Вернутся к фанфику
Глава 4. Белобрысая дура
26 октября 2025, 19:17Конец октября не заставляет себя ждать, и уебищная погода, как окрестил её Лёша, тоже. Он благодарен всем силам, везде или просто ссущим, что Илюха со своими челленджами отснял материал пораньше, когда ещё было тепло, и Лëха успел побегать в странном костюмчике сыщика под солнцем, а не проливным дождём. Парни говорят, что есть в такой погоде своя изюминка и атмосфера, на что Лёша только крутит у виска и морщится. Ему в подобные дни, сырые и серые, не хочется жить, возвращается депрессия, желание не вылезать из своей берлоги и плеваться ядом во всё живое, как бабки у подъезда в родной Электростали. Но функционировать, быть знакомым и любимым всем чорешом как-то надо. Да и когда Лëха не был лëгок на подъëм?
Поэтому, когда Илья зовёт к себе в гости на чай и задушевные разговоры, отказаться и вовсе невозможно. Однако, возникает кое-какая проблема. И, пока Эксайл в очередной раз, как настоящий милый дедок, пересказывает свои похождения и воспоминания, делится новыми идеями, частично уходящие авторством Кокошке, и параллельно наводит порядок в кухне с уважением к своей девушке, Лёша изо всех сил старается сдержать и затолкать поглубже бардак и критический сумбур мыслей. В основной массе которых речи о Парадеевиче, который одновременно выводит из себя и сводит с ума. Второму процессу невозможно дать эмоциональную окраску, и, вероятно, именно поэтому Лëха так взвинчен. Стоит отдать должное и быть благодарным за время, Сашей на больного Лëху неделю назад потраченное. Но помимо идиотской улыбки, что лезет на лицо при воспоминаниях о Санечке с одуваном на голове и в мятой футболке, который таскает ему лекарства и витамины, Кореш бесится, как ребёнок, потому что не может Саня быть таким добрым и заботливым. А если и может, то хотя бы должен быть и достаточно милосердным, чтобы перестать заседать у Лëши в голове, выбивая из колеи, не позволяя адекватно функционировать.
Ладошки потеют и сердце вдруг отчётливо колотится, как будто предупреждая, что грядёт нечто, от которого Лëша знатно так одуреет или огребëт. Есть вероятность, что он волнуется просто так, и хочется надеяться именно на неё.
Илья непринужденно помешивает жидкость в кружке, когда Лëхе кажется, что вот сейчас будет. Сейчас он сказанет, вот сейчас что-то вырвется, ещё и такое дикое и абсурдное, ему самому ещё непонятное. А, значит, Яцкевича своими словами и вовсе огорошит в пятьдесят раз сильнее. Но Илюша слишком добрый, чтобы – что за безумие в голове у Кореша не творилось бы – злобно выдворить того за порог своей квартиры. Не то чтобы у Лëши на уме вообще есть нечто подобное, за что на него можно наорать и его выгнать, верно?..
– Как у вас с Саньком?
Лёша сглатывает с видом напускной беспечности, который максимально может себе в этом стрессе позволить. В какой-то степени Кореш ждал такой вопрос, но не то чтобы сильно хотел услышать тоже.
– В смысле? Живём, спокойно. Он, вроде, уже не такой убитый, отпускает Каю потихоньку, да и я Аню тоже.
– Это я сам вижу, Лëш. И я рад, ты не подумай! Я, это... Вы оба-то как? Снова близко дружите, так ведь?
Лёша отвлечëнно пожимает плечами.
– Ну, вроде того? В ванной не сосëмся пока, но общаемся, да. Побольше, чем в прошлые года.
Илья медленно кивает, и шестерёнки в его голове яро двигаются, что не может Лёшу не улыбнуть. Почву прощупывает. Замечает что-то, что сам Лëха обрабатывает головой только поверхностно, в подробности не вдаваясь то ли от неохоты, то ли от кретинизма.
– Это, конечно, не моё дело, – он говорит негромко. – Но мне непонятно просто кое-что. Вы же с ним оба друг друга так ценили и всё такое, крепкая мужская дружба с долей гомоэротики, как говорится, – Илья неловко усмехается, и Лёша делает так же, а сам цепенеет в ужасе.
В ужасе, что сейчас Илюха его раскроет.
Но раскроет что?
– А потом отдалились. И при этом оба на контакт шли. Саня особенно последнее время, как мне кажется.
Кореш медленно моргает.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Да не знаю, – Илья ведёт плечом. – У тебя спросить хотел, вообще-то, что происходит.
