Вернутся к фанфику

Глава 8. Не получится.

19 декабря 2025, 23:20
Ебаный снег и слякоть долго ждать себя не заставили, однако, следует отдать должное, выпали хотя бы не в октябре или начале ноября, как иногда бывает. Середина последнего месяца осени, в принципе, простительно, но Лëша всё равно осуждает и кроет мокроту вокруг подошв и оседающую на шапке запретками. Выдыхает горячий воздух вперемешку с ягодным едким ароматом, который всё равно нихуя не чувствует и из-за привычки, и из-за вечно сопливого носа, в холодá особенно, мимолëтом цепляется взглядом за рекламные баннеры и за прохожих, у каждого из которых удивительным образом лица с субтитрами по поводу погоды, и наконец заныривает в магаз. – Опа, – тянет Илья устало, но радостно, еле разлепляя глаза, когда открывает дверь и видит на пороге Кореша с пакетом. – Вот это да, по какому поводу удостоился вашего визита, Алексей? – они здороваются, направляются вместе в кухню, проходя мимо Каролины, увлечëнной сериалом в зале на диване, разбирают купленные Лёшей угощения, пока гость всеми силами старается друга растормошить и окончательно разбудить. – Хорош спать уже, – он ругается и даже угрожает соусом, что Илья непроизвольно морщится от воспоминаний завозов Фрамы каждый раз при съёмке Лайфхаков. – У тебя гости, между прочим. – Незваные, – Эксайл уточняет деловито. – Я не просто гость или друг, – Лёша опускает тон томительно, и Илья выгибает бровь. – А брат, – и они закрепляют это хлопком верхнего рукопожатия, улыбаясь. – Поздравляю, Илюшка! – Лёша слепит его искренне всеми зубами. – Свершилось, дождалась тебя женщина твоя, спасибо, Господи! Каролиночка! – он орëт в гостиную. – Поздравляю! Кольцо не попрошу показывать: и так знаю, что ты его уже в ломбард сдала. Яцкевич усмехается и ошарашенно урчит, когда Каролина отвечает на шутку Кореша весёлым: «Конечно». Где-то через час и более, потому что времени на собраться и нарисовать относительно ровные стрелки небходимо сумасшедшую тучу, Каролина уходит на встречу с подружками, красоваться обручальным колечком вживую и принимать поздравления за чашечкой «кофэ», как говорит Лёша, вспоминая Влада с Сашей. Так что, когда парни остаются дома одни, Лёха без каких-либо задатков зазрения совести летит жопой на диван и блаженно по нему растекается, пока Илюха устало посмеивается и присаживается ему в ногах, прокручивая меж пальцев пульт от телевизора. – Это че получается, время мальчишника? – Кореш подмигивает, и в ответ ему лишь закатывают глаза. – Холостяцкая берлога! Осталось пацанам позвонить. – Ага, Парадеичу особенно, – Эксайл хмыкает, переключая уже десятый канал. – Он приедет, вы уединитесь в нашей с Каролиной спальне и попросите меня выйти за продуктами часа на два, ага, – Лëша приподнимается на локте, вскидывая озлобленно бровь, но недовольные междометия глушатся в Илюхином всплеске: – Да сука, нихуя нормального нет, ебнуться просто! Лëх, не против, если я аниме включу какое-нибудь? Лëха в ответ только мрачно зырит, и Яцкевич расценивает это, как согласие, поскольку вербального отказа не слышит. А Лёша и не знает, что сказать, помимо посыла на хуй. Еле как выдерживает первую серию Магической Битвы, критикуя каждое действие персонажей и нахваливая, когда случается что-то действительно заслуживающее положительного впечатления, и на опенинге второго эпизода Илюха быстренько метается в кухню за снеками. Лёша покачивается в такт музыке, залипает в экран, затем в потолок и совсем ничего не слышит. – Так быстро растут чужие дети, – бубнит он вдруг, и идущий с полной миской в руке Илья снисходительно хмыкает. – Кто бы говорил, Лëх. – Да ну, ты сравнил, конечно, дядь, – Кореш отмахивается, подпинывая друга, когда тот приземляется рядом. – Я-то че. – Глаза врать стали, – и Илья разрывается