12 ПО БАРАМ

      Похоже, это навсегда       Я как бокал вина, который полон наполовину       Счастлив, но и не пьян, когда я вижу тебя такую       Я как бокал вина, который пуст наполовину       Да, я немного пьян, я без тебя совсем угрюмый              Люди людей встречают, с кем-то лишь до утра       Мы повстречались тоже, вот только навсегда!       Люди людей встречают, с кем-то лишь до утра       Мы повстречались тоже, навсегда, навсегда!              Как одинокий путник без тебя в большой пустыне       Есть только миражи, да и они совсем пустые       Но как бокал вина, который полон наполовину       Здравствуй, я ждал тебя, моя вторая половина              Люди людей встречают, с кем-то лишь до утра       Мы повстречались тоже       Люди людей встречают, с кем-то лишь до утра       Мы повстречались тоже       Главная Роль - Люди Лионель уже знал это чувство — горькое, тяжёлое, будто глотаешь осколки. Он распробовал его сполна, и оно ему категорически не нравилось. Это было прошлой весной: Всё началось с её равнодушного: «Приходи завтра ко времени посещения больных. По правилам больницы так можно». Она выпроводила его из своей больничной палаты, а потом она исчезла — на полгода. Или, может, хотела исчезнуть навсегда. И вот сейчас она снова сделала то же самое: не хлопнула дверью, не выкрикнула обидных слов — просто аккуратно, почти хирургически точно оставила браслет на кухонном столе. Оборвала всё, что ещё могло их связывать. Он знал, что ещё будет видеть её — на кафедре, в коридорах академии ФСБ. Пару недель, максимум месяц. А потом она, как всегда, с педантичной точностью выполнит всё, что должна, и снова растворится, спрячется от него за стеной безупречной работы и вежливой отстранённости. И если раньше между ними была только страсть — острая, слепящая, без лишних слов, — то теперь всё усложнилось. Появились нюансы, которые резали куда больнее любых откровенных упрёков. Она была его женой. Лионель зашёл в какой‑то модный клуб — не разбирая названия, не глядя по сторонам. Просто туда, где громко, где темно, где никто не станет задавать вопросов. Прошёл к бару, поймал взгляд бармена, коротко бросил: — Сто пятьдесят виски со льдом. Осушил в два глотка, не разбирая вкуса. В голове поплыло — ровно настолько, насколько он и хотел. Пусть мир станет чуть менее чётким, пусть углы сгладятся, пусть хоть на минуту перестанет саднить внутри. Она подошла сама — лет на пять-семь моложе, ухоженная, уверенная в своей привлекательности. Что‑то шепнула ему на ухо — Виолетта, кажется. — Шампанского? — он даже не попытался изобразить галантность. Раньше он обязательно поцеловал бы ей руку, склонил голову, сыграл эту привычную роль. Сейчас ему не хотелось никаких ролей. Он был оголённым нервом, натянутой струной, которая звенела от каждого прикосновения. — Да, конечно, — она улыбнулась, чуть наклонив голову, и в этом жесте было столько отработанной кокетливости, что Лионелю вдруг стало невыносимо скучно. — Бармен, бутылку «Вдовы…», ах нет - «Кристалла» даме, — он криво усмехнулся, наблюдая, как в её глазах вспыхивает удивление, смешанное с азартом. Наживку проглотила. Теперь можно было вести игру, делать вид, что всё в порядке, что он снова тот самый Лионель Савиньяк — спокойный, уверенный, владеющий ситуацией. Бутылку принесли, они чокнулись. Лионель сделал глоток этой сладкой, навязчивой пены, слегка поморщился и снова посмотрел на девушку. Да, она была симпатична, ухожена, умела подать себя. Её пальцы легко, почти невесомо скользнули по лацкану его пиджака — её способ показать: я рядом, я заинтересована, я могу быть той, кто тебя утешит. Он чуть подался вперёд, но тут же замер, поймав запах её духов. Слишком сладкие, слишком резкие, совсем не те, что хотелось бы вдыхать. Не тот запах. Не ее. Лионель снова отстранился, выдавил ещё одну кривую улыбку и посмотрел, как девушка делает ещё один глоток, как в её глазах разгорается жар. Он мог бы продолжить эту игру. Мог бы дать ей