...Как ты думаешь, он на самом деле так выглядит? Ли Сяотун морщится и напрягается, когда щенок Ши Цинсюаня пробегает по его лицу (а нечего было ложиться на ковёр). — Кто? — Мин Гуан. — Как выглядит? — Как его божественная статуя! — ворчит Ши Уду, упрямо продолжая смотреть в свою книгу. — ... — Ли Сяотун приподнимается, смотрит в окно, разглядывая статую, которая сейчас возводится, и вдруг... Он хихикает. — Что?! — Если скульпторы не приврали, то это объясняет, почему у него столько женщин в постели, — старый мужчина пожимает плечами. — Меня больше ты удивляешь. Ши Уду переворачивает ещё одну страницу, хотя, похоже, уже не читает. — Почему? — Мне казалось, что наличие пульса обязательно для влюблённости, — размышляет он, наблюдая, как уши юноши внезапно краснеют. — Но вполне логично, что такой наглый сопляк захочет себе бога. Ши Уду резко захлопывает книгу. И в этот момент холодный делец и зрелый старший брат исчезают, оставляя после себя покрасневшего и раздражённого подростка. — Заткнись! Я просто спросил, не...! Ши Цинсюань останавливается, держа щенка на руках. — Гэгэ влюбился? — Нет, я...! — Ещё как влюбился! Уже тогда? Хэ Сюань задумчиво наблюдает за сменяющимися сценами. Замечает взгляды украдкой, которые юный Ши Уду бросает на божественные статуи. Его застенчивые, короткие молитвы. (В какой-то момент он начал молиться Цзюнь У, потому что это было менее неловко.) У Ши Уду есть невеста, которую ему выбрали родители, и они отлично ладят, но не ей принадлежат его влюблённые взгляды. Хэ Сюаня озадачивает сама мысль, что можно тосковать по кому-то, с кем ты никогда не встречался, пусть это и тихая сердечная привязанность. Он наблюдает, как юноша начинает тренироваться в дисциплинах управления ци. Изучает у Ли Сяотуна азы заклинательства, боевых искусств и магии. И странно осознавать, что Повелитель Вод, прославившийся владением веером, в своей смертной жизни умело сражался кнутом. Со сменой воспоминаний каждое утверждение о Ши Уду, которое Хэ Сюань считал фактом, подвергается сомнению. Каким был Ши Уду, когда прятался от учителей в шкафу, когда отец нёс его по лестнице переодеваться…. Каким он был, когда так же нёс Ши Цинсюаня через место преступления, закрыв брату глаза? Бывают дни и ночи, когда Ши Уду кажется объективно самоотверженным. Но они проходят, и Ши Уду вновь оказывается именно таким, каким его представлял Хэ Сюань. В один из дней, когда шепотки и пересуды дальних родственников начинают вырисовываться в жестокий и корыстный план, он приступает к действию. Ши Уду созывает членов боковых ветвей семьи, обсуждая будущее клана и семейного дела за ужином… только вот есть одна проблема. Скорее даже трагедия. Кто-то отравил вино. Хэ Сюань наблюдает, как люди за столом падают один за другим. Пока не остаётся только двое. Ши Уду на одном конце стола, по-прежнему спокойно доедающий свою порцию, и его двоюродный брат на другом конце, дрожащий и испуганный. Тот самый двоюродный брат, который издевался над ним на пиру по случаю рождения Ши Цинсюаня. Жестокий, избалованный ребёнок, который с тех пор превратился в ленивого, самовлюблённого мужчину. — Ч-ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛ?! — задыхаясь, он отшатывается от стола, схватившись за горло. Он ждёт, когда яд доберётся до него, как и до остальных. Но этого не происходит. — Я? — спокойно спрашивает Ши Уду, поднося палочки ко рту. — Разве я не должен спросить тебя? Его двоюродный брат застывает, дрожа на полу. Ши Уду откладывает еду и поднимает свой бокал… с водой. — Ты единственный, чьё вино осталось нетронутым, — размышляет он. — В конце концов, я ещё слишком молод, чтобы мне подавали спиртное. А ты — единственный член этой семьи, у которого есть долги. Он промокает подбородок салфеткой, наблюдая, как на лице его двоюродного брата отражается нарастающий