довольным смехом, потому что Лёша кричит на него и метко стреляет из пальцев сворованной попкоринкой. – Да и в целом. – Я ему про роспись, свадьбу и семью, а он мне розовую прядь вспоминает, я ебал. Отоспись ты. – Да брось, – Илья, всё ещё довольный собой, смеётся, и, что удивительно, даже на паузу шоу не ставит, а спокойно ведёт параллельно с Лёхой беседу. Очень даже льстит. – Ты ведь тоже повзрослел сильно. – Было бы странно, если бы нет. Я бы тогда сам себя в жопу выебал. – А с этим тебе и помочь могут, я даже знаю, кто. – Ой, завали ебало, – Кореш шипит, и пыл Ильи явно остужается. – Чего ты так яро реагировать стал, Лëш? Нормально всё? – Нормально. – Да ну прям. Пизди давай. – Да нихуя не случилось, Илюх, чего ты пристал? Маманя нашлась. – Я ж вижу, – он расстраивается, но старается не показывать. – Волнуюсь, как друг, очевидно. Вы с Саней поругались, что-ли? – Да нет, Боже, всё нормально. Да и как с ним ругаться? Ты же его знаешь: сладкий, гладкий. – Зато ты с перчинкой. – Ну, есть косяк, – Лёха мнётся и толкает самого себя уже стать помягче, ведь, как-никак, пришёл друга поздравить и увидеться после разлуки, а не вести себя, как уëбище помойное, как обычно. – Да хорошо всё, Илюш, родной, правда, не волнуйся. Не понимаю, что ты прям надумал. – Да заебал, – его пихают в плечо. – Сам про Саню ныл, к нему лезть начал, а теперь делаешь вид, что натурал дохуя. – Да потому что похуй мне, может быть! – Расскажешь. – Блять, Илюх, – Лёша воет. – Не знаю. Помутнение у меня рассудка послестрессовое было, хуй знает, вот и всё. – Хочешь сказать, что ты, всё-таки, его не любишь? – скептически бурчит Илья, и Лёша отвечает так, будто пытается переубедить не его даже. А самого себя. – Ну, я его уважаю, считаю красивым, люблю, но как друга и всё, понимаешь? Но чтобы как мужчину любить?.. – он ежится от риторического вопроса, стискивая комично зубы, поражаясь в очередной раз, как подобные мысли вообще сидят у него столько времени в голове, как он может столько времени, годы, не спать нормально из-за какого-то парня. – Знаешь, Илюх, мне всё-таки кажется, что я надумал себе чувства эти, понял? – Лёша ковыряет ногти, видит картину улыбающегося Парадеева спереди и уговаривает себя, что ничего не чувствует. – Мол, вон, Санëк, рядом всегда, друг мой давний, на гея похож, объективно красивый дохуя и тэдэ и тэпэ, чем тебе не вариант теоретически влюбиться и перенаправить внимание после расставания с любимой женщиной? Илья терпеливо молчит. Но явно во всю эту фантазию и историю со смещением фокуса внимания и попыткой отвлечься от зацикленности на бывшей девушке не верит. Если и верит, то значительно меньше самого Кореша. Эксайл в итоге только понимающе хмыкает, возвращая внимание к экрану. – Ну, получается, ты в него не влюблëн, он в тебя не влюблён, вы просто кенты, которым нужен кто-нибудь, кто, предположим, условно, поможет справиться с расставанием? И всё? – Получается, так, – Лёша беспечно жмёт плечом, отправляя чипсы в рот под разочарованным взглядом хозяина квартиры. – Чего? – в ответ мотают головой со скупой улыбкой. – Колись, Илюш, ну скажи. – Да ты реально изменился очень. – Хорош уже, серьёзно. Че ты вдруг? – Бля, Лëш, – Илья вдруг взмахивает ладонью. – Я тебя помню вообще почти что другим человеком, так что не надо тут. Ты изменился, да, вырос, ну, как и все мы. Констатирую факт, окей? Не говорю, что ты раньше был лучше или хуже, и вся хуйня. Мы тебя любым любим, естественно, Лëх, ты легенда. Но просто говорю, что ты очень изменился. Ты это знаешь, не спорю, но вот смотрю на тебя или говорю с тобой, и иногда жёстко флешбечит, что-ли. Аж ностальгия берёт ужасно, – Илья опускает взгляд в тарелку, улыбается своим мыслям и затихает, от друга ответа не ожидая, потому что такового и не следует. Они