11 Я ДАЮ СЕБЕ ШАНС

      Я даю тебе шанс, ты найди себе пару.Даю тебе ещё - раз, два, три! Я налью тебе шнапс, ты найди себе тару. Налью тебе ещё - раз, два, три!       Я даю тебе шанс!Я даю тебе шанс!       Мы разбиты метастазами.Гладят руки непослушные. Мы хотели стать алмазами, Но не обменялись душами.       Вот, мы прячемся по шкафам.И каждый вечер, как моль и давай вали. Жалко, нет у меня шарфа, Чтоб завязаться с тобою нам.       Ты мою жизнь превращаешь в радость.Я как обычно беру и всё херю. И объясняться уже нет надобности… Нет, не верю.       Я твою жизнь превращаю в облако,Ты это облако топишь в грязи. Мы оба чёрные, нам всё по боку… Ты тормози!       Я даю тебе шанс       Николай Монро. Альбом Live Album Дара устала физически. Она говорила три часа. Даня профессионально тупил, Федя и Валентин не так сильно. Арно, пока все дискутировали пооткручивал все колпачки на штуцерах, а Рупперт, проказник какой, усиленно помогал Арно! Дара устало откинулась на стуле. Запястья немного болели — но это такая мелочь по сравнению со взглядом Ли, когда он наконец вышел из помещения после их сессии в стиле Этерны. Самое забавное, что после сессии, так настойчиво требовавший вернуться вместе домой, Ли опять пропал. И Дара уже десять дней его не видела. К этому уже начинало привыкаться. Но с этим что‑то нужно было делать. Тем более машина Лионеля на парковке университета стояла исправно каждый день. В учебной аудитории витал запах машинного масла, гул вентиляции то и дело перекрывали голоса студентов, а в воздухе витало то самое напряжение, когда все стараются не подвести преподавателя — и друг друга. — Ну всё, никто больше никуда не едет, — Арно по‑детски улыбнулся, глядя на россыпь колпачков, которые он так старательно открутил. — Вы сейчас как качать эти колёса будете? Ротом? — Дара нарочно ошиблась в последнем слове, и в этой нарочитой небрежности пряталась вся её усталость. — А у вас тут что, компрессора нет? — Арно потеребил штуцеры в ладони, будто надеялся, что они сами по себе начнут качать воздух. — Боги, — Дара закатила глаза. — Всё, я от вас устала. Делаем перерыв, мне нужен кофе. А пока я пью кофе — Арно качает колёса. Вместе с Руппертом. Рупперт выглянул из‑под машины, опёрся ладонью о бетон и чуть прищурился, будто оценивая не только ситуацию, но и саму Дару. В его взгляде читалось тихое желание помочь — и заодно остаться с ней наедине, но без лишней навязчивости. — Можно принести компрессор из машины Арно? Я накачаю. А ты иди, ты же отпроситься хотел, верно? — он бросил взгляд на друга, словно прикрывая его от возможных упрёков. Дара чуть приподняла бровь. — Куда ты хотел отпроситься, дитя моё? Арно улыбнулся на все тридцать два зуба и по‑детски начал «сдавать» ситуацию: — Да там мама какой‑то важный ужин хотела устроить. Я хотел прогулять, мол, у меня обязательные занятия, но мама сказала, что нельзя. И вот… мне нужно ехать. Скоро начало уже. Я всё равно опоздаю. — Если мама просила, то тебе точно нужно ехать, — спокойно вставил Валентин, не отрываясь от чертежа на доске. Его голос звучал ровно, без осуждения, но с той самой уверенностью, которая заставляла всех прислушиваться. — Не разочаровывай её. Тем более я примерно знаю, о чём будет разговор. Тебе на самом деле лучше присутствовать. — Да знаю я, — Арно потёр шею, будто воротник вдруг стал тесным. — Ну так что, можно уехать? — Можно, — сдалась Дара, махнув рукой. — Рупперт, компрессор есть в моей машине, сейчас принесу. Арно — брысь! Валентин, Федя, Даня — откройте окно, проветрим. Через пятнадцать минут продолжим. — Я помогу с компрессором. Не нужно носить тяжёлое, — Рупперт уже стоял рядом, и