ужас. — Я-я...! — Я был поражен, когда ты на меня напал, — продолжает юноша. — В конце концов, мы же вместе выросли. Я думал, что мы близки. — Но я... я не...! Ши Уду берёт со стола нож. Его двоюродный брат дрожит, съёжившись от ужаса, но... Ши Уду, примерившись к лезвию, вонзает его себе в бок. Скривившись от боли, он пережидает короткую судорогу... Но это необходимо. Потому что, когда он зовёт стражу, никто не задаёт вопросов. Никто не сомневается в его показаниях в суде. И Хэ Сюань, наблюдая за развитием этих событий, не может не подумать… Может быть, всё это началось по вине Преподобного Пустых Слов. Может быть, это было следствием давнего проклятия, довлеющего над ними годами. Но семья Ши и без того была пороховой бочкой, и вот они уничтожили самих себя. И после всего этого... После всех страданий и жестокости последних лет, после всех совершенных преступлений, после того, что Ши Уду пришлось сотворить с собой и кем ему пришлось стать, появляется Хуа Чэн. И говорит ему, что Ши Цинсюаня не спасти. Он использует другие слова, но Ши Уду слышит и понимает только это. Потому что жизнь в страхе, бесконечное бегство и тяготы, вечное давление проклятья — это не жизнь. Это не спасение. И Ши Уду надоело бояться. В Цинхэ и пригородах ещё долго судачили о странном поступке последнего наследника семьи Ши: он ни с того ни с сего передал свою компанию в доверительное управление, забрал с собой брата и оставил родовой дом. Но для наблюдающего со стороны Хэ Сюаня его поступок не выглядит таким уж странным. Единожды что-то решив, Ши Уду действует по своему плану без колебаний и промедлений. И без оглядки на цену. Стоило ему понять, что ни богатство, ни власть его семьи не смогут спасти Ши Цинсюаня, как он поставил перед собой ещё более амбициозную цель. — Я удивлён, — замечает Ли Сяотун. — Мне казалось, тебя очень волнует семейное имя. Какое-то время это действительно было так. Ведь наследство и род было всем, что осталось у него от родителей. — Семейное имя Ши всё равно будет сиять в веках, — пожимает плечами подросток, поправляя седло на своей лошади. С той лишь разницей, что носители этого имени будут не корабельщиками-торговцами. Истории Повелителя Вод и Чёрного Бедствия похожи, словно зеркало и его отражение. Похожи, но противоположны. Хэ Сюань никогда не стремился стать богом, по крайней мере, до тех пор, пока не узнал в посмертии, что божественность была у него украдена. Ши Уду тоже никогда не стремился стать богом, он просто считал свою смертность помехой в деле защиты брата. И потому решил избавиться от неё. Как только решение было принято, его путь оказался предрешён. — Куда ты пойдёшь? Ши Уду давно собрал вещи им с сестрой и договорился отправиться в храм на горе к северу от города, но Ли Сяотун не делал никаких приготовлений, чтобы присоединиться к ним. — ...Наверное, вернусь в Ланьлин, — признаётся он, скрестив руки на груди. — После стольких лет? — Здесь я больше не нужен. В его голосе слышна напряжённость; сдержанная холодность, ставшая привычной за последнее время, хотя они никогда об этом не говорили. Ши Уду знает, когда это началось, и знает, почему. Когда он подставил своего двоюродного брата, обвинив его в убийстве. Когда Ши Уду обрёк человека на ту же судьбу, которую много лет назад пережил Ли Сяотун от рук его дяди. После этого тот стал смотреть на него совсем по-другому. Но Ши Уду также дал ему свободу, и поэтому... он промолчал. Тогда, но не сейчас. — ...