Вернутся к фанфику

Глава 7. Отголоски

4 декабря 2025, 21:28
Лёша не огромный поклонник Электростали. Серый и тусклый город с мелькающей, где повезëт, зеленью, в котором ему нечего было делать, кроме как разглядывать мусоровоз в окне, подбирающий чужие игрушки, которые маленькому Лёне не доставались, или бродить по закоулкам с друзьями, раскрашивая ржавые гаражи и распугивая голубей писклявыми орами, или гонять мяч за школой по раскрошенному, покрытому заплатками асфальту, или лазать через заборы и ничейные постройки с ребятами постарше – пытаться чувствовать себя взрослыми. Чувствовать что-то новое, помимо скудности подростковой подмосковной жизни. Однако никому во всëм мире, помимо Алексея Кореша и его родни, нельзя говорить об этом городе плохо. Потому что как бы Лëха его не хуесосил, он всегда возвращается. И каждый раз новым человеком. Его родители – люди консервативных взглядов. Его батя – замечательный мужик, но гомофоб, выросший в совке. Его мама – лучшая на свете, но до мозга костей религиозная. Лёша и подумать не смеет о том, чтобы даже мельком затронуть тему, косвенно связанную с влечением к непротивоположному полу. Банально нет шансов. И хер бы с ними, наверное. Лёше в любом случае стоит прекратить воспринимать грядущую поездку, как знакомство семьи с Сашей, будто они встречаются с перспективой на брак или Парадеев хотя бы всё ещё в Кореша влюблён. Главное, чтобы родня Лëши не догадалась, как он к своему другу, к сожалению, неравнодушно дышит, остальное вполне себе можно выкрутить и сгладить. – Почему вдруг сейчас и почему со мной? – интересуется Саша как бы между делом, занимая переднее пассажирское, когда рано утром возле его подъезда останавливается знакомый Лисян. Лёша с пустым выражением разглядывает серость ноябрьской улицы за окном, поправляя ремень. – С Аней частенько ездили, маму радовали. А последние несколько месяцев я их не навещал, – служит ответом ровный голос, будто парень говорит о чём-то совершенно ему чуждом и неважном. Саша неуютно ëрзает на месте и кивает, скорее себе. Лёня хмыкает, привлекая внимание. – Не волнуйся, Сань, тебя, как родного, примут. – Не сомневаюсь, – Саня улыбается. – Моим же ты понравился. – Ой, – тянет Лëха, выруливая ко МКАДу. – Это сто лет назад было. – Ну, – Парадеевич двигает плечом, прикидывая что-то в голове деловито. – Поправимо. Слетаешь со мной в Челябинск тогда как-нибудь опять, квиты будем. – Ой-ой-ой, квиты, – вторит Кореш и фыркает беззлобно. – Ехать со мной в эту залупу подмосковную никто не заставлял. – Да я только за, вообще-то, – бурчит Саша пристыженно. – Приятно знать, – Лёша улыбается и настраивает музыку. – Можно я включу? – Кто рулит, тот и музыку выбирает! – Я, вообще-то, говорил, что готов повести! – Так Лисянчик-то мой! – Всë, – Саша отмахивается от него. – Включай Баобаб уже свой уëбищный. Лёха на весь салон ржёт. И именно так и делает. Час в машине проносится, как окраенные высотки за окном, так же незаметно, пока парни, точнее, Кореш, во всю глотку подпевает своему плейлисту, а Саша в основном по-родительски усмехается и беззлобно обзывается, изредка щебеча себе под нос что-то тоже, когда попадается знакомый или симпатизирующий трек. На середине пути они делают остановку на рандомной заправке, где торчат в итоге больше половины от того времени, за которое можно спокойно до Лëшиного дома доехать. Но сожалений как таковых у них нет, потому что Кореш покупает и жуëт свой любимый хуй в тесте, а Саша, в стиле самого себя пару лет назад, неуклюже влетает в металлические продуктовые полки, отчего у Лëши есть возможность заливисто злорадствовать несколько минут, но уже после того, как он испуганно вертелся вокруг и спрашивал, точно ли с Саней всё в порядке, почти с полчаса. К полудню они успешно приближаются к месту назначения, и стоит машине въехать в окраины Электростали, как хватка Лëшиных пальцев на руле меняет свой характер, а Саша любопытно гуляет взглядом по серым закоулкам за боковым и лобовым стëклами. – Нихуя не меняется с годами, – Кореш роняет тем голосом, которым озвучивают приговоры в суде: вроде сухо и безжалостно, а вроде и с проросшей, пустившей крепкие корни в глубине сердца скорбью. Детской обиды в нём уже гораздо меньше, но при долгом рассматривании изученных вдоль и поперёк закоулков, перетоптанных дорог, отсиженных ступенек возле подъездов и родных лиц на органах словно оседает тонкий слой инея, сковывая движения и способность здраво мыслить. – Это классика, – хмыкает Саша, от окна не отлипая, и звучит почему-то неожиданно счастливо. Будто Лёша привёз его не в залупу с тараканами ( где Парадеев, так-то, уже был), вместо китайцев на Красной Площади, в той же плотности по объëму, а к подножию Фудзиямы. Хотя, чего такого Парадеев ещё не видел за свои почти тридцать лет и миллионами в картхолдере? Очевидно, осеннюю и полупустую Электросталь. Лёха искренне сомневается в его умственных способностях, усмехается и трещит ещё про улицы, которые они проезжают и на которых случалось слишком много и ничего одновременно, и Саша участливо слушает, хихикая и шутливо комментируя. И Лëше это всё льстит. Что даже тусклые дома с облезлой краской кажутся ярче. Не особо ясно, кто налетает с объятиями быстрее, Лëня или его мама, когда блудный сын с гостем оказывается на пороге и громко, со жгучей, до дрожи по позвонкам, нежностью объявляет на всю квартиру о своём прибытии. Она лепечет: «Алëшенька, привет, родной, наконец-то!» В свойственной ей манере много-много мило ëрзает и затем отчаянно ругается взволнованным, почти виноватым голосом, когда Саша довольно преподносит ей пышный букет. Лёша, вообще-то, всегда ей их покупает, но в этот раз решил, что от долгожданного гостя подарок возымеет иного уровня эффект. Да и сам Парадеевич препирался, мол, он возьмёт цветы точно, а Кореш пускай убирает свою вонючую карточку от терминала флориста подальше или выбирает второй букет. Лёша