надежду, мог бы на час или два спрятаться в чужой, удобной близости, где не нужно ничего объяснять и ни о чём не вспоминать. Но вместо этого он поймал взгляд бармена и коротко кивнул на свой пустой стакан: — Ещё виски. Без льда. Виски поставили перед ним, но Лионель даже не коснулся бокала. Пальцы сжались в кулак, а потом резко, почти грубо, он потянул девушку за собой — в сторону туалетов, туда, где свет становился тусклее, а музыка — глуше. Она не сопротивлялась. Наоборот — в её взгляде мелькнуло понимание: он не из тех, кто будет вести долгие разговоры. Она всё считывала правильно, слишком правильно, и от этого становилось только горче. Рядом, бесшумной тенью, скользнула охрана — не вмешиваясь, просто держа периметр. Лионель почти не замечал их. Всё сузилось до одного: до желания стереть из головы мысли, заглушить голос, который шептал: «Она больше не твоя». Он затащил Вету в одну из кабинок — хотя «туалет» было слишком простым словом для этих квадратных комнат с мягкими стенами, обитыми красным бархатом, с приглушённым светом, от которого кожа казалась неестественно тёплой. В голове стремительно пронеслась волна брезгливости — острой, холодной, отрезвляющей. Лионель криво усмехнулся, опустил девушку на колени лёгким, но твёрдым движением. Она подчинилась сразу, привычно, будто знала этот сценарий наизусть, послушно занявшись пряжкой ремня. Когда она начала размеренно работать головой Ли закрыл глаза, откинулся на мягкую стену и попытался ни о чём не думать. Просто дать телу то, чего оно, казалось, хотело. Но облегчения не приходило. Ни через минуту, ни через пять. Девушка старалась, делала всё правильно, но каждое её движение только сильнее подчёркивало: это не то. Это не те руки, не то дыхание. Лионель снова прикрыл глаза ладонью, а потом вдруг резко ударил кулаком в мягкую обивку. Удар вышел глухим, почти беззвучным, но внутри что‑то щёлкнуло — не ярость, а пустота, огромная и злая. Он отстранился, поймал на себе её испуганный взгляд — и только тогда понял, как, должно быть, выглядит со стороны: перекошенное лицо, сжатые челюсти, глаза, в которых нет ничего, кроме боли. — Всё хорошо, малышка, — он выдохнул, застёгивая ширинку, потрепал её по щеке — не нежно, а скорее по привычке, машинально. Потом достал из внутреннего кармана пачку купюр и сунул ей в руку. Сумма была слишком большой для такой мимолётной встречи, но ему было всё равно. Пусть это будет платой за попытку, за эту жалкую иллюзию забвения. Выйдя из кабинки, Лионель сделал несколько шагов, слегка запинаясь — не от алкоголя, а от тяжести, которая снова навалилась на плечи. Он махнул охране — мол, выходим — и пошёл к выходу, к машине, к темноте улицы, где хотя бы не было этого удушающего полумрака и фальшивой роскоши.

***

Дара уже почти уснула, когда телефон тихо звякнул. Нехотя она глянула на экран — и будто споткнулась о собственное дыхание. На фото — бар, тусклый свет, зеркало над стойкой. В отражении Ли держит за талию Вету. Тот самый пиджак, в котором Дара когда‑то его соблазнила. Те самые запонки. И эта небрежная, узнаваемая посадка головы — так не держал голову Эмиль, так умел только Лионель. Сердце сжалось в тугой, болезненный комок, а потом будто провалилось куда‑то вниз, оставив внутри звенящую пустоту. Сообщение от Веты пришло следом: «Мы же вместе знакомились тогда, ты не против? Он щедрый)))» Дара смотрела на эти буквы, и смысл доходил до неё медленно, словно сквозь вату. «Щедрый»… Какое нелепое слово рядом с именем Лионеля. Пальцы сами набрали ответ: «Как я могу быть против твоего улова? :)» Она поставила смайлик — фальшивый, как натянутая улыбка. Нажала «отправить», потом выключила телефон и положила его экраном вниз, будто так можно было спрятать картинку, стереть её из памяти. Но образ уже въелся под кожу: Ли, Вета, чужой смех, чужой вечер. Дара обхватила себя руками, пытаясь удержать то, что рассыпалось на глазах. Выпила еще 2 таблетки снотворного и попыталась хотя бы не задохнуться от боли.