Уду, — он скрещивает руки на груди, наблюдая, как молодой заклинатель забирается в седло. — Ты знаешь, что я никогда не пытался быть для тебя наставником. Так и есть. Возможно, он научил ребёнка выживать. Защищал его, когда Ши Уду был ещё слишком мал и не мог справиться сам. И, возможно, именно то, что он никогда не пытался притворяться ласковым, заставило Ши Уду довериться ему. Заставило его начать полагаться на Ли Сяотуна. Ему следовало бы грустить при мысли о расставании, но он чувствует лишь усталость. — Я знаю. — Но мне нет никакого удовольствия смотреть, во что ты превращаешься, — Ли Сяотун, зевая, потягивается сцепив над головой руки, пока не щелкает плечо. — Хоть я и знаю, что не могу тебя остановить. Ши Уду смотрит на свою лошадь, крепче сжимая поводья. — ...О чём ты говоришь? Его спутник вздыхает и качает головой. — Если ты не определишь для себя границу, которую нельзя преступать, то сам не заметишь как зайдёшь слишком далеко. Ши Уду не отвечает, но явное недоверие в его глазах очевидно. Забавно, что это говоришь именно ты. Человек, который помог ребёнку совершить убийство ради собственной выгоды. — ...Да, — Ли Сяотун слабо улыбается, в его глазах читается печаль. — Да, для меня уже слишком поздно. Я давно перестал верить, что смогу что-то изменить. Но ты... Он качает головой, отводя взгляд. — Твой старик не успел тебя научить, а я не удосужился… Но иногда, — Он тяжело вздыхает, словно пытаясь сбросить груз, глубоко засевший в груди. — Иногда лучше получить рану или потерпеть неудачу, чем совершить что-то, с чем ты не сможешь жить. Ши Уду останавливается и наконец оборачивается к бывшему пленнику, лицо у него настороженное. — ...Тебя послушать, так я какое-то чудовище. — Нет, — Ли Сяотун качает головой, скрестив руки на груди. Его волосы мягко треплет ветер, а взгляд темных глаз устремляется в прошлое. — На самом деле, ты один из самых человечных людей, которых я когда-либо встречал. Но какими бы невинными и благими ни были твои цели, успех любой ценой — это не успех вовсе. Взгляд Ши Уду становится суровым. — Ты говоришь о Ши Цинсюане. И в этот момент Ли Сяотун понимает, что потерял его. Что Ши Уду никогда его не услышит. Именно поэтому он решил не сопровождать братьев Ши в горы. Потому что не смог бы смотреть. — Нет, — Ли Сяотун качает головой. — Я думал о твоём дяде. Подросток замер, и он добавляет: — О Ши Минъюе. Его шиди. Его друг. Его первая — и, судя по всему, последняя — любовь . — Когда мы убили Ши Цзяня, ты сказал мне, что твоя мать была бы опечалена, если бы узнала, что ты наделал. Знаешь... Ли Сяотун медленно вдыхает, собираясь с мыслями. — Скорее всего я мог бы спасти твоего дядю в тот день. Но для этого мне пришлось бы убить его старшего брата, — признаётся он. — Не мне судить, лучше ли так вышло или хуже, но и с виной жить не мне. Ши Уду пристально смотрит на него. — ...Если хочешь знать моё мнение, от вины тебе уйти не удалось. В конце концов, если бы Ли Сяотун убил Ши Цзяня в тот день, родители Ши Уду остались бы живы. Теперь понятно, почему он столько лет назад решил остаться и приглядеть за братьями Ши. — ...И ты поразишься, — тихо говорит Ши Уду, и его взгляд становится решительным и твёрдым, — тому, с чем я могу смириться. Он щёлкает кнутом, направляя лошадь обратно к поместью Ши. Там он заберёт брата, и они ступят на путь новой жизни. — Прощай, Ли Сяотун. С этого дня из его жизни исчезает всякая видимость руководства, а старые связи оказываются зарублены на корню. С этого дня Ши Уду вступает на путь тренировок. Жестоких, непрерывных тренировок. От восхода до заката. Он настолько измотан, что по возвращении домой едва может держать глаза открытыми. И всё равно каждый день торопится обратно к ужину. Их вечера проходят однообразно: они едят вместе, Ши Уду помогает Ши Цинсюаню с уроками, которые не разрешает ему бросить даже в такое время, потом укладывает младшего брата спать, читая у постели сказки. Иногда он засыпает сидя от изнеможения с раскрытой книгой на коленях, а Ши Цинсюань осторожно укрывает его одеялом. Только сейчас Хэ Сюань начинает осознавать непреднамеренные последствия своего плана. Он хотел использовать Печь чтобы увидеть что-то человеческое в чудовище, которое