Вернутся к фанфику

Глава 3. Болен

21 октября 2025, 23:27
Саша болен. Хотел бы он сказать, что это завоз, или кликбейт, или ущербная романтизированная метафора, однако не может. Залипает в стену напротив на кухне посреди ночи, облепленный Петровичем и Бобкой с двух сторон, подрагивая ресницами от периодически раздающегося падения капель из крана – единственного, что слышно помимо собственного сердцебиения. И зарывается пальцами в волосы, оттягивая от кожи головы, желая вырвать, отстричь к чертям – ладно, до ушей – и затем завалиться к Лëше так же неожиданно со словами: «Здарова, Лëх, смотри, снова Парадеевич две тысячи двадцать первого года! Кореш и Парадеич в прайме, а?» После чего получить в ответ ахуевший взгляд и пинок под зад, потому что «пошлая блондинка совсем ëбу дала». И тут не поспоришь. Каечка мирно сопит за стенкой, пока у Саши в голове всё гудит и дребезжит, а руки подрагивают от страха и злости. Он мудень. И собирается поступить, как мудень. Но это будет лучше, чем если он продолжит стараться выдавить из себя невесть что, перестроиться в другого человека, задавить внутреннее «Я» и просто наглухо врать. И Кае, и себе, и друзьям. Хотя, он всё равно продолжит недоговаривать окружающим. Зато уже не себе и ни в чëм не виноватой девушке, заслуживающей достойного и любящего мужчину, которым Саша для неё стать не сумел и в будущем, к сожалению, не изменится. Питомцы остаются с ним. Как и плачущее лицо обманутой Каи бельмом на глазу, как и тяжесть на сердце, что сил стоять нет. Саша лежит лбом на столе, ворочается в кровати, пытается пристроиться на диване – не находя нигде комфорта и успокоения; сосредоточить своё внимание хоть на чëм-нибудь, но на прогулку с Бобкой или в зал идти не собирается. Боится выйти из квартиры, не до конца понимая, почему. Словно расставание с Кайей и признание самому себе вдруг огласилось на всю Москву, долетев за пару минут и до Челябинска, что теперь, при появлении на людях, каждый будет тыкать пальцем, ржать и поджидать за углом, всë про Сашу прекрасно зная, даже то, в чëм он сам ещё не уверен. Спустя сутки, когда Кая окончательно уехала, оставив только несколько пакетов вещей, которые Саше надо будет отправить почтой, наконец-то появляются силы осознанно заглянуть в телефон. Надо кому-то рассказать, сообщить. У него ведь есть семья, есть друзья, те, кто поддержит и поймёт, даже до конца не зная всю историю и первопричину, о которой Саша никого, даже Каю, так и не проинформировал. И не то чтобы собирается. Он почти вплоть до вечера бездумно скролит ленту новостей, Тик-Ток, пытаясь отвлечься и поднять себе настроение, и только потом открывает конфу с друзьями, собираясь духом. Но дух пропадает. И появляется кое-что другое. «Парни, мы с Аней расстались» Приходится проморгаться и умыться, прежде чем поверить в увиденное. Как долго Саша не заходил в сеть? День? Или пять лет? «Погнали вечером встретимся, пожрём все вместе? Угощаю епта» Саша хлопает глазами, бегло просматривает ответы друзей на Лëшины сообщения, отправленные этим же днём, и тянет руки к голове с тихим, постепенно осознанным: «Блять». Жёстко хлопает по щекам и выпрямляет спину. Ну-ка, в себя приходим! Парадеевич отписывается, что тоже обязательно будет, отправляет слова поддержки и в конфу, и Лëше в личку, в ужасе представляя, как Корешу сейчас опять хуëво, вероятно, так же или даже сильнее, чем после разрыва с Акулич. Морально готовит себя это видеть. Морально готовит себя выйти из дома. И впоследствии радуется, что это сделал.