решил перебиться налётом на гастромаркет. Мама благодарит Сашу от всего сердца, пока парни до сих пор стоят в прихожей и не могут сдержать улыбок. Саша внимательно наклоняется к ней, потому что выше чуть ли не на две головы, неловко приобнимает, когда его ласково целуют в щёчку, а затем сразу же за то же место умилительно щипают. Саня от неожиданности забавно округляет глаза, и вместе с мамой Лëни смеётся, наконец снимая верхнюю одежду, пока Лëша со стороны за ними обоими наблюдает и лыбится, как оказывается в коридорном зеркале, словно полный идиот. Папа и сестра заходят домой немногим позже, с пакетами, прогулявшись до магазина, и стены отражают в этот раз куда более бурную волну восторженных голосов и мужских басов, хоть Лëшин отец и звучит чересчур для батька и дедка мягко. – Сам на это подписался, – шепчет Лëня лукаво, когда подходит к гарнитуру, где Саша, с порога объявивший себя дееспособным и готовым помогать, вовсю нарезает для стола салат. Тот только хмыкает, чуть закатив глаза. – Я сам вызвался, да, а ты позорник, – и тыкает пальцем в грудь. Лёша эту ладонь перехватывает, задерживает в своей, стараясь состроить суровое выражение, но отпускает так же резко, странно улыбаясь, что-то в глазах выискивая. – Лёня у нас бытовой инвалид же, – раздаётся громкое от сестры с другого угла кухни, и Лёня с оскорблённым видом разворачивается, пока все вокруг, включая счастливого Санька, смеются. – Ладно, это правда, – он сознаётся, беспечно пожимая плечами. – Зато ниче не делаю. – Таксистом сегодня подрабатываешь, значит. – Это без проблем! – Хоть торт нарежь свой, бездельник, – прыснула сестра, и мама, вернувшаяся в кухню, по-родительски цокая, отругала отпрысков за отношение и поведение при гостях, хотя обидно никому, разумеется, не стало. Отец Лëши чрезвычайно радостно принимает Сашу в их доме, по-отечески хлопает или дёргает его плечо, улыбаясь и хохоча со всего подряд, как старшему поколению свойственно, зовёт посидеть рядышком с ним подольше, пожевать ещё чего-нибудь, и Лёша уже даже вовсю шутит, что родители нашли себе нового сына, и корчит рожицу, а батя весело отвечает, что да, заставляя щëки Саши трещать по швам от улыбки. Мама заботливо ходит вдоль и поперёк кухни, вечно что-то доносит к столу, рассказывает про каждую мелочь на полках, думает даже пойти найти семейные фотоальбомы, Лëхе на голову, и беспокоится, точно ли Саше всё нравится, нужно ли Алёше что-нибудь, отчего её дочери приходится неловко матери напоминать, что парням уже почти тридцать лет. Маму это, конечно, не сильно волнует. Лëня тянет отчаянные звуки, с которых Саня смеётся, когда мама в конце концов приносит толстенную книгу с фотографиями, и на первых страницах вместе со своими крохотными сиблингами красуется румяный Алëша. Лëха уверен, что это какая-то шутка, что он в дешёвой драме или, прости Господи, ромкоме, однако это с ним действительно случается – мама показывает его тайному объекту симпатии его детские фото, отчего жар разливается по лицу, хочется выть, скакать и ругаться. В принципе, именно это и происходит. Сестра во всю над ним насмехается, тыкая в самые угарные кадры, особенно с Лëшиной недовольной препухлой рожицей, и вместе с Саней они вдруг одновременно говорят: «С рождения вечно недовольный». Эти двое жмут руки, и Лëша тихо, чтобы родители не взвились, окрещает их врагами народа, предателями и дурачьëм. Весь день проходит за разговорами, шутками, историями и смехом, отчего к вечеру сил совсем не остаётся, и Лëша с умирающим выдохом оседает на кресле в зале, беседуя с отцом, после того как помогал матери убирать со стола. Мама всё ещё осталась на кухне, их всех силком прогнав, мол, сама там справится, а остальные пускай отдыхают и разговаривают. Саша с Лëшиной сестрой пропадают где-то в коридоре недолгое время, отчего в груди крохотным неприятным осадком засело тревожное неудовольствие, неясно, чем вызванное. А когда они наконец появляются в поле зрения, Кореш с интересом отмечает, как сестра шагает мимо с невинным выражением, усаживаясь подле отца, а Саша входит следом и смеётся глазами, глядящими с нулевой прямиком на Лёшу. Лёха сначала планирует предъявить ему, мол, пусть только попробует на его сестру заглядываться, но Парадеев вдруг пристраивается вплотную, наклоняется к уху и, когда удостоверился, что их не услышат, шепчет весёлым голосом: «Она меня вдруг хватает, уводит и на полном серьёзе спрашивает, типа, Саш, у тебя тут ушиб, это тебя Лёша бьёт, да? Я сначала подумал, что она шутит, но так и не понял, реально или нет. Че, бьëшь меня, абьюзер?» Саня прыскает, а Лёха, вдруг окрылённый, подаётся корпусом вперёд и беззвучно смеётся ему в плечо, широко раскрыв рот. В носу щипет от резкого контраста мягкого аромата Сашиной кожи в эпицентре родного, пропахшего Лëшиным детством, дома. А середины губ почти болезненно покалывает. – В добрый путь, – мама нежно гладит сына по щеке и невесомо чмокает вновь предусмотрительно склонившегося Саню, когда парни уже стоят в прихожей, обутые. Лёше каждый раз тяжко заставить себя приехать сюда. И так же невыносимо возвращаться потом в Москву. – Мамуль, не говори так, как будто мы не домой уезжаем, а на каторгу, – Лëша смеётся, обнимая параллельно сестру. – Всё равно, Лëш, знаешь, сколько дураков на дороге! И темень какая за окном, ужас, вам надо было, наверное, раньше выезжать, точно, раньше... Муж прерывает её словесный поток, отговаривая от переживаний, задавливая свою натуру холерика, и находит поддержку гостя и детей, жену смущая. Отец жмёт парням руки, крепко под конец ухватившись за Сашину, скрестившись с ним взглядами. – Приезжай ещё, Сашка, – он говорит горячо и добросердечно. – Успехов тебе и дальше, молодец, мужик настоящий, сразу видно! Девушку найдешь себе без проблем, не волнуйся. Береги себя, сынок. – И за Лëшку нашего спасибо! – вырывается у мамы, когда дверь уже открывается, запуская холод, заставляя