просто оба тупо уставляются на плазму, давно потеряв нить сюжета и что, мать его, происходит, хотя говорящая панда на экране беспокоит Лëху так же сильно, как и что-либо угодно остальное в эту минуту. То есть, не колышет абсолютно. Яцкевич, только что озвучивший всеобщие, даже Лëшины порой, мысли, спокойно отдыхает у себя дома на диване, счастливый, что его любимая девушка теперь его невеста, а давний верный друг сидит под боком, и беспечно хрустит чипсами. А до Лёши в это время доходит. Что даже если, предположительно, чувства к Саше у него по природе гетеросексуальную основу не подразумевают, то в любом случае ему нихуя не светит. Потому что какой долбаеб вообще будет рассчитывать на то, что в него влюбиться могут спустя столько лет, когда Лёша действительно совсем другой человек. Кореш истерично прыскает со смеху. И над ситуацией, и над собой, и над жизнью с её шлюшьей иронией. Кичился в душе от знания и окрыляющего ощущения, мол, сам безупречный Парадеевич пускал на него слюнки годы назад, как будто Лёше дела толком-то и нет. А сам зарывается в одеяло, сгребая псов к груди, чтобы те своим заботливым тупым лизанием носа и сонным лаем утихомирили биение его сердца, тремор и ахуй. Средство хоть и действенное, однако, к сожалению, дольше ночи не длится, а она больше шести часов у Кореша занимает даже для зимы редко. Лёша изменился. К лучшему или наоборот – не ясно, для каждого по разному, очевидно. И он сам всегда считал, что первый вариант, очевидно, когда как олды или дети из Тиктока топят за второй, мол, скатился, соскуфился и, вообще, верни прядь, уёбище минус-вайбовое! Лёхе, естественно, было обидно. До сих пор иногда, на самом-то деле, когда что-то подобное вылазит снова, но реакция уже притупилась, как эмоции, потому что Лёша ведь изменился. Повзрослел, возмужал, а, значит, из-за таких вещей и мелочей истерить и плакать на камеру не станет. Переборет, передумает, порофлит, поорëт и отпустит. Хотя бы на время, хотя бы на людях. Его силуэт стал острее, темнее в тонах и плавнее в движении, противоположно его открытому, цветному образу энергичного юноши с розовой, чëрт бы её побрал, прядкой. Запах сигарет стал явственнее и резче, вбиваясь в нос иногда даже ему самому. Пацанская щетинка выросла в статную бороду, а непослушные завитки русых волос перетекли в прямые смольные густые локоны, которые обладателю нравится накрывать шапкой. Голос всё тот же, но звучит и содрагается в смехе реже. Глаза прежние, но взгляд посуровел и ослабил цепкую хватку из озорства и нетерпения. Губы Лёша кусает не так часто и нервно озирается тоже. Его плечи стали шире, мышцы отчётливее, осанка хуже, а юмор и мысли – злее. В рот еда больше тем днём не лезет. Лёша в очередной раз поздравляет Илюху с помолвкой, травит шутки и развлекает друга, сдаётся, когда тот отказывается выйти прогуляться из-за своих ютуберских дел, и со вздохом выходит на улицу. Возле подъезда тает при виде бродячего кота, трусцой забегает в Пятерочку ему за кормом, затем, смахнув пот и устало выдыхая, наконец садится в машину, приговаривая о том, как ненавидит бегать. Едет по МКАДу домой, орёт на объехавший его покоцанный Мустанг и сжимает руль в молчании, пропуская сквозь уши музыку из плейлиста. Думая о том, что он изменился. Он уже не Лëня Кореш в жёлтой куртке-гусеничке и с тупыми приколами, а почерневший, как кончик сиги, и такой же горький Лëха Чореш. Злой, закрытый похуист. Которому нравятся женщины, и, по молодости-глупости, возможно, немножко дружелюбные чистые мальчики. Вот и всё. По приезде домой его встречает лай пацанов, любимых пёселей, и тонкий слой снега во дворе и на крыше. Следующим утром, заместо зимнего предзнаменования, он ступает в слякоть и матерится на заебавшую осень. Ничего стабильного. Ничего радостного.