***

Плечо при щедром вдохе невзначай докасается соседского, и Саша слегка меняет положение, усаживаясь удобнее, в итоге прижимаясь к руке Лëши плотнее. Тот не реагирует: продолжает плавать в потоке своей однообразной дегроидной ленты. В голове само всплывает воспоминание с одной из совместных съëмок, с канала Ильи, когда на вопрос, кто больше всех залипает в мобилу, все выбрали Кореша, но по итогу, чекнув каждый своё экранное время, ошиблись, и Фрама как обычно удивил. Лëша тогда не без скрываемой тоски сознался, что думскролить и хихикать с брейнротов ему не особо свойственно. Он просто залипает. В точку, во включённый экран, в пустоту на самом деле. И Саша чувствует, как внутри собственной груди становится тяжелее, как и тогда, когда он услышал это впервые, как когда видел Лëшу максимально разбитым. Парни спереди дёргают их, возвращая в реальность и завлекая в общий речевой поток, и Саша с Лëшей с вежливыми улыбками подключаются, друг на друга не глядя, потому что говорить с последнего тет-а-тета до сих пор не по себе. Андрей всё с большим рвением доказывает им правдивость какой-то невероятной истории, в которую даже уже почти верится, пока в моменте завоз не прерывается непринуждённым дополнением Гориллы, и весь стол взрывается искренним хохотом. И голова Саши сама собой поворачивает в бок. Лëша, сложив лоб в ладонь, смеётся со всеми, но тише, устало, как кажется по опущенным бровям и спокойным глазам. Саша залипает дольше, чем планировал, и осознаёт опасность своего прокола только тогда, когда успевает успешно зарисовать в подкорку весь Лëшин образ. Когда профиль лица, солнечные и измученные морщинки, обветренные губы, полуприкрытые глаза, дрожащие длинные ресницы, взлохмоченные волосы и бездонная радужка запечатались на роговице и горят бельмом от солнца. Парадеев слепнет, но продолжает смотреть и совершенно не хочет прекращать. Понимает, что Лëша ему кажется таким же совершенным. Кореш непринуждённо смотрит на него в ответ, и Саша непроизвольно сглатывает, надеясь, что улыбка не сильно дёргается. Их зрительный контакт сохраняется всего на пару секунд, может, мгновений, до тех пор, пока не приносят первые закуски и пока мысль о том, что возмужавший и повзрослевший Лëха нравится Саше ужасающе сильно. Это пугает до усрачки, и Парадеевич грубо отворачивается. А краем глаза замечает, что Лёша ещё какое-то время за ним следит. Так Саша сознаётся себе. Сидя в кругу друзей, рядом с вечно тёплым боком давнего – когда-то лучшего – кореша, в каком смысле не бери, в уютном кафе за звоном посуды и смеющимися родными голосами, когда всё вокруг располагает к тому, чтобы в истоме и блаженстве растаять на стуле с улыбкой, Парадеевич сжимается изнутри и сознаётся себе, что нихуя он не ошибался, когда подозревал о своей двуличной ориентации. Что нихуя он не ошибался, когда ловил себя на скользкой во всех смыслах мысли, что Лёша ему нравится не просто, как хороший друг и забавный челик, а нежности и несерьёзные поцелуи с ним вызывали волну эндорфинов не от тривиального тактильного голода. Ладно, пожалуй, тактильный голод был и присутствует. Но, что добивает, помочь утолить его способен только Лëша. Саша в ужасе. Но понимает, что хотя бы сделал всё правильно, когда расстался с Каей, не стал обрекать её на мучения и жизнь с человеком, который больше всего на свете любит не её. – В тот же день, когда и ты с Аней, – слова сами соскальзывают с губ. Потому что Саша хочет, чтобы Лëша знал. Кореш смотрит на него в оцепенении и немом ужасе, даже перестаёт скакать с ноги на ногу от ночного холода. А затем обнимает крепко, сочувствующее, так, как только он умеет, и говорит много-много всего доброго, чтобы поддержать, чтобы Сашка не думал, что он один должен всё это говно разгребать. На самом деле, должен, как Саша считает, но Лëхе об этом знать не обязательно. Нельзя даже. – Почему? Почему? Потому что она не тот человек, к которому стабильно тянет, с которым хочется смеяться со всего подряд, кого хочется касаться, на кого Саша готов залипать и на кого засматривается, вглядываясь в каждую деталь, получая нездоровый кайф. А этот нездоровый кайф Саша получает именно тогда, когда видит возмужавшего Лëху. Потому что Саше, блять, нравятся мужчины, оказывается. Потому что Саше, блять, нравится Лëха Чореш, оказывается. – Понял, что не люблю её... Так. – Не так, как раньше, да... Понимаю, Санёк... С ума сводит, скажи? Саша поворачивается к нему, кивая с натянутой улыбкой. Нихуя ты не понимаешь, Лëх.