всех нахохлиться. – Что заботишься о нём. Столько лет уже, не верится прямо-таки. Дружите дальше, пожалуйста! Семьями дружите! Чтобы и жëны ваши, и дети, – Лёша кивает, пока Саня вежливо посмеивается, поддакивая. – И чтобы до конца. – Конечно, куда он от меня денется, – они говорят в унисон, не сговариваясь, и уходят. Тишина, темнота и влажность улицы мерзко контрастирует с покинутым теплом и желтоватым светом дома, и парни, перескакивая через лужи и вжимая шеи в плечи под курткой, запрыгивают в машину. – Классные они у тебя, – подмечает Парадеевич по-детски радостно, разглядывая провода меж столбов за окном, и Лёха гордо хмыкает, задавливая толику горечи, даже не от собственной тоски рождённой. Но не подумать и сказать он не может: – Не по себе было с папой моим? Или как? Насрать? Саня чуть медлит с ответом, и Лёша исподтишка, подловив момент, когда не так стыдно и не так заметно, насколько он пленён, успевает в очередной раз запечатлеть в памяти Сашин умиротворенный профиль, раскрашенный неоновым огнём светофора. – Да нормально, – Саша говорит отстранённо. В своей манере, которую с годами даже Кореш всё равно в достаточной мере не способен распознать, как и кто-либо иной. Потому что Саша никому не позволяет. И удостоит чести только тогда, когда решится, и только того, кого выберет сам. И не факт, что будет тем Лëша. Хотя эгоистично хочется именно этого. – Не в первый и последний раз же с чужими батьками вижусь. – Он тебя уже прям своим считает, – гордое лицо отца всплывает в сознании, как кадры из старого задушевного фильма, и Лëша неиронично гордится тоже. И Сашей, и собой, что смог такую диснеевскую принцессу в свою дыру привезти. И когда-то ведь даже очаровать. – Понравился ты ему пиздец, без шуток. Саша поджимает губы в смущëнной и благодарной улыбке. – Круто. Половину пути домой они молчат, поочерёдно зевая и умиротворенно разглядывая мокрый Московский Высокоскоростной Диаметр, подсчитывая фонарные столбы по бокам. Другую половину негромко болтают о ерунде, затихая опять, и заговаривают снова, хотя тишина не видится давящей, угнетающей или скрывающей за собой потайной дискомфорт или неудовольствие человека сбоку. Оба отдыхают, и оба наслаждаются моментом, который почему-то для таких, казалось бы, близких друзей, считается редкостью. Соревнования с пролетающими мимо дерзкими автолюбителями начинаются, хотя, вернее будет сказать, что продолжаются, сами собой, в привычной их компашке манере. Что взрослый добряк Гориллыч, что пупуня Илюша таким промышляют, отчего нечего и упоминать остальных Хазяев. Каким бы аккуратным тревожником Кореш ни был, поорать в лобовое псевдогонщикам «козëл» и вдавить педаль – святое. Тем более, когда вы на полупустой трассе в ночи праздника, потому налететь на другие машины, к счастью, маловероятно. Сашка сбоку, конечно, всё равно, смеясь, орёт просьбы быть осторожнее. Лëха с наглым оглушительным свистом, который ни с чьим не спутать и который вынуждает Саню прикрыть уши и пробурчать картавое «Дурак», сигналит промчавшему байкеру, и именно в эту минуту телефон гудит звонком. – Санечка, залезь мне в карман, пожалуйста, – Лëша просит ласково, и Саша прыскает, копаясь в чужой куртке. – Не-не, он в штанах. – Еблан, блять, сам достал бы, – Саня даёт ему неслабый, чтобы не улететь с машиной в кювет, подзатыльник и, выслушивая привычные недовольства, выуживает гудящий айфон, где на экране нетерпеливо горит контакт Данилыча. Лëха радостно принимает вызов. – Еба, Гориллыч, привет, а это ты что ли только что мимо пролетел?! Дане требуется несколько секунд, чтобы догнать, что пронесшийся секунду до его звонка мимо друзей мотоциклист, оказывается, он сам, и затем друг весело шутку поддерживает. – Вы с Парадеичем там, что ли? – доносится из динамика, и Саша на весь салон здоровается, отчего ежится и обзывается от громкости уже Лëша. – О, здорóво, блондинка! Куда путь держите? – Да домой уже, к моим в Электросталь на денёк сгоняли. – Электросраль. – Уебище, – Лëха шикает, пока Саша, довольный собой, выбирает им под шумок следующий трек. Данила по громкой связи понимающе растягивает гласные, как настоящий друг искренне интересуется проведённым временем, растянутые байки и приколы парней выслушивая, и шутит по-пидорски, что Саня с Лëшей не оставляют без внимания, стараясь его пристыдить. – А сами едут вдвоём в тайне ото всех и сосутся на заднем сиденье, – отбивается Гориллыч умело, на что друзья не успевают ничего придумать, кроме как обозвать. Даня, вообще, не растягивает особо и шустро сменяет тему на ту, из-за которой, соответственно, позвонил. Оглашает идеи на ближайшие стримы, как раз приглашая обоих, сразу же уточняет у Парадеича, раз выдалась возможность, несколько деталей по поводу предстоящего выживания на острове и говорит, что Илюха тоже, в перспективе, скоро им всем напишет по поводу своего нового ролика. – У бургера всё стабильно, – Кореш отмечает ласково, и Саша с Даней согласно хмыкают. – Ладно, голубки, – Горилла зевает и лыбится в голосе. – До связи тогда. И предохраняйтесь там, – и сразу отключается под Лëшино «Долбаëб», когда Парадеич ничего не комментирует, только залезает в свой телефон. Через пару минут Лëха съезжает на обочину на перекур. Он топчется посреди сырой черноты, под деревьями, где в метрах двадцати горит забытая Богом заправка с двойкой машин, освещая лужи под ногами, сигарету и тремор руки, её держащей, когда вторую Лёша заталкивает поглубже в карман. Никотин горько проходится по ротовой полости, перчит на корне языка, и в гудящей голове становится чуть проще, не так густо и красочно. Сбоку слышен щелчок и удар двери машины о корпус, и Лëха, лирично подëргивая ногой от наслаждения, не поворачивается, зная, кто это, и сразу предполагая, что за разговор случится дальше. – Лëнь... – Нет. – Что «нет»-то? – Саша явно сбивается. Лёша коротко осматривает его с головы до ног, ему в лице опять