***

Лионель устал — он будто вечность не выпускал её из спальни. Он не мог сказать сколько по времени был с ней. Прошел только час или целая ночь? Зачем он вообще затеял всё это после дня, который рвал его на части? Ужин у матери, где воздух искрил от невысказанных слов. Браслет, тихо звякнувший на мраморе. Глупый побег в клуб, будто там можно было спрятаться от себя. Он не хотел диких, яростных примирений. Хотел быть предельно нежным, предельно бережным — как противоядие от всей той тяжести, что висела между ними последние недели. Ли двигался неспешно, вбивался в нее сзади, ровно, будто боялся, что любое резкое движение разобьёт хрупкую тишину, которая вдруг возникла посреди хаоса. Ладонью он гладил её спину, чувствуя, как под пальцами дрожит кожа. У Дары уже не держали ноги — они медленно разъезжались, и она не пыталась это скрыть, не пыталась держаться. Просто отдавалась этому ритму, как чему‑то неизбежному. Слабый свет ночника ложился бликами на её спину, на руки, на чуть припухшие от длительных поцелуев губы, на влажные пряди, прилипшие к шее. Она перестала с ними бороться — просто позволила им лежать, как легли. И от этой покорности, не слабой, а глубокой, почти древней, у Лионеля сжималось сердце. Казалось, они провалились в какойто странный транс. Время потеряло форму: оно то растягивалось, то сжималось в одну плотную секунду, где не было ни прошлого, ни будущего — только тепло её кожи и его пальцы, скользящие по ней, будто он пытался запомнить каждую линию. Дара собрала остатки сил, поднялась на коленях и прижалась спиной к Лионелю. Теперь они были похожи на двух морисков в свечке — неразделимые, почти мистические. Ли скользнул ладонью по её животу, чуть задержался на груди — ровно настолько, чтобы почувствовать, как сбивается её дыхание. Потом поднялся выше, чуть прихватил шею — не крепко, но так, чтобы она ощутила: он здесь, он держит, он не отпустит. Он — её воздух, и сейчас она должна дышать только им, только этим ритмом, только этой близостью. Пульс под его пальцами был неровный, горячий, он обжигал и подстёгивал не останавливаться, гнал вперёд, даже когда сил почти не оставалось. В этом мареве, в вязкой полутьме, где тени плясали по стенам, а время будто застыло, холод металла на мужской руке вдруг стал якорем. Дара улыбнулась — чуть, едва заметно, но эта улыбка была не про лёгкость, а про доверие: она позволяла ему держать её так, позволяла быть ближе, чем вообще возможно. Она откинула голову назад, доверчиво, без остатка, будто отдавала ему не только тело, а и весь свой вес, всю свою усталость, все невысказанные слова. Их дыхание слилось в одно — неровное, сбивчивое, но теперь уже неотделимое друг от друга. Ли прижался лбом к её виску, чувствуя, как под кожей бьётся её жизнь, и вдруг остро, до дрожи, понял: без этого пульса он перестанет быть целым. Он нуждался в ней не как в утешении, не как в спасении от пустоты — а как в чём‑то, без чего сам рассыпается на части. — Не отпускай, — прошептал он ей в волосы, и в этом «не отпускай» не было приказа — только просьба, тонкая, как лезвие, и такая же острая. — Я не выдержу, если ты сейчас отпустишь. Она не ответила словами — просто крепче сжала его руку, притянула к себе, будто хотела втянуть его внутрь, сделать частью себя. Дара подняла правую руку, завела назад, хватая Ли за волосы. Браслет был на месте, тонкая, твёрдая линия на женской руке посреди всей этой текучей, дрожащей реальности. Лионель выдохнул — тихо, почти неслышно, но с таким облегчением, будто только сейчас понял, что всё ещё можно спасти. Он целовал её влажную скулу, щёку, не останавливаясь, будто если прервётся хоть на миг, этот хрупкий мир рассыплется. И вдруг из груди вырвалось чтото странное, неожиданное, чужое даже для него самого: — Я не хочу кончать. Слова повисли в воздухе, нелепые, и Дара сухо рассмеялась — словно через силу, будто сама не знала, что делать с этой его неуклюжей правдой. А он уже зверел от собственного идиотизма, от того, как криво, как неловко вышло то, что он хотел сказать совсем иначе. Он потянулся обнять её крепче, притянуть так, чтобы между ними не осталось ни миллиметра