*

Лёша не планирует стать с Сашей ближе. То есть, когда их дружба была на пике, когда все знали, что ближе и дороже друг друга у них нет, Лëха держался мёртвой хваткой, до побеления костяшек, но это не помогло. Ничего не длится вечно, и близкие отношения с кучерявым парнем, который старше на два года и тащится с твоих шуток, в том числе. Парадеевич отстраняется, находит себе новый круг общения, пока Лëша теряет себя и благодарен Богу, что у него хотя бы есть Гориллыч. Который заменяет ему Парадеевича. Но они оба знают, что это не правда и никогда ею не являлось. Время идёт, парни взрослеют, Лёша меняется соотвественно, и уже не липнет к Парадееву в попытке вернуть то, что было, как будто он назойливый конченный бывший. Ему уже всё равно. Может позволить себе пару олдовских шуток и недолгий физический контакт – только и всего. Не нужны ему снова те времена, когда с лучшим другом можно было чуть ли не в засос целоваться при людях и сидеть в обнимку. А Саша всё чаще докасается плеча и подходит ближе. Всё чаще обращается к нему и дарит своё неподдельное внимание. И началось это даже раньше, чем случилось расставание с Кайей, то есть, это обусловлено не просто появившимся вдруг на Кореша временем. Тем не менее, такие порывы Лёшу раздражают. Где ты был, Санечка, когда в тебе нуждались? Почему ты вдруг решил, что можешь всё вернуть, как будто не было этих полых тусклых нескольких лет, в которые Кореш искал себя, смысл жизни и опору? Лёша агрессивно ерошит волосы и сомневается, действительно ли он не сумасшедший бывший, помешанный на несуществующих отношениях. Жизнь продолжается. Дождей становится больше, а тильта парадоксально меньше. Взаимодействия с Сашей не прекращаются и даже становятся нормой, потому что у Лëши всё чаще проскакивает настроение на такое внимание отвечать. Почти как в теннис играют, ей Богу: то один финт ушами выкинет, то другой, и никогда одновременно, потому что фантомный мячик-эстафета только в единственном экземпляре у них по очереди оказывается. Тем не менее, Лёша привыкает. Что даже не по себе. Мысль о том, как Саша снова пропадёт и отдалился, живёт в голове леденящей змеёй, хищно облизывается и смотрит, пока Лёша безуспешно пытается уснуть. Корешу не нужен Парадеевич. Лëхе плевать. Однако, когда огромная и тёплая Сашина ладонь опять приземляется на плечо или лопатку, а над Лëшиной рандомной шуткой по-родному смеются, он теряется и тает. Лёша отряхивает слякоть с подошвы и стаскивает куртку в прихожей, когда телефон в кармане вибрирует и на панели уведомлений Телеграмма вылезает контакт белобрысой дуры. «Лех, погнали в пабг» «Раговский, возможно, тоже подключится» «Погнали)» «Как раз нехуй делать, ты вовремя» «Щас будем эту жирную крысу ебать» Ладно. Лёша постарается потревожиться о будущем как-нибудь потом. А сейчас насладится моментом.

***

«Лëш, ничего страшного, если я к тебе через забор перелезу?» Кореш несколько раз моргает и болезненно жмурится, пока перед глазами всё плывёт от яркости экрана. Он перечитывает снова, вникая, пока следом не приходит новое сообщение. «Бля че у тебя такой забор высокий сын собаки» «Отмажь, если меня твои соседи увидят» – Блять, – выдаёт Лёша наконец-то и подрывается из горизонтального положения, сразу жалея из-за вдарившей со всей силы головной боли и общему недомоганию. Прогулки по заброшке со стримом ночью в ливень и в начале октября – самый лучший набор – в итоге, как неожиданно, сказались на его небогатырском здоровье, что даже расхваленное термобельё не помогло. Он матерится и скулит на весь дом, ковыляя по лестнице вниз, уже из окна замечая, как над его забором взаправду маячит знакомая белая макушка. Лёша второпях, не попадая по всем буквам клавиатуры, потому что банально не видит из-за температурных слëз, пишет Сане прекратить и не рисковать, как тот извечно любит делать и сводить паникëра-Лëху с ума, но, естественно, сообщение никто не читает, потому что руки у Саши в этот момент заняты немного другим. Парадеев прекращает кряхтеть и пыхтеть, повиснув над землёй и даже почти успешно перекинув