Даре на секунду показалось, что он оказался слишком близко. Но в его предложении не было напора — скорее искреннее желание быть полезным. Она чуть склонила голову набок, взвешивая это предложение. — Хорошо. Встретимся на преподавательской парковке. — Так точно, — Рупперт коротко кивнул и, легонько подтолкнув Арно к выходу, вытолкал его за дверь. Когда они ушли, в гараже стало непривычно тихо. Валентин аккуратно свернул чертёж, Даня и Федя потянулись к окну, а Дара на секунду замерла, будто прислушиваясь к этой короткой паузе. И в этой тишине её снова накрыло то самое чувство — лёгкая, колючая тревога, которая появлялась каждый раз, когда она в очередной раз не видела Лионеля. Но сейчас к ней прибавилось что‑то другое, тяжёлое и горькое. Семейный ужин, на который её не позвали. Да она и не претендовала особо, не хотела. Знакомиться с мамой Лионеля? Нет, спасибо. «Дворняжку» в этом замке вряд ли примут. Больше её занимала мысль о браслете. Он тогда прижал её к стопке шин на гонках, а на следующий день они уже стояли в ЗАГСе, и Ли с каким‑то почти жадным вожделением надел ей на руку браслет, который теперь они оба старательно прятали. Идиотизм какой‑то. Но это не отменяло главного: десять дней. Десять дней она ловила себя на том, что ищет его силуэт среди других, ждёт, что вот сейчас дверь откроется, и он войдёт — собранный, строгий, с этим своим взглядом, от которого у неё внутри всё переворачивалось. «Не думай об этом сейчас, — строго сказала она себе. — У тебя группа. У тебя работа. И пятнадцать минут на компрессор и кофе». Она подхватила ключи, бросила короткий взгляд на Валентина — тот едва заметно кивнул, будто понимал и говорил: «Я присмотрю тут за всеми». Дара вышла в коридор, чувствуя, как прохладный воздух смывает с плеч часть усталости. Впереди был ещё полтора часа работы, а потом — может быть, наконец, тот самый разговор, которого она так ждала. В самом конце коридора тускло поблёскивала закрытая дверь ректората. Кто‑то вышел. Дара шла следом, не торопясь, и вдруг поняла: это Ли. «Забавно, — пронеслось в голове у девушки. — Может, хотя бы чмокну его в щёку на парковке». Она чуть ускорила шаг, вышла в стеклянный холл — и резко встала, инстинктивно прячась за колонну. Через прозрачные входные двери было видно, как Ли придерживает дверь своего автомобиля для Урфриды Ноймаринен. Та садилась внутрь с огромным красным букетом цветов. Она вообще была вся в красном, как сигнальный огонь: ярко‑красная юбка в складку, алые губы, ногти под цвет. Но больше всего в глаза бросались серьги — крупные, тяжёлые, в виде витых капель с тонкой золотой вышивкой и вкраплениями рубинового стекла. Они покачивались при каждом её движении, ловили свет и буквально кричали о себе даже издалека. Дара невольно отметила их: такие не забудешь. Такие специально выбирают, чтобы их замечали. Лионель аккуратно прикрыл дверь, обошёл свой «крузак» сзади и сел… на пассажирское сиденье. Машина неторопливо тронулась. «Дворняжек не берут. На семейные ужины берут красивых, светских», — Дара поджала губы, и в груди очень больно и неприятно расплылась ревность. Она не хотела ревновать. Ведь, может, он просто её подвозит, ему по пути… Или её позвали, а тебя прячут? Держат только для развлечений? Дара гнала от себя эти мысли, понимала, что они неправильные, ядовитые, но ревность и обида растекались внутри, как чернила в воде, — и быстро их не соберёшь. — Ты что тут прячешься? — Рупперт подошёл очень тихо и теперь смотрел в ту же сторону, куда и Дара. — Я не прячусь. Что‑то голова закружилась просто. Отдыхаю, — соврала девушка, стараясь говорить ровно. — Пойдём. — Может, воды? Присядь, ты и вправду