полуболезненно покалывает от смутных воспоминаний прикосновений, и дальше хмурится. – А что ты хочешь? – Давай быстрее докуривай, и поехали уже. Спать хочется. – Так спи, ебать, – Лёша разводит рукой. – Машина, кресло, обогреватель – всё есть. Я мешаю разве? Парадеевич сощуривается на него, поджимая губы, но как и всегда конфликт раздувать не желает, за что вспыльчивому Корешу стоит отдать ему должное. Чуть ли не единственный человек, способный без злобы, одним взглядом и парой слов заставить его осесть. – Хорош уже, Лëнь, – Саша отмахивается и кивает в сторону Лисяна. – Накурился, поехали. – Щас, – Лёша отворачивается в сторону неоновых огней заправки и льнëт к сигарете снова, пока Саша демонстративно громко вздыхает. – Мне надо. – Раскурился ты, Лëня. Я, конечно, не мама тебе или ещё кто, но как друга послушай, пожалуйста. – Да знаю я. – Что много куришь, что надо завязывать или что я не мама? – Удивлю, но всё это, – Лёша фыркает. – Мамочка, но не папа, блять, – бурчит себе под нос, потирая переносицу. – Чего вы все приебались, что я стал больше курить? Может, я всегда столько курил? Курю и курю, вам-то что. – Потому что нам на тебя не похуй, наверное? – Саша поднимает брови и всё больше заметно злится. – Лëх, что не так? – Да блять, – Лёха закусывает уже крошечный кусочек сиги и скидывает её на землю, втаптывая со всей силы от выброса энергии в тело. – Потому что мне нужны эти эндорфины, Сань, нужен – понимаешь? – этот кайф, дурман в голове, – руки разлетаются в разные стороны, взгляд носится по тусклым кронам, по сверкающему асфальту, задевает пролетающие на трассе фуры. – Это неменее языка, потряхивание в коленках, чтобы меня колотило от кайфа, нахуй, чтобы во рту всё горело..! Лёша не успевает договорить, как от резкого движения спереди приходится напрячь шею, когда его тянут за ворот куртки. Губы опаляет чужое жаркое дыхание, рот приоткрывается в непонимании. Проходит буквально пара секунд. За которые шум в голове сменяется абсолютной тишиной, покалывание и дробящая дрожь по телу забываются, и остаются псевдоощущения мягких, уже знакомых губ на своих и самое настоящее тихое горячее дыхание. Саша отстраняется так же шустро, как подошёл, и смотрит, шмыгая от прохлады розовым носом. Лëня много моргает и корчит рожицу, сдерживая в глотке крик. – Это что, нахуй, щас было? Ты меня только что чуть смачно не засосал или я обкурился и брежу? Саня прыскает и выглядит так, словно ничего сверхъестественного совершенно не произошло, будто он сейчас обыденно жарит яичницу на завтрак или заводит мотор нивы, или запускает стрим. Лёша подозревает, что, в теории, должен уже быть на пол-пути в обморок, однако стоит на земле поразительно твёрдо, а жар и тремор от стресса и жажды к курению подозрительно растворяются в холодном ноябрьском воздухе. – Я разве не решил проблему? – Парадеев чешет загривок, пряча вторую ладонь в кармане, будто только что не сжимал в ней чужой шиворот. – Сам сказал, что тебе от курения надо. Я, типа, помог. Припугнул, ёпта. Чтоб не курил дальше, – его плечи коротко подпрыгивают, пока Кореш таращится на него, раскрыв свои глаза-пуговки до пятирублëвых монет. Саня под этим надзором явно тушуется. – Ебать ты выдал, конечно, Саныч. – Так я холостой бисексуальный мужик, ёпта, – он защищается. – Что хочу, то и ворочу. Тебе же можно. – Ну, знаешь, – Лёша то ли в восторге, то ли в ужасе. Эмоций, которые должны литься через края, образуя лужи, нет вовсе, как воздух весь из лёгких выбили. – Не то чтобы я прям взасос кентов целую или типа того. – Блять, ладно, – Парадеич зажимается, закрывает лицо руками, и весь его богатырский храбрый пыл словно по щелчку исчезает, тлеет на мокром асфальте, что не может не позабавить. – Прости, реально, ебать я выдал. Из груди Лëши вырывается смешок с непонятной ему самому улыбкой, и он чешет репу, постукивая подошвой о землю, чтобы в итоге махнуть рукой и сказать, что, ладно, забыли, поехали уже домой. Заместо того, чтобы сидеть тише воды и ниже травы, боясь напомнить лишний раз Корешу о своём существовании и проступке, Саша трындит практически без остановки, и Лёшу это сначала, без шуток, напрягает и смущает. Потому что, вообще-то, ему нужно время прийти в себя, обработать произошедшее за последние сутки, потому что чуть ли не весь день ощущается нереальным сновидением или пьяной белкой, хоть Лëша и зарëкся годы назад не пить. Кореш даже позволяет себе агрессивно огрызаться несколько раз и скабрëзничать, потому что у него, между прочим, когнитивный диссонанс, катарсис, шок, стагнация и всё на свете, пока Саня беспечно рассказывает о планах на съёмки и поездки, упоминает волнения Илюхи в Японии перед предложением, жалуется на сгубленную осанку, вспоминает классного мужика с тренировки и шумную соседку с огромным несуразным псом и делится всё ещё свежими впечатлениям от самого непосредственного визита к Лëшиной чете. То ли над ошарашенным Корешом, о его влюблённости прознав, глумится, то ли действительно вываливает резко все известные ему слова, которые сдерживал двадцать лет, и строит теперь из себя придурка какого-то. Лёша искренне не догоняет. – Спасибо большое, – Саня улыбается и поспешно обнимает его, перегнувшись через панель приборов. – Было супер. Ну, я погнал. На остров скоро, так что хер знает, когда увидимся. Давай, короче. – Давай. Желаю удачно помереть и чтобы вас обезьяны не трахнули, – бросает Лёша, когда Саша уже выскакивает из машины с улыбкой, и Парадеев мчится в метро, у которого и попросил остановить, мол, дальше сам доберётся, всё схвачено, а Лëня пускай едет домой. И Лёша едет, но сначала провожает выученный силуэт взглядом до самой пропажи за дверьми станции метрополитена, ахуевая теперь в кое-то веки уже не с себя или жизни, а больше с Саши. – Ахуеть ты кадр, конечно, Сань... Курить, парадоксально, особо не хочется. Иначе едкий дым сотрёт остаток горячих впечатлений в нижней части лица.