ногу через верх, когда Лёша молча открывает калитку и смотрит на него снизу вверх, как на долбаёба. Они какое-то время переглядываются в неловкой тишине, пока Саша не спрыгивает с натуральными матами и отряхивается. – Привет, – улыбается он тупо. – Как самочувствие? – На стадии бреда и галлюцинаций, – скупо отвечает Лёша и открывает калитку пошире. – Короче, как обычно. Внутри Саша поспешно разувается и раздевается, пока хозяин дома, предварительно замотавшийся и в одеяло, и в плед ради выхода на улицу, проскакивает на своих подогнутых ногах вглубь первого этажа и сваливается на диван лицом вниз. – Совсем плохо? – Саша уже орудует в кухне, судя по звукам шелестения пакета-майки из Аптеки, собственноручно Парадеевым принесённым, в то время как Лёша со сдавленным скулёжом пытается устроиться поудобнее на, внезапно выясняется, самом уëбищном в мире диване, согреться и не умереть. Про намерение и теоретически необходимое перемещение обратно в спальню наверх он даже и в мыслях заикаться не станет. – Да пиздец. Ты чего приехал вообще? – Ну так ты тут подыхаешь, – отвечает Саша так удивлённо, как будто вопрос Лёши риторический и максимально дурацкий. – Помочь приехал, как бы. Кореш скептически сверлит взглядом потолок, периодически поглядывая в сторону кухни и бродящей по ней спине, не зная, что говорить и думать, да и думать в целом оказывается задачей проблематичной. Саша подходит к нему несколько раз, что-то даёт и тычет, отругивает за инфантильно-старческое, только Лëхе свойственное, ворчание, как заботливая мамочка, и затем пропадает в другой части этажа уже надолго, оставив больного в относительной тишине, нарушаемой не особо раздражающей возьнëй из кухни и ванны. Глаза успевают слипнуться от усталости и температурной влаги, что Лëша впоследствии закономерно засыпает. И делает это прежде, чем Саша, к тому времени не нашедший градусник, влажными губами коротко поцелует его в лоб. Просыпается Лёша уже утром – аж режим восстановил – спустя часов двенадцать. Лениво озирается и с удивлением обнаруживает, что двигаться теперь ощущается не так ужасно и что лежит на диване он гораздо удобнее, даже с подушкой под головой. Через стеклянные двери и высокие окна просачивается удивительно мягкий для осени и Москвы солнечный свет, позволяя без труда установить, что вокруг никого нет. Лёша потирает глаза и лицо и с удручëнным мычанием понимает, что ночной приезд Саши и его финты ушами на двухметровом заборе – банально плод воображения. Того самого температурного бреда. Телефона на диване не оказывается, и приходится приподниматься на локтях, его выискивать. Находится тот недалеко от дивана на полу вместе с кружкой и электронным градусником. Лëха щурится, не припоминая, как и когда этот набор медсестрички там оказался. Вдруг уши улавливают шум из ванной и последующее открывание двери, и вот перед ним уже оказывается заспанный и лохматый Парадеевич, и который в утреннем свете из-за своих белоснежных волос и мраморной кожи слепит глаза. Лëша от такой картины сначала легко подумал, что умер. – Доброе утро, – он зевает и проходит под зорким наблюдением в кухню. Возвращается уже с кружкой. – Ну че, как ты? – Саня? Ты чего тут делаешь? – Ну, – Саша заминается как-то то ли пристыженно, то ли оскорблённо. – Ночью приехал тебя проведать. – Ты ночевал у меня, что ли? Где спал? Саша много моргает и ненароком зависает взглядом на ковре перед диваном, и Лëша падает обратно, откидывая голову со стоном. – Ну, я нашёл у тебя ещё одеяло с подушкой и на полу поспал нормально, – Парадеев хмыкает непринуждённо. – Совсем дурак, что ли, бля. – Я бы не пошёл в твою кровать обосанную спать. – Мог бы меня на руках до неё донести, вообще-то. – Я не на настолько бодидибилдер, чтобы мне сил хватило твою тушу на второй этаж дотащить. – Бодидибилдер, – цитирует под нос Лёша, выделяя картавость, и на него в ответ метают презрительный взгляд. – Дура белобрысая. – Дебил вонючий. Они прыскают, и в груди откликается что-то крошечное и до боли знакомое. – Бля, реально вонючий, – признаёт Лёша, разглаживая