какая‑то бледная. — Рупперт, всё хорошо, — Дара уже взяла себя в руки, голос звучал твёрже. — Идём. Он чуть помедлил, будто хотел сказать что‑то ещё, но в итоге просто кивнул. — Ладно. Если станет хуже — скажи. Дара собрала остатки сил, будто стянула их в тугой узел где‑то под рёбрами, и довела практику до конца. Никаких поблажек, никаких «сегодня можно полегче». Она отдавала команды, проверяла, переспрашивала, заставляла ребят проговаривать вслух каждый шаг — словно через эту чёткость могла удержать и собственное равновесие. Кофе так и остался нетронутым: чашка остывала на краю стола, как молчаливое напоминание о том, чего ей не хватило времени. Но она не смотрела на неё. Смотрела только на группу: на сосредоточенного Валентина, на чуть виноватого Даню, на Федину упрямую старательность. На Руперта, который с видом человека, который чудом избежал бури, но всё ещё чувствует её ветер. — Всё, ребята, на сегодня свободны, — сказала она ровно, без лишних слов. — Завтра продолжим. И, Руперт, без самодеятельности с колпачками. Они закивали, подхватили вещи, кто‑то бросил короткое «спасибо», и аудитория постепенно опустела, оставляя после себя гулкое эхо шагов и запах японских машин, который уже въелся в волосы и одежду. Когда за последним студентом закрылась дверь, Дара наконец откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Всего на секунду. Просто чтобы темнота перед веками хоть немного выровняла картинку. Но тишина длилась недолго. Дверь тут же щёлкнула и приоткрылась. Это был Рупперт. Он стоял на пороге, держа в руках тот самый компактный компрессор, уже аккуратно упакованный в чехол. — Ну вот. Пазы закончились, — он чуть улыбнулся, будто пытался снять напряжение, которого и так было слишком много. — Теперь ты можешь пить свой кофе, а я могу… ну, например, составить тебе компанию. Или не составлять. Как хочешь. Дара медленно выдохнула, открыла глаза и посмотрела на чашку, будто видела её впервые. — Кофе — да, — признала она, голос звучал чуть хрипло от усталости. — Компания… посмотрим. День был длинный. — Понимаю, — он не стал давить, просто шагнул внутрь. — Но если «посмотрим» означает «может быть», то я хочу предложить кое‑что. У меня есть один приличный ресторан — тихий, без лишнего шума, с хорошим видом. Без суеты, без толпы. Просто ужин. Он сказал это спокойно, будто предлагал не свидание, а нормальный человеческий вечер. И в этом была своя прелесть: никакой гонки, никакого напора. — Звучит неплохо, — Дара чуть наклонила голову, взвешивая слова. — Но я не обещаю. Сегодня я вообще ничего не обещаю, кроме того, что дойду до кофейни и выпью эту чашку. Рупперт кивнул, будто принимая её условия. — Этого достаточно. Тогда я просто посижу рядом, пока ты его пьёшь. Если можно. Она хотела привычно отмахнуться, сказать что‑то лёгкое и колкое, чтобы снова поставить между ними эту безопасную дистанцию. Но вдруг поняла, что сегодня ей не хочется быть одной. Не хочется сидеть в пустой аудитории и смотреть на остывший кофе, думая о Лионеле, о красных серьгах, о том, почему он сел на пассажирское сиденье и куда они ехали. — Ладно, — она чуть пожала плечами, будто это не согласие, а просто отсутствие сил спорить. — Посиди. Но только пока я пью. И без разговоров про двигатели, ладно? — Без двигателей, — он улыбнулся шире, но тут же сдержал улыбку, чтобы не выглядеть слишком довольным. — Могу про погоду. Или про то, что у нас в городе почти негде нормально поесть. Или вообще ни про что. Дара наконец взяла чашку, сделала первый глоток — холодный, мерзкий, пустой, ровно такой, что творилось у нее на душе. — Ни про что — это даже лучше, — тихо сказала она и посмотрела