– Да я и сам знать хочу. Не ебу, честно, Илюш, живëм, как живëм.
Лёша откидывается на спинку стула, балансируя на одной его задней ножке, пока Илья думает. Но молчит он не долго.
– Ну, так? Ты его ещё любишь?
Мгновенье. Толчок в груди, когда всё вокруг затихает. И мир переворачивается.
Лëша с грохотом падает.
Ожидаемых смеха и вскриков не следует ни с той, ни с другой стороны – Илья подрывается со своего места в нарастающей тревоге, без привычного хохота Лëшу разглядывая, задаваясь вопросом, что такого он сказал.
Кореш садится на полу и смотрит себе в ноги под ошарашенной слежкой друга в гробовой тишине и ахуе обоих.
– Конечно, – после паузы хрипит Лёша потерянно, смертельно оглушëнный услышанным и последующей тишиной. – Как и всех вас. Просто с ним какой-то пиздец.
– Может, обсудите? – Илья изо всех сил тактически игнорирует положение друга и лежащий возле него стул и скрывает недоумение. Лёша пошутил бы, если бы был в настроении, которое вдруг вместе с креслом выбило.
– Ты прям голос разума. Вездесущий бургер.
– Естественно, он самый, что бы вы без меня делали, – Илья наконец поднимает его, и они смеются.
Хотя Лёше нихуя не весело.
– Что бы мы без тебя делали, Илюша.
– Лёш, серьёзно, – Яцкевич настаивает. – Поговорите с ним, как нормальные люди. Мы с парнями места себе не находим, когда опять видим вашу с Сашей трагедию, ебать, в стиле «Ромео и Джульетта».
– Ой, блять, – Лёша отмахивается. – Скажешь тоже.
– Да я серьёзно, – Илья вскидывается. – Саныч с Гориллычем вообще уверены, что у вас что ни на есть любовь.
– Чего-чего?
– Да я тоже ахуел, – Эксайл подозрительно смеётся, тщательно вглядываясь в чужую реакцию. – Прости, что рассказал, не выдавай меня только, пожалуйста. Но это правда.
– Ебать, совсем с ума сошли, блять, что ли, я, что, на гея похож?!
– Рядом с Сашей – да.
– Блять, – голова гудит адски, и Лёша тянется к волосам. – Не пизди. Нихуя я не гей.
– Ага, – Илья по-злодейски ухмыляется. – Он просто тебе нравится, ничего гейского.
– Ой, блять, бургеру с тарелки виднее.
Вообще-то, Илья оказывается чертовски прав, поскольку всё именно так и есть.
И это осознание вдаривает в висок со всей дури, абсолютно Лëшу не жалея, да так, что он проводит остаток вечера на диване в квартире Ильи в настолько контуженном состоянии, что даже вернувшаяся после прогулки с подругой Каролина сначала носится вокруг него, как угорелая, переживая за Алексея, как за собственного выродка, а затем твёрдо заявляет, что набирает скорой.
– Я в порядке, Каролиночка, – Кореш подаёт голос, отговаривая, а сам дальше смотрит всё в ту же точку. Илья сидит сбоку, виновато глядит исподтишка и сжимает другу плечо в поддерживающем жесте. – Просто чутка поплохело. Скоро пройдёт.
Илюша коротко смотрит на свою девушку, разговаривая одними только глазами, и она без слов всё понимает: кивает и скрывается в спальне.
– Мне кажется, это пару лет уже не проходит, Лëш, – он произносит мягко. И опять, как на зло, ни капли не ошибается в своих суждениях. Лёша боязливо поворачивает к нему голову. – Я прав?.. – Илья ласково улыбается и совсем не злится, наоборот, сочувствует искренне, без мерзкой или высокомерной жалости. Проживает и понимает так, как только именно их добрый пупуня и умеет. Кореш поджимает губы, стараясь сдержать в глазах влагу.
– Блять, Илюх, это пиздец. Я только сейчас понял, насколько, – язык движется сам, и Лëха никак ему не препятствует. – Только сейчас всё понял.
Илья щурится от горечи на сердце, когда слышит это, и сжимает дружеское плечо крепче.
– Всё будет хорошо, Лëш, – в ушах отдаётся нереальный звон, когда Илья обнимает его, но Лёша не плачет, лишь ощущает себя где-то совсем далеко, не на этой планете, не в их солнечной системе вовсе. Парадеевич возникает перед лицом короткой вспышкой, оставляя на роговице ожог пятой степени. И только от этого, точно не от чего-либо иного, глаза начинают слезиться. – Я никому не расскажу, если хочешь.
