Вернутся к фанфику

Глава 5. Влюблён

4 ноября 2025, 01:35
«Да, мы мирно расстались, – девушка поправляет волосы, искусственно улыбаясь. – Всё хорошо, я желаю ему лучшего, и он мне тоже. Просто не срослось. У многих так бывает, мы взрослые люди. Не то чтобы я до сих пор убитая этим расставанием. Грустно, конечно, – она пожимает плечами, уводя от камеры взгляд, бегло просматривает чат. – Но мне уже лучше. Знаете, когда отношения были здоровые и расставание тоже доброе, то и живётся потом как-то легче. Лёша классный, успехов ему во всём», – Аня ослепляет зрителей улыбкой и наконец буднично сменяет тему. Лёша закрывает Тик-Ток. Кто бы знал, что нарезки с её стримов, ещё и под сопливую музыку, настигнут его и не принесут никакой радости, даже учитывая, что он уже в неё не влюблён, да и былое расставание с Акулич принесло в своё время куда больше страданий. Но это не значит, что сейчас Лёше больно меньше. Не значит, что он до сих пор не потерян, как недееспособный ёжик в зыбком тумане на границе миров. Он сидит на заправке, когда это случается, и складывает лицо в ладони с тяжёлым выдохом. На фоне играет музыка из пыльных подпотолочных колонок, снаружи гудят бензоколонки и пролетающие по трассе машины, болтают работники и посетители, родной Лисян покорно ожидает отправления домой после выезда в центр по делам. Но Кореш планировал прежде заехать к Сане. Только сейчас вдруг хочет лечь под какой-нибудь густой подёрганный кустик вдали и, свернувшись калачиком, двинуть среди зелени коней от холода, предварительно обкурившись до одурения. Выходя из здания и оплатив бензин, живую изгородь Лёша всё же находит, однако в еë сторону так и не двигается – залезает в машину. Отбивает какой-то свой нервный ритм по рулю (уж лучше б Баобаб), косо озирается, осматривает салон, будто что-то может оказаться не так или не там, но в итоге решает, что не на своём месте только сам Алексей. И совершенно нет идей, куда податься. Действительно съездить к Саше, как они и делают обоюдно безбожно часто последний месяц, что уже находят кофты друг друга на своих диванах, или простроить маршрут до дома, погладить любимых собак, поужинать куриным дошиком и завалиться спать? Лицо Вишенки бельмом жжёт глаза, а те слова глухо отдаются где-то издалека, далеко из-за пределов Лисяна и территории заправки, не в полную громкость даже, но отчётливо слышны, как на воронке соскальзывая по ушной раковине, болезненно вибрируют во внутреннем ухе. Лёше стыдно. Лёше страшно. Ему нравится Саша, и это уже не шутка, не кликбейт, не рофл, не завоз и даже не фигура речи. Саша уже давно не кумир, давно не «тот самый лучший друг», с которым всё дозволено. Саша – панацея, необходимость. Единственный, чьи прикосновения опасно обжигают кожу, но от этого только больше желанны. Единственный, кого не хочется видеть, потому что после это нужно снова и снова, всегда. Саша – лекарство, потому что бок о бок с ним проблемы теряют вес, страхи кажутся детскими, шутки становятся смешными вусмерть, любые вопросы – решаемы. Оттого, вдалеке от него и порознь Лёша откровенно ужасается тому, как жить всё-таки хуёво и тяжко. Как минимум из-за этого же самого Сашки, потому что он Лёше, блять, нравится, и это, блять, не шутка и не фигура речи, а самая что ни на есть правда. Кореш топчется у капота, глушит сигарету, горло саднит от прохлады поздней осени и зябкого вечера, когда телефон коротко вибрирует. «Ну че, Лëх, тебя ждать в итоге? Ты ж заехать собирался сегодня вроде» Нельзя Лёше к нему. Но он всё равно едет. Терпит все заторы на дороге, отстаивает полуторачасовую пробку, скулит у домофона минут пять, сжимаясь и перепрыгивая с ноги на ногу на ненавистном холоде, потому что Саня опять сидит в туалете по полчаса, но настроение по приходе оказывается ужасным не из-за всего вышеперечисленного. Саша с зевком, совсем буднично, пропускает его внутрь, интересуется делами, и Лёша бегло отмахивается, мол, нормально, просто устал, проскакивает вглубь квартиры и заваливается на знакомый диван, где удивительным образом по сей день нет отпечатка его носа. Саня позади что-то хмыкает, ставит чайник и пропадает у себя в комнате. Кореш в нагрянувшей тишине ëрзает. Вот и нахуя он приехал? Впитывать и так дурманящий истинный, без учёта одеколона или дезодоранта, запах Парадеевича, который безжалостно витает здесь повсюду, а не ударяет в нос скромными, но меткими фрагментами, как от собственной кофты, и который щекочет нос, исходя нежным шлейфом из подушки под Лëшиной щекой? И вслушиваться в кипение воды из кухни, умиляться с питомцев и топиться в собственных мыслях, очевидно, когда мог бы сидеть спокойно в своей холостяцкой берлоге в полутемноте и одиночестве и убиваться от воспоминаний и сомнений. Петрович с Бобкой, давно к Алексею привыкшие, устраиваются в ногах, пока сам он массажирует гудящую голову, и этот их жест привязанности немного Лëшу заземляет. По крайней мере, как говорил даже сам Саня, нет на свете человека, который любит собак больше Лёхи Чореша. Сани нет вечность. Лёша в этом уверен. Потому что успевает пережить все свои двадцать пять лет заново. Успевает по новой переехать в Москву, познакомиться с Парадеичем, Куертовым и Илюхой, расстаться с Акулич, с Вишенкой и опять получить обухом по темечку осознанием, что последнее он совершил не просто потому, что банально перестал к Нюре относиться, как прежде, а из-за ветеранской влюблённости в парня. С которым, очевидно, шансы минусовые, потому что то, что у Саши уши проколоты, ещё не значит, что он заднеприводный. Тем более, эти проколы треклятые заросли уже лет сто назад. Своего рода символизм, наверное, правда зацепиться особо не за что. Да и если бы Саша заглядывался на парней, то не факт, что Лёша оказался бы в его вкусе. Порой с максимальной убеждённостью думается: надо было остаться в Электростали с роднёй и старым другом – рыжим Юркой, чтобы с Сашей так и не познакомиться, в него не влюбиться соответственно, как идиоту полнейшему, и найти себе какую-нибудь девочку хорошую и заводную, с которой можно удачно и спокойно завести семью, пару собак, попивать безалкогольное пиво пятничными вечерами, заказывать на дом KFC или ездить заполночь в Мак-авто, нежиться каждый день в зашторенной спальне или на поцарапанном когтями щенков диване и помереть в обнимку. Самое ужасное, что Лёша был бы не против такого расклада. Но только при условии, что девчонкой этой окажется Саша. Но Саша не девчонка, и они не мальчики, а мужчины уже, здоровые лбы с миллионной аудиторией, прописанные в Москве, столице государства, где топят за традиционные ценности. Дурацкая влюблённость кажется менее законной, чем фотоссесия в ванной. И Лёша точно отказался бы её переснимать, но не потому, что отсутствует желание, а потому, что вести бы он себя смог далеко за гранью адекватного. Кореш выходит на балкон, рывком отбрасывая дверь, и закуривает. Голову надо либо остудить, либо занять, либо обдолбать, и он выбирает пробовать всё сразу, чтобы наверняка. Да, с Саней у него нет шансов, но и с девушками теперь, очевидно, в том числе. Как и с кем угодно тоже, блять, потому что Сашка Парадеевич на свете лишь один, и именно на нём Лëхе повезло запечатлиться, как оборотню из «Сумерек». Еблан. Голову другим займи уже. Бобка обеспокоенно подаёт голос, когда Лёша обездвиженно стоит на холоде достаточно долго, что кожа белеет и покрывается пупырками. Чисто ради маленького друга он и капитулирует, отправляя грустный воздушный поцелуй. Лёша возвращается в тепло, в светлый зал, и издалека видит, как появившийся Саня спиной к нему уже покачивается по кухне под, внезапно, работающую Алису, включение которой прошло мимо ушей из-за потока беспорядочных мыслей.