***

С Сашей они не видятся дней семь, не общаются почти пять из-за их с Гориллой и Кокошкой выживания, соответственно. И в это время Лёша успевает всё и ничего. Потому что он в привычной себе манере прогоняет каждую секунду, проведенную с Саней, всё сказанное и сделанное между ними через себя, осмысливает собственную реакцию на любой выбранный фрагмент памяти и с ужасом в итоге из раза в раз осознает, что нихуя у него в голове не проясняется. Стоило только принять факт того, что он неиронично запал на давнего друга и всё не может слезть, как теперь всё больше кажется, словно привиделось. Не было и нет ничего с ним, на его душе или в рассудке, к сожалению, уже явно помутнëнном. И ладно бы одними сигаретами и ашкьюдишками, так нет же, свою руку сюда приложил вездесущий Парадеевич. Может, Лёня заскучал? Разлюбил Аню и спутал симпатию к объективно красивому мужику, владеющему нормальным характером, с чём-то бóльшим, чтобы отвлечься, чтобы оправдать свой безумный уход и разбитие Косточке сердца. Правда, она уже, очевидно, достаточно спокойно живёт свою новую жизнь, всё более счастливая и яркая, и Лёша без шуток именно этого сильнее всего для неё желает, сильнее всего на свете, сильнее даже, чем прояснения собственного сознания и понимания, что за финты ушами исполняет Саня. И на деле, и в своей голове. То ли пользуется Алексеем нагло, зная, что тот был в него влюблён, и предполагая, что тот может не остыть или вспыхнуть до сих пор, то ли темнит нечто иное, что Корешу задним местом и шестым чувством не нравится тоже. А предположение о том, что тот самый идеальный, не упоминая пальцы-члены и привычку срать по сорок минут, Парадеевич имеет планы на Лëшу, рода «помотросить-и-бросить», этого самого Лёшу в корне, очевидно, не устраивают. Но Лёша мельком списывается с Фрамой, Илюхой и Сашиными помощниками, которые если и на острове вместе со своим шефом, то хотя бы со связью, и понимает, что в очередной раз накручивает сам себе же лапшу на уши, что она уже на шею сползает и душит, и натягивает сову на глобус, когда и сова, и глобус ничего криминального не сотворили. Может, дело не в том, что Лёша волнуется по делу, что им могут пользоваться, мариновать и разыгрывать ради жестокой забавы, веселья, которого белобрысой дуре с шилом в жопе не хватает? А в том, что Лёне на самом деле романтически на Саню плевать? Был влюблён когда-то, да, вероятно, хотя и ошибиться мог, спутать, ведь тогда и сейчас период не из лёгких: прекрасных женщин и любви лишился. Потому и решил каким-то третьим мозгом, что переключить внимание на Парадеева – ахуительная идея. А в итоге-то не любит он его. Всегда нормальным мужиком был. На девочек заглядывался, общался с ними, старался впечатлить, жизнь свою представлял возле любящей женщины и пары псов – всё по заветам родителей, которые ждут внуков и того, что Лёша и Саня будут дружить нормальными семьями. А тут вдруг нарисовалась гомоэротика. Делать Корешу нечего, в самом деле. Парни выкладывают в ТГ-каналы новости о конце эксперимента и о своём скором возвращении в Москву, и Лёша матерится в воздух перед носом. Палец почему-то немного нервно постукивает по рулю, беззвучно совершенно, но удары отдаются в голове колокольным звоном. И Лëша не может понять, почему вдруг волнуется и предвещает неладное. Не Человек же он Паук, в конце концов, для шестого чувства. Однако ничего не может с собой поделать и заглушить волнение, кроме как надымить ягодами в салоне Лисяна, пока заворачивает на парковку аэропорта. Три высоких парня, как из мультиков, один тоще предыдущего, стоят на улице, огибаемые толпой, выдыхая белые горячие облака, возле своих сумок и лыбятся во все зубы, когда Кореш появляется в их поле зрения. – Здарова, аборигены, – он клоунадничает и подходит пожать руки, коротко каждого обнимая. Саша сгребает его к груди силком в объятия, пока друзья смеются и дразнятся. Лёша старается быстро проанализировать реакцию организма и не выдать какую-либо не ту эмоцию, дабы не разрушить момент, потому что, хоть Саша даже на расстоянии во многом сводит его с ума и не остаётся забытым, встрече с кентами после разлуки Лёша рад. А они сами, общавшиеся последнюю неделю лишь друг с другом или кокосами, счастливы его видеть гораздо больше. Андрюха и Сашины хелперы по съëмкам заказывают себе такси до дома, за Даней мчится Настя, и, когда шутки про гей-парочку, где один приезжает забрать другого, заканчиваются и все успешно удаляются, Саня молчаливо шагает за Лëшей к Лисяну. – Заëбаный? – Да не прям, – Парадеев отвечает легко, развалившись в кресле, пока Лёха отсчитывает секунды на светофоре. – Спасибо, что приехал. – Должен будешь. – Пиздец, – они посмеиваются, и Саня зевает. – Минуты три в