*

Эксайл снимает новые смешные задания, и Саня плюхается на диване возле Лёши. Они здороваются, коротко узнают о делах и дальше втягиваются в происходящее на экране, при смехе откидываясь на спинку дивана, наваливаясь на ребят спереди, занявших места на полу, или пихая друг друга. И всё из этого почти всегда делают синхронно. Правда, ладонь Парадеевичу на плечо Лёша класть часто не спешит, одергивает себя, когда боковым зрением видит камеру, на которой будет заметно, и кренится, когда хохочет, в противоположную от друга сторону. Очевидно, не он один из них двоих пытается контакты и подозрения окружающих снизить к нулю, потому что минут через пять Саша летит вместе с Сатиром почти в обнимку на пол. Кенты частенько припоминают Илюше грядущую свадьбу, отчего тот ожидаемо розовеет и съезжает с глупой улыбкой, а Кореш не упускает возможности вкинуть свои беспокойства и, русским языком говоря, поныть о предстоящей операции на нос. Он делает это, вообще, мельком, скромно, раза два всего-то и больше не заикается приличия и остатков самоуважения ради, но Парадеевич с Ильёй стреляют в него осознающими взглядами, без лишних слов понимая, что Лëше страшно, и постыдного в этом ничего не видят, разумеется, тоже. Саша в моменте что-то быстренько отписывает в Телеграмме (как кажется краем глаза из-за знакомой аватарки контакта – Гориллычу) и дальше сидит, как ни в чём не бывало. И значение этому действию Лёша после придаёт только в больнице. Тем вечером к ним заезжает на минутку под конец съёмки Куертов и всех своим неожиданным видом и присутствием безоговорочно радует. Когда камеры уже выключены, хелперы разбирают декорации и прибираются, все участники видео, к сожалению, шустро разъезжаются по домам: Илья отдаёт указания, завершает организационные моменты и спешит к невесте, Сатир вальяжно прощается и, выглядя уставшим после дня завозов и интеллектуальной работы, запрыгивает в такси с улыбкой, Кокошка торопится к монтажёрам в офис, чтобы после закономерно раньше вернуться к Ире, Раговский сначала стреляет у Маджестика сигаретку и затем улетает в Пабг, а Лëха – кормить собак, запускать стрим и морально готовиться к операции. Потому в итоге на улочке с бумажными стаканчиками перед непопулярной, но уютной кофейней втроём стоят лишь Саша, Даня и тот самый Куертов. Холодный воздух колко откликается на неприкрытой шарфом коже, когда горькая жидкость наоборот обжигает кончик языка, но всё равно слишком вкусно, чтобы перестать пить. Да и всё, за что уплочено, должно быть проглочено. Наверное, в этой компании Саня расслабляется чересчур сильно и наивно, раз еле сдерживает себя от того, чтобы не поперхнуться, когда Гориллыч нежданно-негаданно задаёт новую ветвь их беседы. – Слыш-чо, Саня, кстати, у тебя появился кто-то, что ли? – он улыбается заинтересованно и чуть наклоняет голову. Саша стоит, глядя прямо в горящие окна дома напротив, и особо зрительный контакт с Даней сейчас соблюдать не желает. Угораздило же его дружить близко с людьми, которые окружающих на раз-два считывают. Саша не то чтобы удивлён, что какие-то его новоявленные повадки и настроения от Данилы не скрылись. Однако радости никакой от этого на горизонте не вырисовывается тоже. – Да нет, – он говорит. – Но есть кто-то на примете, правильно понимаю? – Влад между затяжками подаëт голос. Данила всё больше наполняется живостью, искренней, ведь хочет за друга радоваться, поздравить, но Парадеев не то чтобы может ему такой повод предоставить. Саша скупо жмёт плечом, флегматично разглядывая панельки, пока парни терпеливо ждут