– Спасибо, – Лёша вдыхает. – Я разберусь скоро, Илюш, и тебе не придётся кому-то врать и недоговаривать, клянусь.
Илья глухо усмехается.
– Да, самое печальное, что Данила с Фрамой так и не узнают, что оказались правы.
– Переживут, – хмыкает Кореш, и Илюха в ответ смеётся.
– Ты тоже, Лëш.
Ага. Куда денется.
*
На осознание уходят сутки и чуть больше, которые Лёша проводит в целительном одиночестве, за исключением мирно сопящих питомцев под боком и поднимающих этим естественным явлением и своей беспечностью настроение. На принятие же уходит... Столько же. Даже меньше. И это Лëха подмечает с дурацкой и восхищенной абсурдностью усмешкой. Сходил с ума столько времени, чтобы за пару октябрьских дней укоренить в себе факт того, что ему неиронично нравятся, блять, мужчины. И самое забавное, что Илья даже не имел это в виду, когда спрашивал, любит ли тот Сашу Парадеевича. Лёша случайно допёр сам. Потому что не может простой вопрос про любовь вдарить такой беспощадной оплеухой и сжать сердце на пару секунд до остановки пульса человеку, который не любит. Особенно во всëм идеального и в рубашке родившегося Парадеевича. – Я пидор, – грустно говорит он Илье в тот вечер, подытоживая. – Всегда им был, – ржёт Илья, и почему-то становится немного легче, хотя Кореш и яростно отыгрывает обиду. – Нет, – его озаряет. – Я полупидор! Не то чтобы это звучит лучше. Зато это правда. И Лëша уже себе не врëт.*
Саша врать ненавидит. Поэтому выбирает тактически промолчать и улыбнуться, когда парни всей компанией решают после выезда завалиться к нему на квартиру. Потому что уж лучше они думают, что он нейтрально-положителен к их визиту, чем категорично рад увидеть у себя дома кого-то определённого из их круга. А Лёше тем более знать не следует. Парни традиционно разносят Саше квартиру, пока он пытается спасти хоть что-то и иногда чересчур жалобно просит перестать, отчего друзья раззадориваются сильнее, и Парадеев со вздохом признаёт поражение, улыбаясь уже не так искусственно. Вообще, ему тоже весело. Не так сильно, как Фраме, который любит набрызгать соуса на чужой кухне, или Корешу, который делает вид, что ебëт подушки. Илюха закрывает лицо руками и задыхается со смеху на диване вместе с гогочущим во всю глотку Гориллой, что тискает ошарашенного Бобку до смерти. Дурдом завершается только после комендантского часа, когда в дверь стучатся законопослушные и работающие по будням сонные соседи. Прибираться друзья Саше помогают, но достаточно скупо. Спасибо хоть мусор идут выкинуть, но ожидаемо не возвращаются. Саша со смешком это воспринимает и не обижается особо, дело привычки. Влад Раговский и Илюха с Корешом остаются последние: развлекают разговорами и шутками в процессе, хотя расслабиться Парадееву в полной мере не удаётся, потому что его зовут белобрысой дурой, а не слепошарой, чтобы он не заметил странные Ильи с Лëшей переглядки. Под кожей от этого чешется мерзкое чувство, которое Саша не имеет права испытывать, так что вымещает возникшую в ночи энергию на сгусток масла в сковороде, которую пытается вымыть. – Ладно, я поеду, парни, – выдаёт вдруг Илья и хватает Раковского за рукав. – Поехали, Влад, подкину. – Да не надо, я на машине, спасибо, Илюх. Эксайл секунды две тормозит с ответом, слегка меняясь в лице, и Лёша за Сашиной спиной чем-то давится, похожим на смех. – Ну, чего я, как изгой, один свалю. Пошли со мной, остатки мусора заодно выкинем. – Илюха очень хочет оставить меня без рабочей силы, – усмехается Саня словами недовольства чисто ради приличия. А у самого сердце ненормированно набирает обороты, и глаза бегают. Не знает за что, но Илье благодарен. И тот как будто это понимает. И явно больше, чем надо, понимает. Влад жмёт плечами и долго не ломается: с улыбкой засранца, который вот-вот будет в кроватке видеть сны, а не пылесосить ковёр, жмёт Сане и Лёше руки, Илья делает то же самое, и они вместе уходят, после того, как Парадеев краем глаза подмечает у Яцкевича непонятно что выражающую и запрятанную