Ты абсолютно везде

И абсолютно всегда

Саша колонке негромко подпевает. И Лёша прирастает к полу.

Ты на земле и в воде

Ты все минуты в годах

Он непроизвольно закусывает губу, не в силах перестать смотреть. Улавливает аромат жареного мяса и шипение сковороды. Замечает за пепельной чёлкой ровный профиль мраморной кожи и расслабленную полуулыбку.

Ты, как весна в городах

И я тобою пропах

Петрович ласково обтирается о ногу. Лёша боковым зрением цепляется за лежащую на полу подушку, которую сам случайно уронил, когда вскакивал на перекур.

Ты будто воздух

Я будто ноздри

Даже на расстояние ощущает её запах, запах Саши и его убитых химией, но всё равно мягких волос, его извечный парфюм и шампунь, оставившие повсюду след, ожог на слизистой и в памяти.

Не будь серьёзной

Лёша жмурится и теряется в пространстве.

Всё очень просто

Со всей дури отправляет подушку ногой в противоположную стену.

Мы два подростка

В кино для взрослых

Саша поворачивается на звук с улыбкой, собираясь спросить шутливо: «Ну как, романтично?» Но, зафиксировавшись на парне взглядом, этого не делает. Лёша стоит возле балкона, к Парадееву спиной, и сбивчиво дышит, притянув руки к голове. Надо бы ещё уши зажать, чтобы больше ничего не слышать вовсе, не слушать и успокоиться окончательно, да хоть напрямик попросить Саню выключить музыку и замолчать к хуям – обрубить на корню. Да вот не хочется Лёше этого всего просить, возвращаться в пустоту из воющих мыслей, вот в чëм дело. Словно наркоману в ломке, который отчётливо осознаёт, что его тянет к тому, к чему не должно, к чему нельзя, от чего будет хуже, но беспомощно отдаётся желанию, посылая недовольных подальше.

Как обратиться к суду

Что все идите в пизду

Кто-то сзади накрывает его руки своими тёплыми ладонями. – Ты чего, Лëня?

Ты, как рассветы

Ты, как закаты

Саша осторожно разворачивает его и притягивает к себе. Лёша замирает, слышит собственное сердцебиение в висках и старается унять возникшую, что выясняется при столкновении с надежной скалой другого тела, дрожь. Саша бережно обнимает и кладёт свою щëку Лёше на макушку.