пути поспал. Мужик какой-то рядом сидел храпел, сын собаки. Хотя в самолёте в целом нихуя не спится, по базе. – Ну, не этому мужику точно. – Бля, не этому мужику точно. – Поспи сейчас. Саня морщится и отмахивается. – Дома успею. Плюс, если начну тут слюньки пускать во сне, ты меня вытолкнешь на улицу. Либо сам уснёшь, и мы в кювет улетим. Не очень. – Ебать, ахуевший, давно пальцы веером? Саня прыскает, потирая переносицу с кончиками глаз, и больше ничего не говорит. Лёша предполагает, что три минуты сна возле трактора в дребезжащем летящем аппарате и курирование большого проекта с неугомонными пацанами в теле мужиков явно отдаются Парадееву в голову безжалостной мигренью и липкой сонливостью. Так что до заправки они доезжают в относительной тишине. Там на пару минут Лёха выходит за кофе и диролом, отчего в ответ Саня шутит про чистокровного зумера, но долю от жвачки берёт. Заезд в Москву не остаётся без заторов на дороге даже ночью, но Лёша искренне получает удовольствие от разных огней вокруг, редких, но уже появляющихся новогодних элементов и от человека справа, который в свою очередь изо всех сил старается держать глаза открытыми и вести непринужденную беседу. Словно разговор с Корешом для него ценнее сна после тяжёлого перелёта, занятно. Они успевают стать свидетелями парусекундной рекламы с лицом довольного Парадеича на МКАДовском баннере, и Лёша смешно верещит, когда ему удаётся сделать фото: «Я заснял, я заснял, сосать! Я победитель розыгрыша!» Успевают также потрещать насчёт их общей ненависти к холоду и серости неба, поэтому снегопады хоть как-то компенсируют отсутствие возможности носить шорты, и насчёт того, что самого первого снега ещё, к сожалению, не видать, а «поскорее бы этот вайб уже, ну, пора бы, Москва-сучка». Успевают почморить общих знакомых, посмеяться по-доброму с Кокошки и Раговского, чтобы в конце естественно завершить выводом, мол, отличные всё-таки все вокруг мужики, на самом деле. Правда, так, в основном, говорит первее Саня, потому что Корешу иногда надо подольше повонять и поплеваться ядом, чтобы в итоге заключить то же самое. Когда остаётся значительно меньше половины пути, разговор заворачивает уже в совсем неожиданное русло. Не то чтобы подобная тема у них в кругу не поднимается, не то чтобы Лёша с Сашей настолько чужие друг другу (потому что, очевидно, после всего, уже нет), чтобы о подобном не заикаться. Однако это происходит, и вместо хохотулек, ностальгии по старым Хазяевам и смешного ворчания Кореша, тема вдруг касается девушек, в особенности бывших, когда-то любимых. – Кая чудесная, – негромко вспоминает Парадеевич. – Мне правда повезло, что я был с ней. Но я рад, знаешь, что мы разошлись. И что закончилось всё хорошо вообще, потому что, ну, так было лучше, очевидно, – он коротко закусывает губу, разглядывая приевшиеся рекламные вывески, ведущие к его дому. – Но, если честно, иногда не хватает, знаешь... Тепла, что ли? Другого тела. – М, – понимающе тянет Лёша, сохраняя лицо. – Ты же ещё и тактильный мальчик у нас. – Ну, типа, – Саша для приличия усмехается. – А сам, что скажешь? – Да то же самое, не удивлю, – Лёха тоскливо улыбается. – Аня – шикарная девушка, просто я долбаеб, очевидно. Но, главное, что у нас обоих всё хорошо сейчас. А перескакивать на какие-то одноночные интрижки я не хочу, мерзость. Мне надо крепкую любовь, стабильную, чтоб навсегда, понял? Хотя и понежиться иногда с кем-то и вся хуйня хочется ебануто, чего уж там. Я же тоже тактильный пиздец. Саша кивает медленно, обрабатывает, пока в больной голове Лёши зреет план, от которого он себя остервенело отговаривает. Но безуспешно. – Слышь, Сашка, – Лёша держится и давит на фигуральный тормоз со всей силы, но Лëха сам по себе, очевидно, по умолчанию, газ, тем более не способный устоять при виде откликнувшихся светлых глаз, сверкающих в свете ночных огней столицы. – Мы же холостые мужики с тобой, никому не должны ничего, правильно? И оба же, ну, бисексуалы ебаные, наверное. – И че ты? Предлагаешь дружбу с привилегиями? – голос Саши звучит глубже и ниже, чем ожидалось, а на лице ни грамма позитивной расположенности, хоть и злость Лёше не мерещится тоже. Лёха неопределённо ведёт плечом, чувствуя себя загнанным в угол и полным кретином, сжимает руль, подёргивая большим пальцем под ритм бешеного сердцебиения. – Ну, типа? Бля, стоп, – он резко и отрицательно мотает головой, когда заворачивает в Сашин двор. – Никаких потрахушек, блять, братан, я, это, – сейчас либо говорить правду, либо её же, но не полностью. Либо напиздеть с три короба. Кореш сохраняет лицо и ровный голос, весь из себя такой спокойный и брутальный, будто не раскрывает душу нараспашку, как, по ощущениям, даже в юности перед