так долго и сильно ненавидел, но их путешествие в прошлое… Проходит совсем не так, как его погружение в воспоминания Хуа Чэна и Чжао Бэйтун. Тогда воспоминания мелькали, будто спектакль на сумасшедшей скорости: он видел и помнит каждое, но весьма поверхностно. Хэ Сюань вошёл в печь вскоре после своей смерти, а умер он немногим старше двадцати лет. Его тогдашний разум не мог осознать и уложить в себе те гигантские временные промежутки, что он видел. Воспоминания Хуа Чэна покрывали сотни лет, память Чжао Бэйтун — тысячи. Но Ши Уду... Они с Ши Уду ровесники, им по четыре столетия. И эти сотни лет Хэ Сюань вполне способен осознать, поскольку прожил их сам. И в этот раз он не отдалённый надсмотрщик, не свидетель чужой жизни… в этот раз он её спутник. Хэ Сюань переживает всё это заново, без ускорений и пробелов. Он не наблюдал, как росли братья Ши… Он взрослел вместе с ними. Он не может отделаться от чувства, что знал их родителей. И Хэ Сюань... …обнаруживает, что скорбит о них. Чем дольше это продолжается, тем сильнее он чувствует, как сознание Повелителя Вод борется. Пока сам Хэ Сюань наблюдал жизнь двух детей из первых рядов, Ши Уду переживал её заново. В мельчайших мучительных подробностях. И чем дальше они продвигаются, тем отчаяннее он пытается сбежать. Хэ Сюань наблюдает, как Преподобный раскрывает обман братьев Ши. Наблюдает, как отчаяние и страх нарастают, а мучения не прекращаются день за днём. Как близко, как много раз Ши Цинсюань подходит к краю. Сколько ночей Ши Уду проводит в храмах и кельях. Сколько он стоит на онемевших коленях, умоляя без надежды на ответ. И Хэ Сюань знает, что что-то приближается, когда чувствует напряжение на границах воспоминания: Ши Уду упорно борется, стараясь выкинуть Хэ Сюаня из своей головы. Перед ним юноша, стоящий на коленях в храме Небесного Императора, молитвы слетают с его губ беспрерывным шепотом. И на них отвечают. — Ты действительно готов на это пойти? Поражённый Ши Уду резко вскидывает голову. Перед ним в свете свечей стоит фигура, облаченная в белое и серебряное. На лице пришедшего мерцают тени огня, он красив настолько, что смертному невыносимо на него смотреть, и в этой красоте есть что-то… резкое. Ши Уду трясёт. — В-вы..! — задыхается Ши Уду, отшатываясь так резко, что едва успевает опереться ладонями об пол и не упасть. Он отползает прочь, не слыша ничего за грохотом пульса в ушах. — Не бойся, — Небесный Император улыбается и делает шаг вперёд. — Ты сам позвал меня. Это и правда храм Цзюнь У. — Я… я… — заикается смертный. Теперь он мужчина, совсем недавно он стал совершеннолетним, но в присутствии Цзюнь У чувствует себя маленьким испуганным ребёнком — и ничем кроме. — Я наблюдал за тобой какое-то время, — задумчиво говорит бог, взирая на юношу, чьи глаза распахиваются невозможно широко. — Вы… наблюдали? Хэ Сюань стоит в тени, переводя взгляд с одного на другого, сдвинув брови. ...Что это значит? — Уже какое-то время твоя духовная сила достаточна для вознесения, но всё же… ты не пришёл ко мне. Что-то в этой фразе, в самой её интонации заставляет Ши Уду чувствовать нечто похожее на стыд. Он низко опускает голову и сухо сглатывает. — Я… я не хотел задеть вас, — отвечает юноша, и у него дрожат губы. — Но я… я не могу уйти. Мой младший брат… — …Да, — тихо говорит Цзюнь У. — Я много ночей слушал твои молитвы. Ты действительно имел в виду всё то, о чем говорил в них? — О чём… я в них говорил? — шепчет Ши Уду. И, благие небеса, как же отчаянно бьётся о хватку Печи его взрослая версия… Он изо всех сил пытается не делиться этим воспоминанием. Но почему? Что он защищает? — Что ты сделаешь что угодно, — повторяет Цзюнь У. — Ты действительно готов на это пойти? Раньше в этих воспоминаниях Хэ Сюань неоднократно удивлялся тому, насколько старше своих лет казался Ши Уду. Но сейчас... он выглядит