ответа. – Да, – обманывать Саня не станет, по крайней мере, постарается от конкретики соскользнуть. Потому что ложь мерзко впитывается в язык, отравляет нëбо и душу, тяжело и глубоко внутри оседая. Широкая улыбка Гориллы маячит сбоку, пока Влад задумчиво ожидает продолжения, выпуская больше дыма. – Ебать, когда только успел, – тяжёлая ладонь влетает в лопатку, выбивая из Сани фальшивый смешок. – Мы её знаем? – Нет, – Саша прячет свой лживый, оттого пристыженный, взгляд и чужой реакции не считывает соответственно. – Вот как. Секреты пока, значит. Ну, что ж, ладно, твоё право. Давно знакомы? Парадеевич жуёт губы недолго, надеясь не собрать лишних подозрений. Тем более рядом с Куертовым, который ни шуток, ни настоящих геев вокруг себя вряд ли потерпит. Тот самый Влад, как назло, признаков жизни даже в боковом зрении не подаёт, отчего Саша ещё более опасливо подбирает слова. – Да не прям. – Классная? – Конечно, – Саша хмыкает. – У меня вкус есть, вообще-то. – Скромняга, – Гориллыч посмеивается добродушно и задаёт контрольный вопрос, сравнимый только с последним ударом по крышке гроба и первыми летящими сверху горстками сырой земли. – Сильно прям нравится? Саша беззвучно сглатывает, но голос всё равно предательски проседает. – Просто пиздец. Даня по-отечески хватает его через плечи и растряхивает, приговаривая с напевом счастливо слова поддержки и напутствия, мол, всё получится у него с ней обязательно и замечательно, потому что проблем с женщинами у Парадеевича быть не может уж точно, стоит только в зеркало и кошелëк разок посмотреть. Да и любовь – штука такая, никого не обойдёт, до Саши тоже рано или поздно добралась бы окончательно. Что на самом деле и приключилось, потому что камаз привязанности влетел в него и раскатал по асфальту так, что он до сих пор себя не узнаёт. Да, и раньше был отважный и немного отбитый, но последнее время энергии и конченных порывов у него через край. Отчего, если он не возьмётся за голову и её остужать, остаётся лишь вопросом времени, когда и сколько людей его раскроют. Лёша, очевидно, будет, после Илюхи, первым. – Ты только не торопись, Сашка, – Данила говорит под конец серьёзнее, но мягко, как он умеет. – Отойди там от Каи, если осталось что-то, тяжело всё ещё ведь, должно быть. С полными силами к Этой приходи и будьте счастливы. А, Владик, согласен? Стоит, а то, молчит, курильщик! Они оборачиваются, и широкая лыба Фурцева и неловкое выражение натянутой радости Саши сталкиваются совсем не с добродушным смешком докурившего Куертова, откидывающего тлеющую сигарету. А с проницательным, глубиной в горные озëра, взглядом, устремлённым Саше прямиком в его неспокойную душу. Влад неторопливо делает затяжку и выдыхает, как ни в чëм не бывало, не отводя от Сани глаз, что нервный смешок сам вырывается из груди, пока хочется спрятаться за Даню или удрать, скрыться с поля зрения. Чëрт бы побрал эту ауру Маджестика, да сам Дьявол очканëт. Пыл же Гориллы не пропадает, потому что происходит всё – молчание и флегматичная задумчивость Влада – за несколько секунд. Которых Саше хватает с лихвой, чтобы осознать, что Влад, к Сашеному ужасу, понимает и догадывается о гораздо большем, чем следует и чем тот же, к примеру, Даня. – Ну, да, – Влад наконец-то, словно вечность спустя, подаёт голос и мило улыбается, поглядывая на Саню всё так же, чего Гориллыч удивительным образом не замечает, либо же тактически не комментирует. – У Санька всё супер с ней будет, я не сомневаюсь. Красавчик, молодой, богатый, спортсмен, лицо Хазяев, как-никак. – Спасибо, парни, – Парадеев кивает