на Рупперта. — Спасибо. Он сел на край соседней парты, не слишком близко, не слишком далеко, и просто сидел, давая ей эту тишину, в которой можно было просто дышать. А где‑то в груди всё ещё колола та самая обида, острая, как осколок. Но сейчас Дара не хотела о ней думать. Сейчас ей было достаточно кофе, тишины и человека, который не требовал от неё быть сильной. — Ты сумасшедший, — Дара прервала молчание спустя какое‑то время, сама не зная, зачем это сказала. Просто слово сорвалось с языка, как способ сбросить лишнее напряжение. — Мне такое уже говорили, — Рупперт улыбнулся, как довольный кот, но в этой улыбке не было самодовольства — скорее облегчение от того, что она снова заговорила. — Поехали домой, а то там по тебе уже волнуются, наверное? — Дара встала из‑за стола и пошла к компрессору, который нужно было отнести обратно в машину. Движения были резковатыми, будто она пыталась угнаться за собственными мыслями и не дать им догнать её. Рупперт оказался рядом очень быстро — и очень близко. Но не пересёк границу. Просто мягко забрал сумку из её рук. — А по тебе волнуются? — спросил он тихо, без нажима, но вопрос прозвучал так, будто ему действительно важно знать. Дара закусила губу. В голове мелькнуло: «Ну вот где ты был годом раньше… Хороший, милый, на пару раз, а может, и на постоянные встречи». Молодой Фельсенбург уже нарывался на что‑то большее. И было в этом что‑то горькое: жалко, что Дара ничего не смогла бы ему дать. Чтобы отдаваться мужчине, нужно быть наполненной. А у Дары внутри сейчас была дыра — чёрная, гулкая, и любое прикосновение могло либо её заполнить, либо разорвать на части. Брать от мужчины много можно, но для первой встречи это не подходило. Да и не для первой, пожалуй. — По мне уже все отволновались, — она усмехнулась уголком рта, стараясь, чтобы это выглядело как шутка, а не как признание. — Но я правда не очень хорошо себя чувствую. Я домой. Продолжим в другой раз. Она закусила губу и приблизилась очень близко — настолько, что почувствовала лёгкий запах его парфюма, смешанный с запахом гаража и улицы. На секунду мир сузился до этой тонкой линии между «можно» и «нельзя». Ей хотелось опереться на него хоть на мгновение. Просто чтобы перестать держать себя. Но она так и не коснулась Рупперта. Ни рукой, ни плечом, ни даже мимолётным касанием пальцев. Потому что знала: если она тронет его первой, это будет безмолвное согласие. И тогда у них может что‑то начаться. А она не была готова ни к началу, ни к тому, что за ним последует. — Договорились? — она подняла на него глаза, и в этом вопросе было больше просьбы, чем формальности. Рупперт чуть склонил голову, будто считывал не слова, а то, что пряталось за ними. И кивнул. — Договорились, — тихо сказал он. — Я провожу. — Не надо, — резко, почти слишком резко ответила она и тут же смягчила: — Правда. Я сама. Тут недалеко, а в коридоре уже люди. Он снова кивнул, не споря. Просто принял её условия. — Ладно. Тогда до завтра. Если завтра будет «можно», я снова предложу тот ресторан. А если «нельзя» — просто посидим где‑нибудь, где тихо. Или вообще нигде. Как скажешь. Дара выдохнула, будто только сейчас вспомнила, как дышать. — До завтра, — кивнула она и, не давая себе ни секунды на раздумья, развернулась и пошла к двери. Быстро, почти бегом, пока ноги сами несли её прочь. В коридоре действительно было оживлённее: студенты спешили к выходам, кто‑то смеялся, кто‑то спорил о чём‑то своём. Здесь Рупперт точно не станет её догонять. Не станет нарушать эту дистанцию, которую она так старательно выстроила. А Дара шла вперёд, чувствуя, как с каждым шагом воздух становится чуть легче. Она не дала себе