на себе влажную от температурного пота футболку. Оглядывает себя и обстановку снова, пока Саша умиротворенно потягивает что-то из кружки, вероятно, чай, и чекает в своей мобилке уведомления. И смотрится чересчур естественно, как будто в этих декорациях Лëшиного дома был, есть и останется. Как родной вписался. – Бля, Санечка, – выдыхает Кореш, прикрыв глаза. – Спасибо большое. Без шуток. – Не за что, – Саша кивает. – Тебе лучше хотя бы? – Пиздец как! Точно бы ночью коней двинул, бля, уже матиз видел. Че ты мне дал? Жаропонижающее? – Ну да, у тебя вечером температура выше Гориллыча была. Ночью получше стала, часа в три где-то. Кстати, на, померь-ка снова, – он всучивает ему градусник, и Лёша со вздохом сует тот в подмышку. – Да, мамочка, – Саня на это только закатывает глаза с полуулыбкой и разворачивается. – Есть хочешь? – Не очень. Но ради приличия пожевал бы че-нибудь. А давно ты в повара заделался, любитель сырых шашлыков? – Ты забыл, как мы с тобой у Евгения Викентьева с рыбой всех нагнули? – Свои яйца я бы тебе всё равно не доверил. С кухни раздаётся негромкий смех, и Лёша блаженно улыбается потолку. – Эксперт по яйцам у нас Фрама. Кореш с появлением сил втыкает в телефон, как примерный зумер, ржёт в голос с Тик-Токов, периодически откашливаясь дедовским «блять», отвечает друзьям и успевает даже переговорить с мамой по звонку, который Саша ненароком подслушивает, пока хозяйничает. Уголки губ сами собой приподнимаются, когда он слышит ласковый охрипший голос Лëши из зала, его благодарность маме за заботу, чистое признание ей в любви на прощание и тихое, посреди диалога между прочим сказанное: «Санечка мне ночью температуру мерил». Чуть позже Саша зовёт на кухню. Лёша ковыляет с немного недовольной рожей, но покорно садится и скептически разглядывает тарелку гречки с нарезанной помидоркой и поджаренными яйцами. – Че смотришь? Не Мишлен, но с голоду не помрёшь. – Да ты чо, Сань, это все пять звёзд. – Бля, пять – это уже военные выехали. Лёша шутку оценивает, хлопая Саню по предплечью, докуда дотягивается, и начинает ковырять еду, порядком смирившись, что не Вкусно-и-Точка. Аппетит не сильно разгулялся, но живот нескромно даёт понять, что почти двое суток без еды его не устраивают, так что, по идее, Корешу не принципиально, что жевать. – Да я бы сам себя накормил, но спасибо. – Хоть желудок нормальной едой порадуешь. – Ебать, а салат из Лавки чем не нормальная еда? – Гречка всему голова, – Саша хмыкает деловито и демонстрационно накладывает порцию себе тоже. Лёша что-то фыркает под нос и краем глаза следит, пока в голове назойливым эхом раздаётся это обычное слово с буквой «Р», как и все другие, Сашей когда-либо сказанные. А всё потому, что картавость эта, как Лёше кажется, звучит чересчур навязчиво, как музыка попсовая без смысла, но извечно в ушах отдающаяся. Аж на собственном языке эта заедающая «Р» отдаётся. И звук, и чувство вибрирующие, дурманящие. Прикольные, наверное. Прикольные, да. Подходящее слово. Они завтракают в основном в тишине, ковыряясь в новостной ленте и чатах, пока Саша вдруг не ставит перед Лëшей полную кружку с валящим из неё паром, да с таким звоном, что Кореш от неожиданности вздрагивает. – Выпей, Лëх. Лёха смотрит на содержимое и печально кривится. – Терафлю? – Да. Пей, – Саша спокойно двигает плечом и берёт свой чай. – Я уже по запаху чувствую, что он горький пиздец. – Пей давай, Лëша. – Не хочу я гадость эту сосать. – Не расстаешь, задница ты сахарная. – Что за пидорские подкаты к больному человеку. Пошлая блондинка. – Грязная брюнетка. Саша фыркает и взрывается со смеху, и Лëша ржёт зеркально ему тоже. И по нутру всё больше расстекается то самое нежное тепло, которое, казалось, забудется и безвозвратно останется в прошлом. Однако вот оно здесь. Вместе с ними на засранной кухне в одиннадцать утра, заставляет Сашу носиться вокруг сопливого Алексея, как примерную курицу-наседку, а второго залипать на его вставшие кустиком после сна локоны. И Лёша впервые хочет поболеть подольше.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!