пустоты. Хотя куда уж ближе: они и так уже стали чемто единым. Дара сжала его волосы в кулак, дёргая чуть резче, чем раньше, будто хотела вернуть его из этого транса в реальность — или, наоборот, утянуть глубже. И в этот миг Лионелю показалось, что если он сейчас отпустит её хоть на секунду, весь этот хрупкий, шаткий мир, который они выстроили в темноте - рухнет. Лионель резко открыл глаза — и тут же пожалел об этом. Сквозь вязкую пелену дремоты пробилась головная боль, острая, как лезвие. Ли поморщился, и вдруг почувствовал под пальцами мягкие женские волосы. «Значит, рядом, значит не приснилось», — мелькнула отстранённая мысль. А следом память ударила под дых — резко, безжалостно, не давая ни секунды на передышку. Савиньяк пошевелился. Ему было тесно, душно, неправильно. Он лежал между двух абсолютно голых девушек, сам — в брюках, но без рубашки. Тошнота подкатила мгновенно, густая и неотвратимая. Голова будто грозилась взорваться от каждого движения, от каждого вдоха. — Чёрт… — Ли неловко завозился и резко встал с кровати, стряхивая с себя чужие объятия. Девушки даже не шелохнулись — спали, как ни в чём не бывало. Он метнул взгляд к окну и только теперь понял: он в особняке Росио. Воспоминания наплывали рваными кусками: клуб, потом к Росио, потом — бесконечные стаканы, разговоры, которые он уже не помнил. Девушек он точно не помнил. А Дара оказалась сном. Несбыточным. Лионель поднёс руки к вискам и медленно, почти с отчаянием, помассировал их. И тут рука ощутила знакомое: брачный браслет. Холодный, тонкий, с той самой гравировкой. «Не потерял. Уже хорошо», — пронеслось в голове с нелепым облегчением. Не думая о том, как выглядит, не пытаясь прикрыться, он пошёл вниз, в столовую. Хотелось только одного: воды, таблеток, тишины — и чтобы эта проклятая головная боль наконец исчезла. Росио — эта «закатная тварь», сидел в огромном кресле и спокойно, почти издевательски неторопливо потягивал кофе. — Тяжко? — спросил он, едва сдерживая улыбку. — Очень, — не стал притворяться Ли и рухнул в кресло напротив, чувствуя, как пол слегка покачивается под ногами. — Ну отлично. Ты же именно этого и добивался вчера — чтобы тебе было плохо. Хорошо, что я успел в тебя пару таблеток впихнуть ещё ночью. Тебе и сейчас надо. Вон, на баре лежат. И вода там же. Лионель поднялся и поплёлся к бару. Его слегка трясло, но здесь, у Росио, он мог не прятать эту слабость. Здесь он был просто человеком, а не Лионелем Савиньяком, который всегда должен держать лицо. Справившись с таблетками, он обернулся к другу: — Я вчера что‑то сломал? Или пытался с кем‑то подраться? — Подраться,— Росио усмехнулся, лениво отставляя чашку. — С тобой, да? — Ли озвучил худшее, что приходило в голову. — Ага, — Росио поднялся и подошёл к нему. — Может, вина? — Иди ты! — Ли махнул рукой, но в этом жесте не было злости — только изнеможение. — И пойду. Но ты больше так не напивайся. Похмелье ты переживёшь — мы тебя даже прокапаем, чтобы не страдал слишком сильно. Но ты мне нужен в форме. Свеженький. — Не хочу я капаться, — пробормотал Ли, но тут же сам себе возразил: — Хотя… чёрт, может, и хочу. У тебя есть доктор? — Это у тебя есть. Ты вчера медсестричками уединился, — Росио уже хохотал в голос, не сдерживаясь. — И что было? — Лионель пытался собраться с мыслями, но голова отказывалась работать. Столько выпить — это надо было постараться. — Свечку не держал. Но, по‑моему, ничего не было. Эти «кошки» пришли ко мне, когда ты упал и уснул. На секунду Лионелю показалось, что мир стал чуть светлее. — Ну и славно, — он выдохнул, будто сбросил с плеч тяжёлый груз. — Но нафига ты их ко мне опять отправил? — Они хотели ночь с блондином. Они её получили, — Росио смеялся, и в этом смехе не было злобы — только привычная, едкая дружба, которая позволяла говорить всё как есть. — Иди ты… — пробормотал Ли, но уже без силы. Его трясло, голова раскалывалась, а внутри всё ещё жила эта пустота, которую ни алкоголь, ни таблетки, ни даже смех Росио не могли заполнить. — Ладно, рассказывай, что случилось, — голос Росио вдруг стал серьёзным. — Потому что ты вчера не просто так решил себя угробить. Что стряслось? Лионель