улыбку, адресованную кому-то за Сашиной спиной. – Что тебе Илюха сказал? – закрыв дверь, в лоб спрашивает он Лëху, расслабленно приложившегося к стене плечом. Тот невинно хлопает глазками. – В смысле? Попрощался, ёпта. – У вас переглядки какие-то секретные. Заговор? Готовите что-то? Маринад? – Да нет, просто спиздили кое-что. Ты, главное, в сейф не смотри свой, который в спальне за шкафом. – Дебил, – хлопает того по лбу и уходит доубирать кухню. – А ты чего с ними не поехал? – Так я помочь остался, вообще-то. – Сама доброта, – Саша улыбается кротко. – Спасибо. – Обращайся, – Лёша выдыхает блажено и летит задом на диван. – Совсем немного осталось. Я тебе отсюда буду говорить, что делать.*
– Слышь, Сань. Саша пьёт и залипает в телефон на ковре, привалившись спиной к дивану, когда с этого самого дивана раздаётся голос Лёши. – А? – Почему ты отдалился от меня? Саша оборачивается на него и заглядывает в неожиданно серьёзные тёмные глаза. – Ого, вот это вопрос, – Лёша сзади шумно вдыхает через ноздри. Во рту пересыхает. – Не то чтобы я отдалялся, – Саня начинает отстранённо, но быстро продолжает, чтобы не дать Корешу возможность возникнуть и самому не сплоховать от неловкости. – Я не планировал, вообще. Так вышло как-то само. Я и не понял, если честно. Это было... Просто в моменте стало как-то непонятно. А потом со временем и ты сам морозиться меня начал. Лёша откидывается на спинку и запрокидывает голову в мрачном молчании. Постукивает в такт какому-то своему метроному, пока Саша терпеливо ждёт у моря погоды. – Я начал морозиться, потому что ты начал. – Я так и понял, – Парадеев хмыкает и возвращается к экрану, но смотрит сквозь него. Кореш вдруг активно шевелится и перемещается на пол рядом. – Чего ты испугался-то? Я что-то сделал? – сопение через заложенный нос, постукивание пальца о корпус телефона, и приглушённый шум проезжей части снаружи – всё это улавливается ушами помимо Лëшиного голоса, но совсем не осознается, словно мира и вовсе не существует. – Сань, ну ты скажи хоть что... – Ты ничего не сделал, Лëх. Ну, то есть, мы оба занимались хернёй, вместе, – Саша пожимает плечом и сверлит лежащие в углу и убитые вусмерть игрушки Петровича взглядом, на Лëшу так и не поворачиваясь. – И в какой-то момент мне начало казаться, что это реально херня. – Ну, бля, никто не идеален, и мы вообще пиздюки были и... – Да нет, Лëх, – Саша жмурится, отмахнувшись. – Так, в чëм дело? – Не знаю я. Сказал же, «непонятно». Как будто нормальные люди так не должны дружить. То есть... – он тянет ладонь к лицу, и слышен уставший приглушённый вздох. Сердце колотится в предсмертной схватке под Лëшиной пристальной слежкой. Он сидит так близко, что можно разглядеть каждую из его заострённых и ставших только более привлекательными с годами мужских черт, которые неземное желание так и подбивает очертить и изучить руками, рассмотреть маленькие и глубокие глаза с густыми ресницами; так близко, что Саша вполне может повернуться и дотронуться: прогладить щетину, пропустить тёмные локоны сквозь пальцы, скользнуть по горячей шее, притянуть за загривок... – Я всё не мог понять, реально мы так дружим по-особенному, или ты прикалываешься и хайпишься на парочке русских недо-геев с Твича. И реально ли я тебе так важен, чтобы дальше лезть и пытаться поддерживать, если я не особо-то и умею, тем более, когда тебе так хуево было, ну, тогда. Я думал: «А проку-то от меня будет?» Не знаю. – Саш, – начинает Лëха сразу. – Ты дурак? – придвигается вплотную, поворачивается грудью. – Ты лучший друг мой был, все знали об этом. Не потому что я хотел похайпиться или в известность поставить, что вон там этот, Парадеич популярный, мой кент, а потому что ты реально им был, потому что я дорожил тобой пиздец как. Я не настолько пиздабол или ебанутый фанат гейских шуток, чтобы целовать какого-нибудь рандома из своих друзей или лезть и ближе всего к нему держаться. Мы с тобой дружили «так» и «по-особенному», не потому что могли или надо было, ради хайпа какого-то