Ты так пиздата

– Лëнь, – зовёт он негромко и ласково, перебирая буквы так бережно, будто слово может от неаккуратности разбиться, разлететься на крохотные бесцветные осколки. Голова идёт кругом, перед глазами зависает пелена, а за стенами комнаты всё вдруг окончательно и точно перестаёт существовать. Дыхание постепенно нормализуется, тремор затихает, сердце всё ещё постукивает где-то в глотке, но уже не больно. Саша – ебаная панацея, лекарство злоебучее. Лёня закусывает губу, пытаясь задавить улыбку, и прячет её в чужой футболке. – Бля, Санечка, как я, оказывается, обожаю это прозвище. – Да ну на смерть. – Клянусь. От тебя именно. Будто вечность его не слышал. Вместо слов Саша смущённо морщит нос и довольно хмыкает. На вопросы о самочувствии Лёня отвечает достаточно честно: «Хуëво». Парадеевич предполагает, что всё дело во всплывающей до сих пор в ленте и памяти Ане, и Кореш не особо старается придумать что-либо себе в оправдание, а просто соглашается, потому что в голове только то, что он теперь снова, в кое-то веки, Сашин Лëня. Саша усаживает его на кухне, поит и кормит, пока Кореш искренне восхищается тем, как тот преуспел в готовке, особенно мяса. Парадеевич обиженно машет на него рукой, и Лёня заразительно хихикает. И всё снова хорошо. В груди ничего не давит. Голова не болит. Душе не горчит. Анечка живёт свою новую отдельную жизнь, Лёша – свою, сидя в квартире Саши, травя шутки, чтобы тот улыбался во все зубы и ловил Лёнин взгляд, и смеяться с его шуток в ответ, непроизвольно касаясь, и до последнего, из-за слепоты и кретинизма, не замечать, как часто Саня перебирает его волосы или отправляет часть непослушной тёмной чёлки за ухо, стоит Корешу увлечься поиском важнейшей информации в телефоне. – Надо бы совместку провести, как будто, – Парадеевич подмечает неожиданно. – Что думаешь? – Есть момент, – Кореш активно кивает. Не то чтобы он горит желанием делить личные, в какой-то степени интимные моменты своей жизни с аудиторией, на глазах которой спокойно тупить Саше в спину и на контуры его лица не получится. Хотя, ладно, Лёшу в отношении Сани и годы назад нихуя не останавливало, даже при условии, что он тогда вовсе не осознавал, что ему парни пиздец как не в шутку могут нравиться. – Порадуем паракорешат. – Кого? – Саша прыскает. – Точно. Понаделают новых смезливых эдитов. – Прям смезливых? – Слезливых, блять. Похуй, – Парадеич отмахивается, а Кореш ржёт и достаёт телефон, записывая Илюхе «очередную фиксацию» громким насмешливым голосом. В личные сообщения, конечно, переписку в итоге не показывая. Потому что Саше нельзя видеть Илюхин ответ. «АХАХАХАХА Чо опять дома у него да) Поебались уже, нет?» – Что пишет? – Что ты лох.