именно тем, кем и является. Испуганным, растерянным ребёнком. — Да, — признаёт Ши Уду сухим, будто бы не своим голосом. — Что угодно, лишь бы только… Лишь бы только его брат был в безопасности. Верховный бог войны смотрит на него сверху вниз с непроницаемым лицом и после раздумий протягивает молодому заклинателю руку. Ши Уду какое-то мгновение может только в оцепенении смотреть на предложенную ладонь. Его всего трясёт. Ши Уду медленно тянется к ладони, и Небесный Император помогает ему подняться. — Великое горе — смотреть на страдания близкого, — тихо говорит бог, с сочувствием покачав головой. — В мире нет ничего ужаснее. Ши Уду кивает, не смея поднять головы, его плечи опущены. Он был красивым ребёнком и вырос в красивого юношу. Он одет в голубой шелк, серебро и сапфиры украшают его гладкие волосы, а в ушах покачиваются серьги. Он весь посередине между изяществом и остротой, будто крупный хищник из породы кошачьих, ещё не научившийся пользоваться своими когтями. Когда-то он был гордецом. Он гордился своим богатством, своей красотой, своим умом и талантами. Он гордился фамилией, которую носил. О Небеса, как высоко подняла его гордость! Он стоял на самой вершине огромного пьедестала, на недосягаемой высоте. Но все это время он тащил с собой кое-кого ещё. Хэ Сюань видел это своими глазами. Вцепившись в руку своего младшего брата, он взбирался всё выше и выше, принуждая того следовать за собой… и теперь Ши Цинсюань висит на краю этого пьедестала, болтаясь над пропастью. Держаться за него или позволить ему упасть — у Ши Уду осталось только два пути. Только один путь, ведь он никогда не выберет иного. Но всё же... После стольких лет страданий, борьбы и неудач эта гордость начала угасать. Границы стирались с каждым днём. Вера Ши Уду в себя поколебалась, Хэ Сюань видит это в его глазах. И Цзюнь У использует это, предлагая утешение. (Хэ Сюань наблюдает за сценой перед ним, чувствуя нарастающую тошноту.) Юноша смотрит на него широко раскрытыми глазами, беззащитный, уязвимый… Податливый. — ...Но я не могу его спасти. Он не... Чем дольше Хэ Сюань смотрит на Императора, тем сильнее нарастает головная боль. Он сжимает пальцами виски, и видит… Цзюнь У, но не совсем. Не только Цзюнь У. Не здесь. И вот уже мужчина протягивает матери Черновода шкатулку с распятой бабочкой внутри. Он видит наследного принца Уюна. Он видит фигуру в белой маске, одна половина которой улыбается, а вторая плачет. В руке у него зажат призрачный огонь. Он... Хэ Сюань падает на колени, слёзы вскипают в его глазах. Он слышит, как кричит душа его брата. Нет, они не братья. Это не его ответственность. Он столько раз повторял себе это. Его союз с Хуа Чэном был основан на взаимной выгоде. Красному демону нужен был союзник, а Хэ Сюань... Ему нужно было стать сильнее чтобы отомстить. И ему не нужна была ещё одна семья. Он не хотел снова испытывать такую утрату. Ведь его сердце уже умерло. Человек, который мог бы быть всем этим — мужем, другом, сыном, братом — умер. Но стоя здесь сейчас, глядя на лицо Цзюнь У, он чувствует… Ярость. Печаль. Страх. Глядя на Ши Уду, он не видит в нём врага. Этот ребёнок, этот семнадцатилетний юноша перед ним… Он не причинил вреда семье Хэ Сюаня. Пока что. Он не Водяной Тиран. Пока что. Он… Он старший брат Ши Цинсюаня. Он сын Ши Вэйюаня и Ю Яньмэй. Он напуган, он устал, и он одинок. Ему семнадцать лет, и самый могущественный человек в мире держит его за плечи, обхватывая руками его хрупкое юное тело, и говорит ему: — Есть один способ. И от этой сцены у Хэ Сюаня где-то в горле вскипает неправильное, отвратительное, мерзкое… желание уберечь Ши Уду от его судьбы. Юноша замирает в руках Цзюнь У и смотрит на него, как зачарованный, будто пойманный в ловушку заклятья. Он так отчаянно жаждет избавиться от бремени постоянного страха, с которым жил большую часть жизни, что он сделает что угодно. Что угодно. И, глядя на его лицо, Хэ Сюань хочет только одного: закричать, сказать ему, чтобы он отвернулся. Чтобы он не соглашался, ведь каждое слово этого человека — ловушка, но... — ...