блядского, а потому что оба хотели. Я хотел, Сань, блять. Дальше с тобой хернёй заниматься, быть твоим лучшим другом, кошмаром на яву, как хочешь называй, похуй абсолютно. И, я клянусь, я клянусь, когда ты на матизе том объëбаном пару лет назад чуть не перевернулся, я уверен был: я там же и умру, за тобой следом, блять, Сань, в один день. Ты самый родной и дорогой для меня был, Саша, дура ты белобрысая. Децибелы сменяются оглушающей тишиной. Лёша останавливается и шумно дышит. Саша упирается в пол дрожащей рукой, заваливаясь в противоположную от Кореша сторону, и слышит как говорит чьим-то чужим хриплым голосом. – Прости, Лëш. Лёша только устало фыркает и пихает его в плечо. Не от злости или обиды даже, а просто потому, что так, наверное, надо. Поскольку уже некого бить, не на кого ругаться или обижаться. Что было, то прошло. Прошлое не изменишь. – Что было, то прошло, – хмыкает Лëша охрипшим глубоким голосом. – Важнее то, что сейчас, Сань. А сейчас мы хоть разобрались, что мы два долбоеба. – Я всегда это знал. В ответ Лёша устало смеётся. Голова кружится от поступившей информацией, кислорода и звука родного низкого голоса, такого завораживающего и запретного, совсем рядом с ухом, отчего Саша явно не в себе. Он бесшумно сглатывает и решается. – А ты не замечал, что я пытался всё вернуть? Как было. Тот вайб. – Немного, – Лёша неопределённо ведёт плечом, ковыряя ногти, лишь бы куда-то пристроить руки и взгляд. – Подбешивало, если честно. Я-то думал, что тебе нахуй давно не сдался, у тебя новые друзья, – почти цитирует один свой стрим, и Саше хочется воспротивиться, стереть тот онлайн, те Лëшины мысли с лица земли и из всеобщей памяти, из головы Лёши тем более. – А тут снова лезешь, как будто ничего не было. Как будто обнуляешь мои попытки всё вернуть, когда мы только переставали так близко коннектиться и вся хуйня. – Да я... Да, – не придумывает Саша и просто соглашается под чужой смешок. Откидывается на диван и беспомощно глядит в потолок, пока Лёша – в пол. – Сюр какой-то. Долбоëбы, реально. Я особенно. Прости, Лëх, что так. Я правда не хотел тебе больно делать. – Знаю, че ж делать. Теперь уже понятно всё, в принципе. Умные люди в белый не красятся, – Саня вытягивает губы и кивает. – Ну, сейчас-то будем сближаться? – Кореш поворачивается с ухмылкой, слегка озорной и до боли в животе знакомой. И Саша непроизвольно широко улыбается. – План по сближению? В ответ Лёха неожиданно – или очень даже предсказуемо – сгребает его в охапку и много-много раз клюёт губами с громким характерным звуком в макушку, и Саша сначала коротко ворчит и ойкает, а затем заливисто смеётся. И еле заметно дрожит. Лёша наивно думает, что на этом всё, и победно улыбается, когда отстраняется, но стоит Парадеевичу выпрямиться, как притягивают уже Кореша. Лёша громко мычит и скулит что-то про дискомфорт, пока Саша распыляется в его волосах, задавливает идиотскую улыбку, но целует-целует-целует, почти что задыхаясь от недостатка кислорода, который ему заменяет аромат Лëшиных волос, его одеколон. Саша вовсе не против. Лёша, притихший и схвативший его за спину одной и за локоть второй рукой, как кажется, тоже. Лёша уезжает домой поздно ночью, в то время, когда летом уже светает, и вырубается на заправленной кровати с идиотской на лице улыбкой. А Сашу после его ухода ещё час не могут отпустить этот запах и бережные Лëшины объятия, без которых холодно спать и из которых не хочется выбираться.***