замер, слова не шли. Вместо них в груди снова разверзлась та самая дыра — та, что появилась, когда за Дарой тихо закрылась дверь. — Всё, — наконец выдохнул он, глядя куда‑то мимо Росио, в пустоту. — Всё сломалось. И я не знаю, как это чинить. - Ну, тогда давай я сейчас разбужу медсестричек, мы их оденем, поставим тебе капельницу и ты неспешно, собравшись в кучку все расскажешь. Хотя, капельницу и я поставить могу. Погоди, - Росио вышел из гостинной. Когда Ворон поставил другу капельницу, а домработница принесла стакан тёплого куриного бульона, Росио, наконец подтащил кресло поближе и сел напротив друга, который выглядел так, будто из него выкачали не токсины, а саму жизнь. — Это дурное стечение обстоятельств, — тихо начал Лионель, глядя не на Росио, а куда‑то в угол комнаты, где тень ложилась особенно густо. — Но случилось так, что она вернула мне брачный браслет. Росио поморщился, будто от зубной боли, и медленно выдохнул: — Оу… Ладно. Но начни сначала, пожалуйста. Это ведь не вчера началось, да? Лионель сжал пальцами край одеяла, будто оно могло удержать его на месте, не дать сорваться. — Не вчера. Но вчера всё как будто сложилось в одну проклятую картинку. У нас был семейный ужин. Я не знаю, что там мама задумала, но я специально сказал Арно, чтобы он сидел на учёбе и не приезжал. Пары у него вела Дара, и малыш… ну, он всё и разболтал. Прямо на занятии проболтался, что сегодня у нас сбор, графиня Савиньяк собирает семью и близких. И знаешь кому разболтал? — Руппи? — подсказал Росио. — Да чтоб его… Нет. Он это Даре рассказал. И, по‑моему, она ещё видела, как я уезжал из универа с Фридой. Эта кошка… вместо того чтобы с родителями поехать, припёрлась ко мне, чтобы я её отвёз. Огромный букет для мамы притащила. В итоге у меня в машине лепестки по всему салону, а в кармане пиджака — её серёжка. Невинно «забытая», конечно. Он на секунду замолчал, и в этой тишине стало слышно, как тихо капает раствор в капельнице — размеренно, равнодушно, будто отсчитывало секунды, которые он уже не мог вернуть. — Дело даже не в этом. Я не знаю, что на неё нашло, но она вчера приехала ко мне. Именно вчера. Именно тогда, когда там вообще всё это было… — «Не к месту»? — Росио приподнял бровь, голос его звучал ровно, но в нём сквозила сталь. — Ты считаешь, что твоя жена в твоей квартире — не к месту? Лионель резко дёрнулся, поморщился от боли — то ли от движения, то ли от слов. — Я опять хочу с тобой подраться, — процедил он сквозь зубы. — Ну, это всегда пожалуйста, — спокойно отозвался Росио, отставил пустую чашку и скрестил руки на груди. — Что было дальше? — Дальше… она увидела серёжку Фриды. А там ещё была Селина. Сидела в столовой, она за ключом для базы данных приехала. Росио молча закрыл лицо ладонями, потом медленно опустил руки и посмотрел на Ли так, будто пытался собрать из разрозненных деталей какую‑то страшную, но очевидную картину. — Ты собрал всё воедино, друг мой, — произнёс он наконец, и в его голосе не было ни насмешки, ни злости — только усталое понимание. — Просто взял и сложил все самые острые углы в одну комнату. — Да, это жесть, — Лионель глухо рассмеялся, но смех вышел горьким, надломленным. — Я знаю. — Скажи, пожалуйста, а когда ты свою жену, кроме вчерашнего вечера, последний раз видел? — Росио задал вопрос тихо, без нажима, но от этого он ударил только сильнее. Лионель замер. Пальцы разжались, выпуская ткань одеяла. Он хотел что‑то сказать — оправдание, объяснение, хоть что‑то. Но слова застряли где‑то посередине груди, не находя выхода. — Давно, — признал он наконец, почти шёпотом. — Я это понимаю. Знаю, что вёл себя как мудак. Но я не могу каждый вечер отчитываться перед ней, куда пошёл и что делал. Зато я поставил за ней охрану и во все её машины жучки воткнул. И в телефон тоже. Только в один, в рабочий не могу попасть пока. Ты ведь в курсе, что Гизелла Фок Дахе затеяла это покушение ради меня, но я не был целью именно покушения? Её цель — сделать больно мне через Дару. Т.