*

Саша чмокает его в висок. Спустя час где-то, когда солнце уже скрылось за хрущёвками, и осенняя промозглая ночь аккуратно подкрадывается к Московским улицам. Они сидят вдвоём на диване, залипая в ленту на фоне орущего телевизора, и Лëня полулежит, вытянув ноги и привалившись к Сашиной груди, а Санечка в ответ его приобнимает, руку через плечи перебросив. – Ебать, – Лёня восхищается высоким тоном и раскрывает рот, когда это происходит. Саша уводит взгляд и со смущенной, но явно самодовольной улыбкой устраивается обратно поудобнее, словно ничего и не было. – Вот это фокусы, Санечка, – Лёша так просто это с рук не спустит, как и следовало ожидать, потому что теперь чуть ли не видит один лишь зелёный свет, помимо чужих глаз: крепко и резко тянет Сашу за шею, наклонив к себе и не оставляя возможности запросто выбраться, и часто-часто клюёт в темечко, наслаждается чужим подохрипшим с возрастом смехом, пока пушистые белые волосы назойливо лезут в глаза и нежно щекочат нос и щëки, отчего в голове ни одной здоровой и, тем более, гетеросексуальной мысли. Лёха точно пьяный. С его-то перескоками настроения, загонами и зависимостью вновь лучшим другом он, вероятно, в хроническом опьянении. – Ну всё, всё, хорош, хорош, – Саня выкручивается из пут и садится обратно ровно, всё ещё посмеиваясь под ошарашенно-счастливым Лëшиным надзором. – Какой повод у нас? – Да просто, – Парадеев ведёт плечом, отворачиваясь к плазме, как будто кому-то в этой комнате она интересна. Даже Бобке и Петровичу похуй. – Ты же так делал раньше часто. – Ну, было, – Кореш не совсем понимает. – Если это ты так решил спустя пару лет нагнать, примкнуть к стаду и не выделяться, то молодец, че, мне всё нравится! Саша странно усмехается, оглядывая его бегло. – Что такое, Саныч? – голос как-то непредвиденно проседает, а пульс учащается. Уже не от радости. То ли от страха, то ли от надежды. Будто Саша может... – Просто ты крутой. – Сашка, – Лëня не сдерживается и тронуто пищит. – Да ну, че ты. Спасибо большое, хотя, не то чтобы я так считаю, вообще, хотя, конечно, я крутой, ебать, – он со всей дури хлопает друга по плечу благодарно. – И ты чего это вдруг? Саня рассматривает его исподлобья немного испытывающе, восхищённо почти, и Лëха искренне теряется, отнимая руку. Шутит? Рофлит? Что это вообще всё было? Лëша еблан? Ладно, это факт, но и Саша не воздухан или любитель напиздеть, чтобы поиграть на чувствах, даже если прознал, что нравится парню. – Потому что ты настоящий, Лёх, – он говорит. – Ты живой. Лёша много-много моргает и думает, что у него в ушах звенит. – Ты говоришь, что хочешь; завозишь, как тебе в твою бошку взбредёт, в которой миллион идиотских, но смешных шуток. Ты делаешь, что хочешь, как с нежностями гейскими этими, как когда ты на стриме года два назад в ТЦ при людях и зрителях говорил, что засосать меня хочешь пиздец сильно. Просто похуй было, как это выглядит – захотел и сказал, даже делал часто. Захотел – заплакал, захотел – заржал, захотел – задизморалил, как бы там другие не возникали. Когда хорошее настроение у тебя, оно хорошее у всех остальных вокруг, и аудитория тоже кайфует, – Саша сглатывает. – Я не умею так. Ты вообще, наверное, меньше всех из людей, которых я знаю, боишься себя, Лëнь, то есть, ты не стесняешься быть собой, что-ли, – и выдыхает, пропуская чёлку сквозь пальцы. – Ты крут, Лёх. Ты настоящий, ты наш Лëха Чореш, и это ахуенно круто. Какое-то время требуется, чтобы прийти в себя, проводить услышанное к нейронам и перестать на Саню нелепо пялиться. – Хуйню несу, сори, но как есть. – Ой, Санечка-а-а, – тянет Лёша поспешно высоким тронутым тоном, будто заплачет. Глаза, вообще, правда слезиться начинают. – Вот зачем ты такие вещи смущающие говоришь, – и машет на него рукой, затем протягивая её, и они скрепляют всё крепким братским рукопожатием, переходящим в объятие. Только Лёня не отстраняется сразу, как это обычно принято, а цепляется за них. Саша сначала предпринимает попытку выбраться, но застывает и без пререканий обнимает в ответ, оставаясь. Лёша опускает голову ему на плечо и растекается в нагрянувших ощущениях, чувствах и их огромном множестве. А самое прекрасное, что и мириады эти все без исключений до трясучки ахуенные. Саша размягчается, прикладывает свою ладонь Лëне на затылок, прижимаясь ближе, обнимая крепче, нежно и аккуратно, и наслаждается уже не просто теплом другого тела, а их общим, единым, и скрытно улыбается мягкости Лёшиных смольных волос. Кореш вдыхает что есть мочи его футболку, и голову дурманит её запахом настолько сильно и чарующе, что кислород кажется вовсе и не важен. – Мы опять, как