тем же Саней не делал. – Для меня это высшая стадия любви в отношениях, так что несерьёзно я не стану этим заниматься ни за что в жизни, так что даже не уламывай. Правдой, естественно, является то, что спать с Сашенькой без обязательств ему ой как не упало. Потому что ладно ещё – по-дружески, в шутку – чмокнуться и приобняться, не добившись вновь взаимной любви, но спать с ним, когда это считается той самой заветной и недостижимой второй мечтой, после, конечно же, счастливого признания и смачного искреннего поцелуя, кажется самым огромным провалом. Ведь Саша переспит и забудет, воспримет всё, как перепихон на одну ночь, не важно с кем, когда как Лёша будет ещё, дай Бог, меньше года отходить и вспоминать с идиотской улыбкой и слезами, обнимая себя за плечи в одинокой спальне или снимая напряжение в ванной. Это ещё при условии, что Лёша не заплачет от экстаза и удовольствия или не выпалит всю подноготную чувств и душевных мучений Санечке в лицо во время самого процесса. С учётом того, что Лёша, конечно же, точно влюблён на самом деле. А от этого вывода он стабильно скачет изо дня в день, как биполяркой больной, из в крайности в крайность. Отчего ни поспать, ни посрать спокойно не удаётся. От подобных фоновых мыслей заряд тока проходится по всему телу, пробивая на жуткий жар, но Кореш держит лицо. Отступать поздно. Пусть Саша дальше сам думает, что там Лёша хочет и предлагает. Страх получить по ебалу почему-то даже о себе не заявляет, и именно это Кореша и пугает. Потому что нельзя Лёше такую свободу воли давать, Саша, вякни уже что-нибудь, въеби, может быть, даже, чтобы мозги вправились. Он же иначе тебе об ещё больших ужасах своего подсознания разболтает. Кому это нужно? Машина удачно встаёт на парковке в паре метров от подъезда. Но Саша не вскакивает, а на слова друга после паузы непонятно и глухо усмехается. – Да само собой, у меня такая же, это, система ценностей. – Ну, заебись, получается, – Лёша по-кошачьи улыбается, чуть прикрывая глазки, надеясь, что пока он корчит рожицу, а Саша втыкает, продумать дальнейший план действий. Но даже из-под закрытых век из-за света фонаря заметно приближение чужого силуэта. Лёша распахивает глаза тогда, когда Саша грудью нагибается через коробку передач и его предплечье плавно перемещается на заднюю часть Лëшиного кресла. Кореш неуловимо сглатывает, не отводя взгляд от чужого и сохраняя выражение абсолютного спокойствия со всем своим возможным актёрским даром, пытаясь не ощущать жгучий жар чужой руки так близко и так далеко от себя одновременно. Как и всего Парадеича в эту минуту в принципе. Саша приближается к его лицу почти вплотную, исподлобья испытывающе пронзая взглядом. Совершенно серьёзный и явно непреклонный. – То есть, договорились? Не то чтобы Лёша успевает что-либо ответить, и не то чтобы у него хватает в голове чего-то, помимо белого шума и мыслей о том, настолько происходящее с ним последние пару месяцев ëбаная анти- и просто утопия. В особенности, в этот самый злосчастный сказочный момент. Саша уверенно и беспощадно сокращает между ними дистанцию. Лёша приоткрывает рот в недоумении. Ноги отказывают. Тело не слушается. Руки болтаются где-то сбоку, и Лёша невозможным усилием вжимает их в неповинную ткань своей одежды, а самому до пота жарко. Живот крутит, а в голове ни одной здоровой мысли, один только дым от подика и дорогого парфюма, чем пропитано тело напротив. Между ними миллиметры раскалённого воздуха. И это не галлюцинация, не сон, не завоз и не пьяные развлечения после непосильного «слабо» от кого-либо из друзей, типа ФреймТеймера. Саша, опустив веки так, что не понять, закрыл ли он глаза вовсе или смотрит куда-то вниз, еле ощутимо выдыхает ему беззвучно в губы и совершенно больше не двигается, как и сам онемевший Лëша. И вся ситуация за рамками реальности и досягаемости здоровым рассудком. Однако наяву. На тонкой нитке держит непосильный груз остатков адекватности и самообладания. Потому что Лёше неадекватно хочется этот злосчастный сантиметр пропасти сократить. Саша отстраняется. Медленно, будто через силу. Отодвигается на дистанцию, позволяющую нормально взглянуть глаза в глаза. Кореш пытается вернуться в чувство, но первые несколько секунд, он уверен, его лицо похлеще фотографий няшек с ОнлиФанса. – Хуйня какая-то пидорская, – хмыкает Саня. – Не говори-ка, – отвечает Лёша и злится, что тот решает потрепать воздух никому не всравшейся беседой, потому что лично ему говорить даётся с трудом. Но из образа успешно не выходит. Сатир бы похвалил. Только не дай Бог узнает. – Когда пацаном был, думал, будет взрыв мозга. – Точняк. Лёша врёт бессовестно. Саша тоже. И оба друг другу верят, решая, что просто друзьями остаться будет лучше.