е. они знали, кто за рулем и целенаправленно стреляли в водителя. Когда я об этом узнал… В общем, теперь за ней следят много человек. Я могу её не видеть, но она под наблюдением. — Какая прелесть, — Росио чуть наклонил голову, и в этом жесте не было осуждения — лишь горькая, едкая ирония. — Ты не видел жену «давно», она приезжает к тебе «не к месту» и за одни сутки успевает застать тебя с несколькими женщинами. А твои «кошки закатные» тем временем пасут каждый её шаг. Потому что одна фанатичка пыталась ее ликвидировать. А ты семейные отношения как себе вообще представляешь? Лионель закрыл глаза. Голова всё ещё гудела, но теперь к физической боли прибавилась другая — та, что не лечится капельницами и бульонами. — Я не знаю, — сказал он, и это «не знаю» прозвучало как самое честное, что он произнёс за последние дни. — Я просто… не знаю, как это чинить. Я за нее смертельно переживаю. За то, что это неугомонная Фок Дахе еще что-то придумает… а еще… Как объяснить Даре, что Фрида — это давление семьи причем ее, мама четко дала понять всему семейству Ноймаров что брака не будет, Селина — работа, а Дара… она — всё остальное. И что я не умею держать эти миры отдельно, когда они сталкиваются. Я дал слово и обзавелся кусочком сердца, мне с непривычки трудно. Росио помолчал, потом наклонился чуть вперёд, чтобы поймать взгляд друга — и не отпускать, пока Ли не услышит каждое слово. — Я знаю, что мы можем молчать и все равно понимать друг друга, но я сейчас скажу тебе жёстко. И хочу, чтобы ты не просто услышал, а понял до костей, — в его голосе не осталось ни капли прежней иронии. Только сталь. — Она может вытерпеть многое. Ты можешь ставить условия: трахать любых других женщин с ней или без нее— это ваша игра, ваша динамика, ваши договорённости. Или оправь ее развлекаться в ночь, что б трахалась она. Это не мое дело. Но есть черта. И она не про то, с кем ты спишь или не спишь. Она про уважение. Про то, что ты ей обещал, когда надел этот браслет. Это про доверие. На этих словах Ли сжал кулаки так, что побелели костяшки. Росио заметил, но даже не дрогнул — только голос его стал ещё твёрже. — Ты можешь появляться дома или не появляться — это твоё право. Но если ты выбрал её, ты не имеешь права делать так, чтобы она стояла у твоей двери и чувствовала себя незваной гостьей. Она не должна гадать, кто сидит у тебя в столовой, и находить чужие серёжки в твоем доме. Это не про ревность. Это про предательство тишины, которую ты ей должен был дать. Ли хотел возразить, открыть рот, чтобы сказать хоть что-то, но Росио поднял ладонь — резко, властно, пресекая любые отговорки. — Вспомни, кто она такая, — Росио чуть прищурился, и в этом взгляде была не жестокость, а необходимость заставить Ли посмотреть правде в глаза. — Дворняжка. Не по крови, не по статусу — по жизни. Её никто не прикрывал, никто не расстилал перед ней красные дорожки. Она сама пробивалась, зубами, локтями, любой ценой. И при этом она подставила себя под удар и увела всё следствие на себя. Не дала показаний, если ты вдруг забыл историю полугодовой давности. Готова была гореть вместо тебя, не оглядываясь. А ты… ты то уезжаешь с одной, то другая у тебя сидит, будто это всё не имеет к ней отношения. Будто она гдето сбоку, в отдельной графе. Он чуть подался вперёд, и в этом движении не было угрозы — была тяжесть правды, которую Ли так старательно обходил стороной. — Если ты ей сказал, что ты её муж, значит, ты с ней до конца. Или ты отпускаешь её. Третьего не дано. Не надо прятать браслет, не надо искать оправдания. Если ты с ней — будь с ней. А если нет… не тяни её за собой по этим осколкам. Росио откинулся на спинку кресла, но взгляд не смягчил — он держал Ли в фокусе, не давая отвести глаза. — Хочешь, я могу дальше шутить про похмелье. Могу налить вина, позвать медсестричек, сделать вид, что ничего не случилось. Но я не буду. Потому что это не шутки. И ты это знаешь. Да, я ей никто. Но я вижу, как она держится, когда все остальные смотрят сквозь неё. Вижу, как эта дворняжка, которой вообще никто ничего не должен был, вдруг решила, что должна защищать тебя. И я за неё переживаю. ************* Ребята, автор скорее мёртв чем жив. Иногда кажется, что все это дело никому кроме меня не интересно. Читаете и молчите. Буду рада вашему мнению на сей счёт. Всем любовь.