пидоры. – Ради тебя, Сашка, и не жалко им стать. В ответ Саша молчит. Они оба молчат. И глупо давят улыбки, которые при всём желании не стащить. Да и желания, справедливости ради, такового нет. – Как в старые добрые? – Походу, да. Ахуенно, скажи? – Ага. И продолжают так сидеть, пока телевизор на фоне сбоку продолжает орать. Петрович залезает в щель между их тел и удобно устраивается, ненароком щекоча им животы, что оба хихикают. Саня отстраняется первым, возвращая прежнее положение, Лëня без отсутствия альтернативы смиряется, наваливается на друга снова, уже понаглее, как Парадеев это называет, но Корешу, разумеется, не важно. Они пару минут хуеют с сюжета и безмозглых персонажей, обращаясь с криками к экрану, Лëша шарахается скримеров, которых, по идее, в фильме нет, так что Саша закономерно с него ржёт и отклоняет возражения включить «что-нибудь другое». Кореш впоследствии соглашается, что кино реально классное, когда градус сбавляется и начинается обстрел оскоромётным юмором, который они вдвоём очень громко, позабыв о часах и соседях, оценивают, чуть ли по полу не катаясь. Саша в Лëшиных глазах в эти моменты снова превращается в того худого юношу с непослушной причёской, светлее белил, с блестящими брекетами, пацанской энергией, рвением каждый раз топить Лëху в бассейне, перекинув локоть через шею, и дёргать, обнимать, тянуться чмокнуться в шутку и искренне хохотать с Лëшиных дурацких приколов, позволяя ему почувствовать себя смешным, заметным и значимым. В общем-то, Сашка – тот самый парнишка, в которого ещё более юный Лëня дохуя времени назад влюбился. Саша – тот самый мужчина, который нынешнему бородатому Лëше всё ещё безумно нравится. – Бля, – выдаёт вдруг Лëша. – Ща я покурю выйду быстренько, не скучай. Саныч тихо ворчит ему про вред и что-то ещё, очевидно, старческое, так как уже не молодой, когда Кореш успешно откапывает в сумке никотиновую шнягу и скачет на балкон вприпрыжку. Холод беспощадно обдает всё тело в то же мгновенье, как он выходит за дверь, но важнее задачей сейчас является затянуться и не навонять Сашке в его уютном гнезде, где пахнуть должно уж точно не никотином или приторными вонючками, а этим самым Сашкой. И ссаками его питомцев, разумеется. Кореш успевает один раз затянуться и закатить глаза в блаженстве, когда на плечи накидывают флиску. – Замëрзнешь. – Спасибо, Санечка, – кошачья улыбка сама расплывается на лице. Парадеев встаёт рядом, толкая Кореша бедром. – Давай, двигай жопой, встану, – хотя места и так достаточно. – Будешь? – Саша на предложение морщится и отрицательно мотает головой. – Нет, сам знаешь. Лёша кивает больше себе и поправляет кофту, кутаясь в неё с порхающим в животе комфортом, немного на месте ëрзая от какого-то взыгравшего шила в жопе при подобном откровенном проявлении заботы и остальных нежностей с Сашиной стороны весь вечер. Так что Лëха уже и не жалеет ни капли, что несколько часов назад на заправке не изменил новоявленной традиции и приехал. Как нахлебник и засранец, да. Но Саня пока и не возмущается. В Лëшиных мечтах и не начнёт. Под ними за стеклом во всю гудит проезжая часть, кричат и смеются прохожие, звучат фрагменты песен из Тиктока, пока школьницы переснимают липсинги, свистит и забирается под одежду ветер, вынуждая поëжиться, и никотиновый дым отправляется почти весь обратно Лëше в лицо. Даже на осеннем морозе с одной только флиской Абьюза на плечах он совсем и не хочет ныть. Но волшебство момента, что длится последние пару часов, стоит оказаться подле Саши, сейчас странным образом сходит на нет. В воздухе очевидно повисает бесформенное и неохарактеризованное нечто, не дающее сердцу стучать в умеренном режиме, заставляющее отбивать басом в висках и наполняющее черепную коробку ворохом перерубленных мыслей, одна тревожнее другой. – Я-то думал, – Лëха начинает хрипло, чисто ради приличия, молчание разбавить и, в идеале, опять почувствовать приятный узел самодовольствия от чужих добрых слов. – Я был иконой только году в двадцать первом, в прайме, типа. – Да не слушай никого, – Саня не соглашается. – Чореш же всегда в прайме, не? Лëха горделиво запрокидывает голову, чтобы кофту не уронить, и двигает губами в сигме. – Дебил, – Саша прыскает. – Зато в прайме! – Лёша свистит оглушительно, а какой-то мужской голос с улицы возмущается, но его, разумеется, игнорируют. – Я тоже, между прочим. – Ну, этот мув с отхуяренными волосами без сомнений ебанутый был, – Лëха лыбится, и рука сама собой тянется к чужой причёске. Саша не противится, только кротко улыбается, когда его волосы коротко лохматят. Глядит в пустоту, словно о чём-то глубоко задумавшись. Лёша возвращает