– Ты у него живёшь, что ли, – восхищается Данила, когда Лёша в очередной раз говорит, куда едет. – Прям дома у меня нет, – Кореш тушуется, но планов не меняет и дальше невозмутимо выискивает по парковке глазами любимый Лисян с ахуенными номерами. Гориллыч сбоку только многозначительно хмыкает. Да, Лëша зачастил и зачастил к Саше. И совершенно этого не стесняется или кичится. Потому что, а почему нет, если уж сам Саня не против. – Сорян за бардак, – извиняется Саша однажды, коротко озираясь, когда впервые за годы впускает одного лишь Кореша в свою квартиру, и Лёша только поджимает губы. Ладно бы в этой холостяцкой берлоге, на вид только что купленной, обработанной клинингом и, вероятно, освящённой церковной бригадой, где-то на полу оказалась неупокоенная душа одинокого носка, лежащего возле дивана, но нет же: Лёха словно в Бэкрумс для перфекционистов и собирается ловить дереализацию от чистоты. – Ну да, Сань, срамота, мог бы хоть пропылесосить. Потому что, а почему нет, если стоит Лëше оказаться на пороге, как Сашка пропускает его каждый раз без пререканий к себе на диван, на котором они вместе просиживают пару часов в Тик-Токе, обсуждают насущный контент или какую угодно существующую на свете херню, будь то белая вечеринка ПиДидди, будь он проклят, или крем от загара. И потому что Саша теперь и сам стабильно заявляется несколько раз в неделю к Корешу на лужайку, иногда даже с пакетом аппетитного вредла им на зубок, прямо как порядочный гость. Он предъявляет Лëхе, что тот мог бы, вообще-то, иногда делать так же. Лёха категорично не согласен. Саша сразу с этим фактом, как с данностью, смиряется. Поэтому, к нему в квартиру Лёша заходит с ощущением полного в ней комфорта, вседозволенности и уже частичным владением собственности. – Опа, Владик, проходи, – улыбается Кореш широко, по-хозяйски распахивая дверь и пропуская друга внутрь. Куертов ошарашенно хлопает глазами при виде такой картины, но ничего не говорит, потому что язык отсыхает. – Ты у Санька прописался, что ли? – Влад озирается с усмешкой. – Он сам где? – Да я чтоб блондинке жизнь слишком сахарной не казалась, – только и говорит Лëха, проходя впереди Маджестика, который наконец нашёл время заглянуть и проведать, как там его друзья, не спились и не сторчались ли ещё. Влад тихонько присвистывает каким-то своим мыслям, особо больше ничего не комментируя до выхода непосредственного хозяина квартиры из ванной. Каково же было удивление, когда на его глазах Саша нескромно одаривает Лёшу добротной, но какой-то нежной оплеухой и отчитывает за то, что тот совсем не умеет встречать гостей. – Стоит эксперт, бля, сам в туалете торчишь и на себя дрочишь, вместо того, чтобы оказать приëм, блондинка ты пошлая, – шипит Лëха, отбиваясь. Влад безмолвно впитывает чай, пока его друзья вдруг начинают по-ребячески бороться, чуть не сметая половину кухонных принадлежностей. Впоследствии, конечно, клоунада немного снижает свой градус, и уже все трое ржут, шутят и обсуждают всё, что успело произойти за время, пока они не виделись, да и форумы с президентом явно не сравнятся с покупкой Нивы. Только у Влада ощущение стойкое, словно по-домашнему беседует он не с двумя своими давними друзьями, отдельными ячейками общества, а уже какой-то одной и давно совместно существующей. И Влад незаметно давится, когда Саша будничным жестом заправляет Лёше прядку за ухо. Но Куертов ничего не комментирует, потому что, как оказывается, обратил на это внимание только он один. – Всё ахуенно, а, Лëх? – он улыбается по-лисьи довольно, когда через пару часов они с Корешом выходят во двор, на парковку, оставив Сашу одного мыть посуду, играть с Бобкой и ложиться спать, и Лëха в ответ непонимающе моргает, пока роется в кармане. – Чего? Ну, да, ахуенно. А у тебя как дела? Влад мотает головой, прикрыв глаза как-то по-родительски разочарованно, словно Лёша не понял какой-то очевидной вещи. А Лёша реально не понял. – Пиздец, конечно, если мне не кажется, – Куертов вздыхает. – Да о чëм ты? – Не думай об этом, – отмахивается Влад и жмёт ему руку на прощание со скомканной улыбкой. – Если что, Лëш, я хоть и гомофоб, но ваш друг. – Чего, блять?! Но Куертов уже уходит к своей машине, когда до вставшего столбом посреди морозной ночной улицы Лёши наконец-то доходит, и издалека слышится тихое посмеивание. Владу смешно. Ха-ха. Лёше, в какой-то степени, тоже. Бросает на минутку взгляд во всё ещё горящие окна Сашиной квартиры и хмыкает. К своему Лисянчику он идёт вприпрыжку.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!