коснуться его. Не дала себе надеяться. И от этого было одновременно и больно, и правильно. Потому что пока в её груди жила эта дыра, любое «да» было бы ложью. Уже стемнело. Дара сделала ещё один круг по городу — будто если ехать достаточно долго, все лишние мысли выветрятся сами собой. Но они не выветривались. Они только множились, цеплялись друг за друга, тянули вниз. Она всё ещё чувствовала на себе отголоски той сессии — той самой, которую провела по его требованию. По правилам, по его сценарию, в стиле «Этерны», но с той самой жёсткой, выверенной динамикой, где каждое движение, каждый взгляд, каждый вдох были подчинены ему. Она отдала эту сессию честно, до конца, без утайки, раскрылась так, как умела только с ним. А потом он пропал. Словно щёлкнул невидимым переключателем: «Достаточно. Дальше я сам». И с тех пор его общение с ней свелось к ее взглядам на его машину, пропало все, что хоть немного походило на близость. «Неужели ему не понравилось? — снова и снова прокручивала она в голове, сжимая и разжимая пальцы на руле. — Или я перешла черту? Или, наоборот, оказалась недостаточно… нужной?» Она пыталась себя убедить, что Лионель просто занят, работает, решает какието важные дела. Но перед глазами снова и снова вставали картинки: он придерживает дверь для Урфриды, она вся в красном, с этими крупными серьгами, покачивающимися при каждом движении. А он садится на пассажирское сиденье, спокойный, собранный, будто так и надо. Из обрывков разговоров с Арно она поняла главное: Урфрида — его бывшая любовница. И их пытались поженить. Семья Савиньяков и семья Ноймаринен — идеальный союз, выгодный, статусный. И если мама Лионеля отказалась от Фриды, это не значило, что от Урфрида отказалась тоже. Может, всё шло по другому сценарию, о котором Дара просто не знала. Ей было плохо от этих мыслей. Они царапали изнутри, не давали дышать. И в какойто момент она просто сдалась: хватит прятаться за «я устала», хватит делать вид, что ей всё равно. Ей не всё равно. Она соскучилась. До ломоты в груди, до дрожи в пальцах. Дара крутанула руль, выехала на нужную улицу и поехала туда, где ей было одновременно и спокойно, и страшно, — к дому Лионеля. К этой квартире она относилась с настороженностью, почти с неприязнью: слишком «его», слишком правильная, слишком похожая на витрину той жизни, в которой для неё могло не найтись места. Но сегодня ей было всё равно. Сегодня ей нужен был не интерьер, не статус, не «правильное» знакомство с его семьёй. Ей нужен был он. Её Ли. Ей нужно было, чтобы он прижал её к стене, посмотрел прямо, без полутонов, и дал понять: ты — центр моего мира. Я никуда не делся. И я не дам тебе уйти. Внутри была дыра, чёрная и гулкая, и Дара знала: её может заполнить только он. Не ктото другой, не временная опора, не тёплое плечо, которое просто оказалось рядом. Только он. Девушка испытала почти нелепое облегчение, когда, подъезжая к парковке дома, увидела, как охранник выходит и открывает шлагбаум. Будто сама судьба сегодня решила ей немного подыграть. Она припарковалась рядом с его машиной — чёрным «крузаком», Ли временно двигался на машине сопровождения, пока старый ремонтировали — и поднялась на седьмой этаж. Ей снова повезло: она проскочила в подъезд вместе с выходящими соседями, так что не пришлось звонить в домофон и ждать ответа, который мог и не прозвучать. Лифт полз вверх невыносимо медленно, будто нарочно растягивал эту паузу, давая ей шанс передумать. Но Дара не хотела передумывать. Она сжимала кулаки, разжимала, снова сжимала, чувствуя, как пульс стучит в висках. Перед дверью она остановилась, закрыла глаза и досчитала до десяти. Сердце колотилось