руку к себе, пока участки кожи обжигает остатком фантомного шелковистого прикосновения. – Я прям не ожидал. – Всë ещë привыкнуть не можешь? – Да у меня дереализация даже иногда конченная, как будто в прошлое попал, нахуй! Лёша чувствует неладное: борется за безмятежность и красоту момента, но обе беспощадно ускользают подобно песчинкам сквозь пальцы. Саша же не подаёт виду, как обычно. Парни хмыкают непринуждённо, и воцаряется молчание, которого Лëха неиронично опасался. И кажется сам себе настоящим победителем битвы экстрасенсов, когда оказывается, что не зря. – Знаешь, я в тебя влюблён был, Лёш. Саша шагает в неизвестность. Он не должен был этого говорить. Он знает, что не должен был, но всё равно сказал. Потому что не смог умолчать, не смог не поделиться хоть с кем-то, тем более с Лëней; потому что ненавидит врать, тем более Лëне. Хотя всё равно слукавил, ведь нихуя он не «был». Лёша отшатывается назад. У Саши внутри всё сжимается. Сейчас он останется либо без ровного носа и пары зубов, либо без друга. Вероятно, всё разом. «Саша, блять, ты кретин». Именно в этот момент критично подбивает позвонить Илюхе с предложением устроить «Худший день Парадеича», где его на лыжах запустят с пятидесятиметровой горки в пропасть или забор. Связанным, в шторм, без лыж. С его удачей, к сожалению, и в этом случае выживет. Так что сейчас остаётся стоять с Лëней на балконе и выкручиваться, как будто не было только что этих библейских откровений, которые всегда рушат многолетнюю дружбу – по крупицам из драгоценностей выстраивающийся замок с золотыми куполами, мраморными колоннами, малахитовыми витражами и расписными потолками. Нет варианта, что хоть часть дворца уцелеет. В таких ситуациях люди после либо перестают общаться вовсе, либо делают вид, что ничего не произошло и не было вслух сказано, хотя и запоминают случившееся отчётливо и детально себе же на зло, либо начинают встречаться. На свою голову, Саня осознаёт каждый пункт запоздало, когда шальная мысль уже озвучена, и он, как поклонник флиртовать со смертью, в очередной раз рискует всем. Лёша отходит на шаг, впиваясь взглядом в профиль человека в метре от себя. Саша стоит безмятежно оперевшись локтями на подоконник, изучая чернеющее небо пустым взглядом. Только чуть позже наконец поворачивает голову, встречаясь с обычно крошечными и аккуратненькими карими глазами, теперь округлившимися в выражении, которое Парадееву до сих пор не удавалось видеть. – Сашк, ты по мужикам в натуре, что-ли?.. – Ну, типа, – Саша хмыкает безвкусно. – Я вам лет пять намекал, наверное. Спасибо, что заметил, как говорится. Лёша молчит. Обрабатывает. – Когда? – Года с двадцать первого по двадцать третий, – выдают ему уверено после милисекундой заминки, очевидно, выверенную речь, подготовленную, как минимум – в голове. – Ахуеть, Сань, – в ответ кивок. – А Кая?.. – Не знала, естественно, и слава богу. Никто не знал, вообще-то. Сам в ахуе, что сейчас тебе в этом сознаюсь. Просто надеюсь, что вся моя жизнь не полетит в тар-та... Да блять, понял, в общем, – он устало выдавливает смешок, страдая от заедающей «Р» и пытаясь разбавить невероятность разговора, и Лëша позволяет себе подобную короткую разрядку тоже. – И, когда я говорил, что я люблю её «не так»... Имел в виду, что не так, как тебя, Лëнь. Вот, в чëм прикол. Время словно замедляется, а мир, только что дополнявший их балконную идилию, ожидаемо глушится и перестаёт существовать вовсе. Лёша массажирует лицо руками, издавая нечеловеческие звуки. – Бля, Санечка, ты не подумай, что я нелюдь какой-то и рыгать на тебя буду, ни в коем случае, – Саша издаёт смешок, больше похожий на моральную подготовку к падению в бездну. Лёше это даже льстит. Как и всë признание, в общем-то. Не считая того момента, что Саша был влюблён в него действительно только в те года, когда его любили все, а не по сей день, когда он «новый» и мало кому, разумеется, усрался. – Я просто в ахуе, ты пойми. – Да я ничего не говорю. Я просто... Не знаю, Лëх, забудь. Вырвалось чëт, разоткровенничался, сорян. – Да нет, нет, погоди же, ты мне, этот... Блять, я в те года тоже по тебе сох конкретно. Я тоже в тебя влюблён был, Саш. Вся мнимая или нет беззаботность и улыбчивость спадают с лица, когда Парадеев резко поворачивается в анфас и сурово заглядывает в саму душу. – Лёш, ты, конечно, добрый очень и всё такое, но не нужно мне подобные вещи говорить просто для того, чтобы мне полегче стало, или типа того. – Ты чего, я не настолько воздухан и уëбище, блять, чтобы на такие темы пиздеть. Саша продолжает сверлить его взглядом, выискивая что-то в глазах. – Клянусь, Сань. – Пиздец, Лëх.