Что? Это чужое воспоминание, и все протесты Хэ Сюаня остаются неуслышанными. — Когда-то ты уже думал об этом решении, так ведь? — улыбается Цзюнь У. И у Хэ Сюаня разрывается сердце, когда он видит, как Ши Уду колеблется. Как же близко его — их — жизнь подошла к тому, чтобы быть совсем другой. — …Мне сказали, — начинает Ши Уду, а затем обрывает себя. Взгляд у него становится беспокойный и тревожный. — Сказали, что будет только хуже. Хуа Чэн. Это был он... Хэ Сюань корчится на земле, боль пульсирует в нём в такт с агонией Ши Уду; каждый погружён в свой лабиринт страданий и сожалений. Хуа Чэн когда-то дал Ши Уду этот совет. Он... Хуа Чэн предупреждал и Хэ Сюаня. Много, много раз. Но он никогда не слушал. Никогда ему не доверял. Потому что Хуа Чэн заботился только об одном; да и откуда Хэ Сюань мог знать, был ли его совет искренним или продиктованным личными мотивами? Хуа Чэну были безразличны и А-Чжун, и Цинь Мэйжун, и родители Хэ Сюаня. Его волновал только Се Лянь. Но... Хэ Сюань сжимает голову, по его щекам текут кровавые слёзы. Прожив за несколько часов семнадцать лет жизни Ши Уду — своего злейшего врага — Хэ Сюаню, как бы его не разрывали обиды, ненависть и противоречия… Больше не всё равно. Когда сам Хэ Сюань впервые оказался в Медной Печи, Хуа Чэну было столько же лет, сколько ему сейчас. Чувствовал ли он то же самое, проживая воспоминания самого Хэ Сюаня? Сколько Собиратель Цветов Под Кровавым Дождём терпел его, помогал ему, как часто пытался отговорить… «Что от тебя останется, Хэ Шэн?» Было ли это оттого, что Хуа Чэну просто нужен был сильный союзник? Разве не был Хэ Сюань лишь разменной монетой в его играх и планах? Неужели он...? — Нет, если сделать всё правильно, — успокаивает меж тем Небесный Император, опуская ладонь на плечо Ши Уду. — Ты более чем способен сделать всё правильно. А Хэ Сюань... Он видит внутреннюю борьбу на лице Ши Уду. Впервые он видит, как юноша колеблется. Сопротивляется самому себе. И боль от этого осознания отдаётся глубоко в его груди, будто камень, летящий в бездонную шахту. Потому что Хэ Сюань знает, почему. Ши Уду не колебался, решив судьбу своего дяди, потому что тот был опасен и уже не раз преступал закон. Он не сомневался, избавляясь от остальных членов семьи, потому что они представляли угрозу для Ши Цинсюаня. Они были самовлюблёнными и жадными людьми, они пытались нажиться на горе братьев Ши. Но сейчас... Сейчас на кон поставлены жизни незнакомцев. Людей, которых они с братом никогда не встречали, которые не представляли для них угрозы. И на глазах у Хэ Сюаня Ши Уду умело подводят к границе, о существовании которой он даже не подозревал, подталкивая её переступить. Всё это так ужасно несправедливо. Как легко, должно быть, засыпать по ночам тому, чей враг бездушен и чудовищен. Тому, кто может перерезать глотку продавшему его подонку и не задуматься ни на секунду. Гораздо тяжелее знать, что человек, разрушивший твоё будущее, не испытывает удовольствия от причинения боли. Знать, что его любимой игрушкой в детстве был лоскутный медвежонок. Что он пытался в последний раз забраться в объятия матери после её смерти и тихо плакал, когда она уже не могла его обнять. Что он колебался до последнего. Так долго, что Цзюнь У пришлось надавить. Он заводит разговор о семье. О своей умершей жене и сыновьях. От жалости в его голосе у Хэ Сюаня тошнота подкатывает к горлу. У него в ушах стоит нечеловеческий вой Тунлу Худе, когда Саньлан сорвался с Моста Уюна, и ему хочется вырвать себе сердце. Но Ши Уду об этом не знает. И вместо того отвращения и ярости, которые раздирают нутро Хэ Сюаня, на его лице отражается сочувствие. Трещина в его защите, в которую Император может проникнуть, как мерзкое насекомое, позволяя доверию подточить высокие стены. — .