где‑то в горле, мешая дышать, мешая думать. Потом подняла руку и постучала. Не робко, не осторожно. Громко. Так, чтобы он не мог сделать вид, что не слышит. Чтобы не смог спрятаться за «я занят» или «не вовремя». Секунды потянулись, как резина — каждая будто растягивалась, не желая заканчиваться. Одна, вторая, третья… Щелчок замка. Поворот ручки. Дверь распахнулась. На пороге стоял Лионель. Светлая рубашка, рукава закатаны до локтей, воротник чуть расстёгнут — будто он только что вернулся и ещё не успел стряхнуть с себя тяжесть дня. В глазах читалась усталость, но в ней не было равнодушия. Напротив — напряжение, острое, натянутое, как струна. Словно он и правда кого‑то ждал. Кого‑то важного. — Спрашивать, что ты здесь делаешь, не имеет смысла, — вместо приветствия бросил он, голос звучал ровно, без резкости, но и без тепла. — Проходи. Я немного занят. Подожди, пожалуйста, в столовой. Как закрыть дверь — ты в курсе. Он развернулся и пошёл в кабинет, не дожидаясь ответа, не оглядываясь. И в этом движении было всё: не злость даже, а отстранённость, будто у него просто не осталось сил на лишние эмоции. Дара захлопнула дверь. Тишина ударила по вискам, густая, почти осязаемая. Она присела на знакомый пуф, чтобы снять обувь, и только теперь заметила пару женских туфель у стены. На секунду сердце ёкнуло, но она тут же одёрнула себя: он же сказал, что занят. Может, это уборщица. Или курьер. Или кто угодно, кто не должен был резать по живому. Но дальше взгляд скользнул к столику для ключей — и мир будто замер. Там лежала ярко‑красная серёжка. Крупная, витая, с рубиновым стеклом и тонкой золотой вышивкой — та самая, которую Дара уже видела. Та, что покачивалась в ушах Урфриды, когда та садилась в машину Лионеля. Её невозможно было не узнать. Дару прошибло током. Воздух застрял в груди, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть. Перед глазами на мгновение всё поплыло, а потом стало неестественно чётким — каждая деталь вдруг приобрела пугающую ясность. Она медленно поднялась, не сводя глаз с серёжки, будто если смотреть достаточно пристально, та могла испариться, оказаться миражом. Но она не исчезала. Лежала там, нагло, бесстыдно, подтверждая то, чего Дара так отчаянно не хотела видеть. Колени чуть дрогнули, но она заставила себя сделать шаг. Потом ещё один. Прошла в столовую, двигаясь почти на автомате, не чувствуя пола под ногами. И там, за большим столом, сидела Селина. Спокойная, собранная, будто её присутствие в этой квартире было самой естественной вещью на свете. Дара застыла в проёме. Мир сузился до этой картины: серёжка на столике, Селина в столовой, удаляющаяся спина Лионеля, скрывшаяся за дверью кабинета. И она сама — посреди всего этого, с дырой в груди, которая с каждой секундой становилась всё шире. — Добрый вечер, — Селина вежливо поздоровалась, чуть наклонив голову, и в этом жесте не было ни вызова, ни неловкости — только деловая собранность. Дара вскинула глаза. В них уже стояли слёзы, но она не дала им пролиться — не здесь, не сейчас. Она тяжело сглотнула и тихо произнесла ровным тоном, будто каждое слово приходилось выковывать из камня: — Добрый. — Вы не переживайте, пожалуйста. Я скоро уйду. Просто мне нужно загрузить базу данных по кафедре, а Лионель Робертович забирает электронный ключ каждый раз с собой. А базу запросили в министерстве. Поэтому пришлось экстренно ехать в пятницу вечером. Сейчас Лионель Робертович скинет одноразовый ключ, и я пойду. Селина говорила быстро, будто пыталась уместить в этих фразах все возможные оправдания, чтобы снять напряжение, которое висело в воздухе, как грозовая туча. Но Даре уже не нужны были объяснения. Даже