*

С этим фактом надо как-то жить. Люди же живут? Часто выясняется, что человек, которого вы неиронично и неистово любите, оказывается, был в вас влюблён пару лет назад тоже, а вы и подумать не могли? И он вам заявляет об этом в лоб? А вы ему в ответ прогоняете, что тоже в прошлом таким страдали, а сейчас, как будто, нет, и находитесь на пути исправления галопом к гетеросексуальной консервативной жизни? Лёша – директор воздуханства, и в какой-то степени он этим, честно, гордится, но в данном случае понятия и малейшего не имеет, что вообще дальше, после вырвавшегося пиздежа и случившегося диалога, делать. Блять. Они с Сашей смотрят друг на друга в ахуе и гробовой тишине, когда вся эта свистопляска озвучивается, и обмениваются восторженными матами с долей разочарования друг в друге, в себе и в жизни, естественно, которая любит поднасрать и которой, каким-то несправедливым образом, успешно это удаётся каждый раз. Сказать и предложить особо нечего. Поэтому Саша задумчиво чешет репу, уставившись в вид за окном, будто бы ему чертовски интересно, как там голуби насрут на чужую Ниву, пока Лëха покачивается с ноги на ногу, посвистывая, и делает ебанутую затяжку, откровенно говоря, планируя от неё свалиться в обморок и очнуться где-нибудь далеко, подальше от Сани уж точно, чтобы избежать неловкое продолжение разговора, стыдливое прощание и поспешный побег. Самое забавное, что Лёше в эту минуту вовсе не страшно. И врать Саше в ответ, что он на него годы назад запал и, якобы, уже отпустил, стрëмно не было тоже. Лëха просто в банальном, тривиальном человеческом ахуе. Который отпустит его, очевидно, ещё не скоро. – Как так вышло, – усмехается Саня потерянно. – Саня, если это реально пиздëж какой-то, завоз или маринад, я тебе въебу, мне кажется, я клянусь. – Да аналогично, вообще-то. Снова молчание. Процессирование, впитывание, обработка информации. И последующее «Пиздец» они выпаливают уже одновременно. – Что делать теперь? С этим фактом ахуенным. Саша пожимает плечами, разглядывая свои сцепленные на окне пальцы, и Лёша тайком следит за его летающими от сквозняка прядями. – Да не знаю, Лëнь. Я просто сказал, как есть. – Вечер откровений у тебя сегодня. Словесный понос. – Ну, что есть, – Парадеевич хмыкает с естественной улыбкой, совершенно без тени горечи какой-либо на лице, отчего Лëне на душе и корне языка становится гадко. Саша ведь не жалеет ни о чём. Уже позабыть успел. Просто рассказал, что было, потому что не любит врать, потому что ценит и бережëт правду, потому что те чувства давно не имеют веса и не влияют на его нынешнее счастливое существование. Когда у Лëши всё вплоть да наоборот. – Я вообще не ждал, что ты, что я тебе тоже, короче. – Да и ты, бля, сказал, конечно, уж лучше бы кабину снëс, – Кореш истерично прыскает. Может, лучше бы Саня действительно ему врезал до отлëта носа, чем такие открытия. По-хорошему, надо бы побольше разузнать. Осталось ли у Саши к нему хоть что-то? Что он вообще думает о симпатии к мужчине, к другу, о желании со своим полом встречаться в принципе? Как насчёт с Лëшей встречаться? Нормальные подводки к вопросам и они сами возникают в голове только тогда, когда Кореш, естественно, уже стоит в прихожей, и парни скомканно, как и ожидалось, прощаются. Улыбаются всё ещё, даже чересчур искренне и тупо, хотя, как кажется, радости маловато, обнимаются коротко и травят неловкие шутки. – Лёх, только, это, – перед самым выходом за дверь Саша хватает его за рукав. – Давай нашим ни слова, окей? На всякий. Лёшу чуть заносит в бок, но сделать твёрдый шаг и непринуждённый улыбчивый вид ему удаётся. – Естественно, – он кивает и жмёт руку в качестве ещё одного прощания и просто так, потому что может, потому что ладони у Сани тёплые и большие, потому что настроение у Лëни парадоксально плавающее вместо устойчивого и невъебенного тильта. – Странная хуйня, как-никак. – И не говори. И не говорит. Но дохуя об этом думает. В таком состоянии, по идее, за руль нельзя, но ночевать на улице или в машине всё же хочется меньше, чем добираться до дома через ухабы или остаться у Саши, которому, вроде, всё ещё можно смотреть в глаза, но то ли без смеха, то ли без слëз этого уже не сделать. Когда подъездная дверь за спиной хлопает, а ноги несутся к парковке, Лёша несуразно размазывает по лицу стекающие солёные дорожки.