…Моих родителей украли у меня, — тихо говорит Ши Уду, сверля взглядом пол храма. — Я знаю, — отвечает Цзюнь У, не оборачиваясь… И Ши Уду внезапно не может сделать и вдоха. — …Знаете? — шепчет он. — Ты молился мне в ту ночь, — объясняет Император. О, как сильно восприятие зависит от перспективы!.. Хэ Сюань испытывает лишь ужас — Небесному Императору нет нужды вслушиваться в каждую молитву, а значит, что он услышал Ши Уду в ту ночь по единственной причине: он уже следил за будущим Повелителем Вод. Когда тому было всего десять лет. Но Ши Уду понимает лишь, что кто-то за ним приглядывал. Что он не был один. — Вы… меня слышали? Ши Уду не может видеть лица бога, отвернувшегося к собственной статуе. Не может видеть сощуренных глаз, не может видеть их выражения — почти ненависть. Голос Небесного Императора остаётся понимающим и нежным. — Те люди не нашли тебя, ведь так? — Ши Уду опирается о храмовую колонну, потому что ноги внезапно перестают его держать. — Они не тронули твоего брата. Как давно никто не защищал Ши Уду? Сколько лет прошло с тех пор, как кто-то искренне старался помочь, не ожидая ничего взамен? И теперь… — Я помогу тебе. Из горла Ши Уду вырывается задушенный, хриплый выдох, у него дрожат руки, губы и колени, он едва может устоять на ногах. — Благодарю… — давится он, глотая слёзы, а те всё равно текут. — Благодарю вас, я… Но ничего не бывает так просто, особенно с Цзюнь У. — Если, — продолжает Небесный император, легко перебивая всхлипы смертного, размеренным шагом подходя к человеку всё ближе. — Ты примешь мои условия. — …Условия? — спрашивает Ши Уду, и его брови идут на излом. — Да, конечно, я приму любые условия, всё… всё, о чём попросите… Пальцы крепко хватают его за подбородок. Хэ Сюаню становится дурно. Он видит, наконец, простую истину, которую добровольно не замечал столько времени. Все намёки, нестыковки и шероховатости, о которых никто не думал дважды. На которые никто никогда не обращал внимания. Потому что правда была неудобной. Что на самом деле значило быть “любимцем” Императора. — Ты никому не скажешь, — шепчет бог, с нажимом проводя большим пальцем под нижней губой Ши Уду; он давит, пока заклинатель не дёргается от боли. Он не настолько юн, чтобы не заметить желания в глазах Императора, но ему не хватает опыта. Он не верит, что это желание направлено на него. — Законы Небес ограничивают всех, даже меня. Большинство небожителей никогда не знало страданий, и никто из них не страдал, как мы. Они не поймут нас. Каждое слово его речи выверено, он ничего не произносит случайно. Говорит «мы» вместо «ты». Создавая впечатление, будто никто другой никогда не сможет понять. Будто Цзюнь У — единственный, кто разделяет его боль, единственный, кто сможет и захочет помочь. Хэ Сюань провёл бессчётные дни, представляя этот момент. В его сознании Ши Уду сам искал нужный ритуал, ведь разве мог заклинатель натолкнуться на такую темную магию случайно? Как иначе обычный юноша мог добраться до подобных знаний? Он никогда не думал, что ритуал окажется последним рубежом. В его воображении Ши Уду никогда не был бледным от страха загнанным в угол подростком, обречённо кивнувшим в ответ на предложение Императора. Цзюнь У с улыбкой отворачивается и шагает прочь, прекрасно зная, что юноша бросится за ним. — Скажи мне, — вкрадчиво говорит Небесный Император, и его слова эхом разносятся в каменной зале, вторя отзвуку шагов. — Что ты знаешь о подмене судеб? Он продаёт будущее Хэ Сюаня. Жизнь его сестры. Жизнь Цинь Мэйжун. Но в тот вечер была уплачена ещё одна цена, о которой никто (кроме человека, который устроил этот спектакль) не мог знать: чтобы спасти своего брата, Ши Уду продал свою