***

На еженедельное собрание их компании Ютуберов – Ютуб-саммет, если выражаться, как Горилла во Вписке – собирается неожиданно много людей. Парни заседают в хазяйском офисе с заказанной пиццей, обыденно подкидывают друг другу идеи и раздают конструктивные советы с ноткой юмора в перерывах, но до бросания едой, слава Богу не доходит. Куертов, к видеоблогерству отношения не имеющий, однако тоже зависает с расслабленной улыбкой на диване возле Раговского, каждый час соблазняя второго сигареткой в подъезде. Илья возле них обоих без остановки лепечет с Андреем, их безупречным генератором идей, и Кокошка по собственной инициативе не упускает возможности похвалить Кореша за его недавний разрыв Интернета, когда тот мастерски подменил часы друзей на паль. Сам Лёша, который тоже, как и Павлющик или Ермолаев, на подобные сборы заглядывает редко, стоит в это время возле стола и, пританцовывая от похвалы и хорошего настроения, жуёт пиццу. И ругается на Парадеевича, когда тот подкрадывается сзади и подпинывает под зад, а затем с довольной лыбой либо стаскивает что-то со стола, либо отходит обратно к остальным, заглядывая к Гориллычу, как делает весь вечер нескромно Фрама, в экран с Тик-Токами. Лёша исподтишка провожает его спину взглядом, коротко встретившись с Сашиным в ответ, лукавым и озорным, и улыбаться никогда не хотелось так же сильно, как разбить Сане ебало или убежать подальше ото всех, может, улететь в другую страну. Интересно, Костян будет его покрывать, если Кореш резко объявится и попросит убежище? Ещё вопрос в том, насколько безопасно для души и носа будет, если что вдруг, Плохому Парню сознаться в подвешенном состоянии из-за своей, предположим, далеко не гетеросексуальной ориентации. Саня на людях старается делать вид, что ничего особенного последние дни с ним не случилось, что ему, как человеку в принципе достаточно скрытному и негромкому, успешно удаётся, когда как каждое микродействие ( или его отсутствие) со стороны Лëхи встречается заинтересоваными взглядами Ильи или Дани и их последующими вопросами. Наверное, Лёша хотел бы им рассказать. Всё, под чистую, с потрохами себя сдать, свои нервотрёпки и недомолвки с Парадеичем, только вот, как на зло, Саша из них самый главный любитель утаивать. Но, очевидно, и не от Лëхи, и не рандомные вкиды про свои старые влюблённости в парня, и не желание недоцеловаться с кентом, будто они ебучие друзья с привилегиями. Живот странно тянет и явно не от голода, стоит этой мысли вспыхнуть на границе с бессознательным. Потому что быть с Сашей «друзьями с привилегиями» звучит не просто неправильно, а нелегально. И даже не банально с перспективы Кодексов Российской Федерации. Но в то же время что-то нагло подсасывает под ложечкой, скулит и молит, чтобы подобная возможность реализовалась. Но частично. Потому что всё равно это не то. Лёша прячет себя и свою задницу от Парадеича, утопая в диване между Ильёй и Владом, и в моменте, пока друзья оживлённо продолжают беседу, позволяет себе помолчать, уйти в иной мир, мир грёз, раздумий и страданий. Если Саша уже в него не влюблён, вряд ли снова когда-то в подобное вляпается и теперь просто-напросто кайфует от холостяцкой жизни, пробует новое, чего Кореш ему не запрещает, то, может, Лёше необходимо именно то же самое? Отвлечение от прошлого, горько пережитого и с трудом пройденного, разбавление серых будней, которые, вообще, не то чтобы скудные, но тем не менее добавить красок он в состоянии, а, значит, должен это сделать. Раз есть возможность. И раз есть возможность чмокнуться и целоваться с парнем, которого ты, может быть, когда-то любил и, наверное, любишь до сих пор, без риска получить по кабине или поломать карьеру, то разве плохо, что Лёша ей воспользуется? Друзьям они не скажут. Семья не догадается. Аудитория не увидит. Никто не узнает. – Ты чего, Лëшка? Согласен? – вдруг раздаётся над ухом, потому что Влад поворачивает голову прямо к нему, и Лёша непонимающе моргает. – Че? О чем речь? Сори, я проебал, похуй было. – Ясно, – Куертов снисходительно усмехается, остальные коротко хохочут и возвращаются к своему, но Влад продолжает сидеть вплотную, спустив руку со спинки дивана другу на плечи. – А то я смотрю, а ты в моменте лыбу давишь как-то самодовольно, как будто что-то гениальное придумал, а? – Да, вот думаю Парадеича в секс-рабство арабам продать. – Э, я всё слышал, сын собаки! – О, белобрысую дуру продать? Можно! Че, Чореш, куда и сколько скидываться? – Пошлая блондинка с сюрпризом будет, – Данила откидывается от радости, пока Сашка смотрит на него и счастливого Раговского, как на врагов народа. Задерживается на довольной лыбе Кореша и сразу, как на зло, улыбается тоже. Заканчивают они ближе к одиннадцати вечера, когда можно уже со спокойной душой ехать в объятия любимых женщин или подрубать стримы, потому, как по очереди, парни один за другим с вечеринки отпрашиваются. – Стоять на месте смирно, я сказал! – тянет ФреймТеймер, когда Кокошка и Влад натягивают куртки. – Сейчас все поедем, а, мужики? И на улицу, погружаясь в предзимний воздух, поскальзываясь каждые два метра от подъезда, они выходят толпой, что пошутить про стрелку кажется незаконным. – А против кого мы? На Костяна идём, правильно понимаю? – На Аньчика с Даноном. – Блять, никого не вывезу, сука, – плачет Лёша, и Данила в согласии с ним вытирает слёзки. Два Сани с обеих сторон одобрительным хлопком со смеху вдаривают им по спинами. Раговский и Кокошка уезжают первыми, потому что одного ждёт пабг, а второго Инстрина, и оставшиеся решают заместо салонов машин с обогревателем постоять на морозе, перескакивая с ноги на ногу или подпрыгивая на месте, пускать друг другу пары дыхания, угорать с возмущений про вонь изо рта и просто кайфовать почти половину часа, потому что момент слишком замечательный, а люди до дрожи родные. И покидать их не хочется. Саша краем глаза проверяет телефон, замечает несколько непрочитанных сообщений от Джетнайза и напоминание о зале и встрече с утра. Во всём сумбуре и ледокольном с Гориллычем веселье эти незначительные действия Лёша без труда считывает, сам того не подразумевая. Парадеев одним движением выключает мобилку и сует в карман, вежливо всем улыбаясь. – Парни, я погнал, – он говорит, поспешно пожимая каждому руку и за мгновение оказывается рядом с Лëшей. И шустро зарывается пальцами в волосы, затем целуя в висок аж целую секунду. После отскакивает сразу же с широкой улыбкой, опять прощается со всеми, уже только вербально, и убегает, чудом не соскользнув по замëрзшим лужам на задницу. Наверное, Лёша слишком глупо улыбается. Потому что Илья со Владом слишком пристально смотрят.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!