если каждое слово было правдой — а Селина, скорее всего, не лгала, — картина от этого не становилась светлее. Ли решает рабочие вопросы вечером. В своей квартире. А до этого здесь была Урфрида. И её серёжка всё ещё лежит на столике. Это не складывалось в историю, где Дара — центр. Это складывалось в историю, где она — эпизод. — Не нужно, — тем же ровным тоном отозвалась Дара. — Я ненадолго. Не хочу вам мешать. Она не смотрела ни на Селину, ни на окно, ни на строгие линии интерьера. Смотрела только перед собой, будто если сфокусируется на одной точке, то не рассыплется. Медленно, будто каждое движение давалось через силу, она сняла брачный браслет. Пальцы чуть дрогнули, но она не позволила себе замешкаться. Постаралась тихо положить его на большой мраморный стол — но браслет упрямо звякнул, и этот звук, такой маленький, такой нелепый, вдруг стал оглушительным в тишине квартиры. Он прозвучал как точка. Как финал. Как «всё». У Дары медленно покатилась слеза. Одна-единственная. Она не смахнула её. Не было смысла. Не поднимая глаз, она развернулась и пошла к выходу. Шаги звучали непривычно громко, будто прощались с этим местом. Как закрыть эту дверь, она уже знала. Лионель вышел из кабинета как раз в тот момент, когда она взялась за ручку. — Дара, подожди! — он шагнул вперёд, будто хотел схватить её за руку, удержать, не дать уйти. Она замерла лишь на миг — ровно настолько, чтобы собрать остатки сил. Потом медленно повернула голову. В её взгляде не было упрёка — только ледяная ясность человека, который дошёл до края. — Всё в порядке, монсеньор, — произнесла она тихо, и это «монсеньор» прозвучало как приговор. — Не стоит. Лионель застыл. Он хотел что‑то сказать, но слова застряли где‑то в горле.  Дара чуть склонила голову, словно прощаясь не с ним, а с тем, что между ними было. Потом развернулась и вышла, тихо прикрыв дверь. В квартире повисла тишина. На мраморном столе лежал браслет — холодный, неподвижный. Как точка в конце истории, которую никто не хотел заканчивать.

***

Браслет он поднял резко, почти грубо, будто хотел заставить его снова стать чем‑то живым, а не камнем на дне пустоты. Но металл был холодным. Безмолвным. И этот холод отозвался внутри острой, режущей болью. Лионель стоял посреди комнаты, сжимая в руке её браслет. Пальцы впивались в металл, будто так можно было удержать то, что уже ушло. Пол уходил из‑под ног — не от гнева, не от обиды, а от пустоты, которая накрыла его сразу после тихого щелчка двери. Только дверь закрылась за Селиной, ушедшей со своим электронным ключом… «Идиот», — пронеслось в голове. Он сразу понял, что Урфрида нарочно сунула серёжку ему в карман пиджака — и промолчал, не стал устраивать сцену, не хотел разжигать то, что и так горело слишком ярко. Попросил Селину в понедельник вернуть её Фриде в ректорате — казалось, аккуратное, тихое решение. Но почему не проследил, чтобы Селина сразу убрала эту проклятую вещь хоть в карман, хоть в сумку? Почему оставил всё на «потом»? А теперь это «потом» ударило по нему с силой штормовой волны. Додумается ли Селина сравнить браслеты — тот, что был у него на руке, и тот, что оставила Дара? Когда додумается? Эта мысль царапала изнутри, острая и бесполезная. Ли злился на себя за каждую мелочь: за сдержанность, за попытку всё «уладить», за то, что ставил чужие договорённости выше её чувств. Злился за то, что стоял и молчал, когда из его жизни уходила треть его сердца — и он даже не попытался удержать её по-настоящему. Не нашёл слов, которые были нужны. Не схватил за руку. Не сказал главное. Браслет в его ладони остывал, становясь просто металлом. А пустота внутри только разрасталась.