душу. Воспоминания снова сменяются, и перед ними Небесная Столица немногим позже вознесения Ши Уду, и… — НЕТ! И это больше всего прочего показывает, насколько же силён Повелитель Вод. Сам Князь Демонов Хэ Сюань едва может контролировать Печь, а Ши Уду, будучи небесным чиновником без тёмной ци, не должен был обладать здесь никакой властью. Но их вырывает из воспоминания, и они оказываются…. Это не Печь, не память Ши Уду и не место в подлунном мире. Вместо этого они оказываются в тёмном коридоре где-то между. Везде и нигде. В прошлом и настоящем. Хэ Сюань разминает виски, а Ши Уду... Он стоит на четвереньках, дрожа и всхлипывая. — ...Мама... — хрипит он, голос его срывается, и он замолкает, не успев договорить. «Мне холодно». «Мне очень-очень холодно». Он просто... Он только что пережил всё заново. У него перед глазами стоит её лицо. Мамины глаза, тусклые и безжизненные, устремлённые на него сквозь щель в дверце шкафа. Он сдерживает подкатывающую к горлу тошноту, глядя на Хэ Сюаня со страхом и недоверием. — ...Ты доволен? — шепчет он, а слёзы никак не перестанут течь. — ЭТОГО ДОСТАТОЧНО?! — ... — Хэ Сюань не кричит в ответ, не бросается насмешливыми и жестокими словами. Он ещё не обрёл прощение. Не потому, что не пытался. Он смог понять своего врага. Посочувствовал ему. Ши Уду в некотором роде стал ему небезразличен. Но боль утраты, жгучая, разъедающая скорбь… …по-прежнему здесь. Часть него гадает, не лишился ли Хэ Шэн способности прощать вместе со своим сердцем. Возможно ли вообще прощение для кого-то вроде него? Но он должен. Обязан. Ему слышится детский голос («Папа?»), и он крепко сжимает веки, закрыв ладонью лицо. — ...Цель не в том, чтобы наказать тебя, — неразборчиво отвечает Хэ Сюань. Ши Уду прижимает лоб к прохладному каменному полу, его дыхание поверхностное и прерывистое. — Просто убей меня. Он знает, что выглядит постыдно. Ужасный Водяной Тиран, плачущий на земле, умоляющий о смерти. Хэ Сюаню должно хватить, верно? Он только качает головой: — ...Я привёл тебя сюда не для того, чтобы убить. Напротив, ничто в сложившейся ситуации не приносит ему удовольствия. Он не испытывает никакого удовлетворения от знания, что мир был ужасно жесток и несправедлив к Повелителю Вод задолго до того, как тот сам решил ответить жестокостью. — ...Тогда просто перестань, — хрипит Ши Уду, обхватив себя руками. — Этого же хватило, разве нет?! Ты увидел, что нужно! Хэ Сюань обводит взглядом темный коридор, в котором они оказались, и снова качает головой. — Веришь или нет, не мне решать, когда всё завершится. У Ши Уду что-то обрывается в груди. — А кому тогда?! Черновод бросает взгляд на окружающую их тьму. — Медной Печи. Она не выпустит нас пока не покажет всё, что считает нужным. Странно слышать, как он говорит о древнем вулкане Тунлу, будто это живое, дышащее существо. Ши Уду оглядывается по сторонам, до боли стиснув зубы. Ему всё равно. Он не хочет ничего смотреть. Он был готов. Его взгляд скользит к Хэ Сюаню, и опустошенное, измученное выражение лица демона приводит его в ярость. Как он не понимает, что Ши Уду был готов?! Но не… не к… — ...я не готов пережить всё снова, — бормочет бог, и дрожь в его руках становится еще сильнее. Потому что он знает, что будет дальше. — ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ?! — он вскакивает на ноги. — ТЕБЕ ПРИДЕТСЯ МЕНЯ УБИТЬ, ПОТОМУ ЧТО Я НЕ...! Но стоит его пальцам сомкнуться на горле Хэ Сюаня, как черный коридор вокруг них исчезает. И они снова летят в пустоту. Ши Уду падает и перекатывается, вставая на четвереньки (к таким перемещениям попробуй привыкни). Когда он поднимает взгляд... рядом с ним больше нет Хэ Сюаня. Впереди тянется обычная улица, кажется… в... Цинхэ? Ши Уду поднимается и вертит головой; сомнений быть не может, это однозначно Цинхэ. Но что это за воспоминание? Он не... — Хэ Шэн!