*

Саша наворачивает круги и распинается почти несколько часов в постстрессовом бреду перед Петровичем, который в ответ смотрит на него, как на самое глупое создание во вселенной, и, честно, Саня с ним согласен. Прогулка с Бобкой слегка заземляет, проветривает голову, но по возвращении домой, в тихую квартиру, куда, вероятно, ближайшие дни не ступит нога ладно ли давно переехавшей Каи, но и Лëни теперь тоже. Потому что, блять, базар надо фильтровать, картавый ты кент. Лëша шлëт ему ржачные Тиктоки и фотографии своих очаровательных собачек, пишет короткие сообщения с неловкими для прочтения шутками, и Саня невольно улыбается, но сильно легче не становится. «Азвхазхввх это мы вчера» «Моë ебало вчера» «Братан, мне начали геи в ленте попадаться, прослушка везде я знал сука потолочные крысы Фрамы не завоз» «Ну с нашими причёсками ничего удивительного что мы заднеприводные оказались» Вроде смешно, а, вроде, иди нахуй, Лëня. Парадеевич наяривает ещё пару тройку кругов по квартире, уже превосходя свою норму шагов, даже не выезжая за весь день в офис, в смятении. И тревожном одиночестве. Рассказывать друзьям они с Лëхой не будут, договорились ведь. Хотя всем и известно первое правило Твича, мол, Корешу под дулом пистолета не верим, но конкретно в нынешней ситуации, как будто, Саша в его клятве не пиздеть уверен. Таким образом, Саша, который и так изначально не планировал Хазяевам и их приращениям что-либо о своих переживаниях и чувствах говорить, полностью остаётся отрезанным от возможности с кем-то поделиться и попросить поддержки. Вообще, он всегда именно самолично с проблемами и справлялся, Каю только изредка втягивая, хотя она и первая, в основном, проявляла инициативу. Теперь же Саша один на один абсолютно и может со спокойной душой не переживать, что кого-то ненароком привлечёт или побеспокоит. И именно тогда, как назло, телефон вибрирует привычным рингтоном, а на экране высвечивается имя сестры. Нашла же время, будто почуяла, ведьма. В общем-то, именно так он ей и говорит вместо приветствия. Лëля смеётся, интересуется жизнью, а спустя буквально минуту, послушав голос брата, внаглую спрашивает, что у него такого стряслось. – Да ниче, нормально всё. – Врать не умеешь до сих пор, – Лëля фыркает в динамике, и Саша обречённо вздыхает. – Я понимаю, если ты не хочешь говорить, ты же весь такой крутой и взрослый мужик, да и я мало чем помогу. Но если что, то я готова хотя бы выслушать, помни, понял? Саша молчит. Сестра смиряется и затихает тоже. Думает уже сбрасывать, не дождавшись с другого конца провода никаких признаков жизни, как Саша заговаривает. Стыдливо, боязливо почти, что ему ахуеть как несвойственно даже в кругу семьи. А Лëля внимательно слушает. Очевидно, Саня – белобрысая дура, раз решает доверить свой самый страшный и позорный секрет младшей сестре, подростку, ребёнку Тиктока, но почему-то кажется, что из всего его окружения она лучше всех отнесётся, лучше всего выслушает, даже если не поддержит, но не осудит. Зумер, чего уж там. И в своих суждениях Саша не ошибается. – Честно, я подозревала, что ты по мальчикам у нас, – подытоживает она спустя полчаса звонка. – Очень смешно. Для меня такая новость только гроб, только этот, удар в крышку гроба, – Сашка роняет лоб на кухонный островок и морщится от мигрени. Язык заплетается от не такого уж и долгого монолога, ведь Саша в своём уме, чтобы не упоминать абсолютно всё. Он вымотан не только тем, как быстро и насыщенно пересказывал, но и тем, что пережил абсолютно всë произошедшее заново, вскакивая с места, путаясь в словах, но ни капли ни в воспоминаниях. – Да забей, – она уверяет. – Никто ведь не понял, и слава Богу. Даже сам Лëша, – Лëля делает паузу. – Блин, не верится. Вы такие два дебила. – Ага, – Саша усмехается скорее из вежливости, а сам готов лететь камнем на кафель в надежде выйти из мира, хотя бы на время. – Это пиздец, по идее, Лëль. – Ну, тут хер поспоришь. По крайней мере, Саша не один. – Маме ни слова, умоляю. – Да я не дура, сама понимаю, – звучит тихо и печально, словно сестра извиняется, но стыдно от этого больше Сане. – Мне жаль, Саш. Ты справишься со всем обязательно. И обращайся, если надо кому-то выговориться про свои гейские драмы. – Ой, ну ты как скажешь, конечно, – он вскакивает. – У меня мозгов хватает, чтобы в подробности ребёнка не просвящать, – губу закусывает. – Но, правда, спасибо большое, Лëля, выручила. Полегче как-то, что-ли, немного. – Ну, – по голосу она явно улыбается. – Что делать теперь будешь, придумал? Или с этим моя помощь нужна? – Ты бы помогла прям, – бурчит Саша саркастически. – Да чëрт его знает, что в такой ситуации можно сделать. – За жопу хватать. – Ага, я запомню. Когда захочу, чтобы мне кабину снесли или выпроворо, этот, выпроводили. Блять, – шепчет последнее под нос с экспрессией, но сестра всë равно слышит. – Не верю, что ты не запнулся, когда признавался ему. «Ему». Блять. Саня хватается за голову с протяжным мычанием. – Скажу больше, я даже не картавил. – В слове «влюблён» нет буквы «Р», дебил. – Ну, никаких противоречий не вижу. «Влюблëн». Саша набирает побольше воздуха и сползает на пол, а Бобка сразу же налетает на бёдра. Лëля слышит это и переключает внимание на питомца, заставляя брата включить громкую связь, чтобы пëс отзывался на голос и вербальные нежности, так что у Парадеича появляется где-то минутка или две позависать взглядом в стену, думать о бренности бытия и глобальной неудаче, которая так резко настигла его чуть ли не в самом жестоком своём проявлении. Видимо, сам того не осознавая, Саня потратил всë своё везение на победы в роликах друзей, раз на важнейшее и нужнейшее уже ни капли не осталось, помимо того, что нос у него, слава Богу, не сломан. Лёша был влюблён в него. Без шуток. Влюблён в то время, когда Саня ещё не был уверен, правильно ли он понимает сам себя, мироощущение и почему светлый взгляд тëмных глаз и заразительный смех делают его ноги ватными, а улыбку – глупой. Да и не важно, когда. Потому что Лëня, блять, был в него влюблëн, а Саня этот момент благополучно проебал, потому что, блять, не может же он быть влюблённым в лучшего друга, у которого есть девушка, когда у него самого есть в перспективе своя, ага, да. Может, оказывается, и очень даже сильно. Два Тиктокера, которые ничего не умеют, кроме как в ванной целоваться. Саныч Фрейм Теймер как всегда оказался прав. Саша прыгал в пропасть, как обычно долго не думая о последствиях, когда признавался. Мог, вероятнее всего, остаться без Лëши совсем, безвозвратно утерять их только укрепившуюся вновь дружбу. И каким-то магическим образом ему, по идее, свезло, что его якобы прошедшие чувства были взаимны. Кореш продолжает поддерживать связь, Парадеев не отстаёт, хоть и нервничает, но всё более или менее возвращается в привычное русло, до признания образованное. Парни и окружение по прежнему ничего не замечают, либо не хотят, либо умалчивают, что им не то чтобы свойственно. Но, главное, Саше спокойнее. Он не опозорился, не стал изгоем, но и парнем Лëши не стал тоже, потому что губу закатать надо, да и не всё по жизни идёт так, как хочется всеми фибрами души, даже если ты известный везунчик. Лëха лыбится, шутит, таскает его везде, пока бабочки ублюдские знакомо в животе с ума сходят, распускаясь цветастым бутоном, когда как у Саши в нутре метровые ледяные волны на полной скорости разбиваются о скалы отвесного берега, закручивается торнадо и клубок свинцовых нитей, миллионов разных нитей, представляющих из себя мириады всевозможных и нет эмоций и ощущений. Но Парадеевич, как и заведено, ни капли свои переживания увидеть не позволяет. Будет у него хорошее настроение, которым он захочет поделить с миром – разулыбаются все. В ином же случае, кто-то из близких, дай Бог, узнаёт о ненастье опосля. Совсем не как у натурального Лëхи, который здесь и сейчас, всегда, абсолютно Саше в тысяче аспектов противоположный. И, вероятно, оттого настолько притягательный, судя по правилам псевдонаучных математики и физики. В голове вредным червяком, паразитом ядовитым и смертельно опасным, селится надежда. Совсем глупая, детская и до коликов смешная, попробуй только расскажи кому-нибудь. Саша инфантильным простаком не слывëт и таковым себя лично не считает тоже, но позволяет себе сладко помечтать, хотя бы уединенными ночами, пока пытается заснуть и устроиться удобнее на жгучей кровати, или в шуме душа, пряча стыдливо отражение за паром и струями воды. Говоря один на один с зеркалом или дискуссируя с реалистом Петровичем, почти рвёт волосы и морщит нос, сжимает челюсти, почти по-подростковому ругаясь на себя, Саня тоскливо формулирует гипотезу. Что, теоретически, есть ведь вероятность, что Лëша может в него влюбиться заново?

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!