благодарно и жмёт им руки, задним местом понимая, что необходимо давать дëру. И именно так спешит сделать, от последующих наводящих на «ту женщину» вопросов филигранно с улыбочкой соскальзывая. Однако спустя несколько часов, когда Саша дома с питомцами в ногах залипает в брейнротскую ленту, ему в личку приходит пугающее до ледяной дрожи сообщение, на которое ещё несколько минут нужно найти силы ответить. Или хотя бы зайти в сеть и продемонстрировать, что Саша прочитал, а не трусливо подглядел в панели уведомлений. «Сань, это не моё дело, очевидно, но если я всё правильно понял, то хочу, чтобы ты знал, что я тебе не враг». «Что понял?» – давай, Сань, поиграй в дурачка, ведь рядом с гениальным миллиардером это прекрасно получится. «Да брось, – бросает Влад почти сразу же, будто речь идёт о секрете Полишинеля, а мысль о подобном пульсирующим стыдом отдаётся в груди и висках. – Ты же знаешь моё отношение к этой теме, так что не заставляй это говорить, пожалуйста. Просто хочу дать знать, что я в любом случае твой друг Не ссы в трусы и всё такое». «Спасибо, Влад Ты реально легенда» «Конечно Я желаю тебе лучшего, Санька» «Я знаю» «А Лëша знает?» Телефон отлетает на ковёр и прокатывается с характерным звуком по ламинату, пока Саша закидывает голову к потолку, прижимая ладони к лицу. Не может же он налажать сильнее. Не может уже стать хуже.

***

Тело горячим пластом продавливается в матрас, не ощущая особо ни его мягкости, ни собственной массы, и Лёша, медленно моргая, отворачивает голову к незашторенному окну. Он хмыкает что-то себе под нос, не осознавая, потому что язык сам двигается, а мозг функционирует чересчур странным, но забавным образом. На улице осенняя чернота, сгусток красок из далёких огней и соседствующих с клиникой высоток. И Лёша, словно загипнотизированный ребёнок ранним утром вторника, когда совсем не хочется, до душащих слëз, идти в школу, сонными глазами разглядывает медленно опускающиеся с неба искорки снега. Медбрат периодически мелькает в проходе, даёт указания или поправляет Лëхе чулок на ноге от отёков и впоследствии уходит уже значительно надолго. Так что Лёша изучает немного мутным взглядом всё вокруг, от телевизора под потолком до собственных ладоней. Его глаза округляются в ужасе, а стакан с водой почти выскальзывает из рук, когда дверь вдруг отворяется и на пороге стоят люди в пёстрых костюмах. Гориллыч, прости Господи, одетый в СуперМена, неловко улыбается, подавляя смех, когда его худощавый спутник с маской Паучка на лице, состраивает глупые позы. Ладно, Сашу Лёша узнаёт, но только тогда, когда тот идёт или заговаривает, потому что эти походка и голос уже безупречно выучены и отложились в подкорке, как свои собственные. Даже остатки наркоза не обманут. Зато они спасают от мыслей о том, о чём не следует. Это Кореш осознаёт впоследствии, с радостью, когда относительно приходит в себя и возвращает себе свой больной рассудок. Спиздануть что-то по поводу Сани, его выкрутасов и Лëшиного ахуя – почти испуга уже, каждый раз при виде этого лица – в присутствии Данилы было бы очень неловко и фатально. И стало бы точкой невозврата в дружбе с ним. Потому что, какой бы Гориллыч добряк не был, пидорство он не оценит. – Бля, парни, как же я вас люблю, – говорит Лёша, как оказывается позже, уже во второй раз. И парни, скрывая улыбки, довольно продолжают стрим, будто ничего и не было, зато на следующий день репостнут в Тик-Токе нарезку с этим фрагментом. И Лёха репостнет тоже, хотя видеть себя, распластавшегося дурой на койке, кажется очень странным и смешным. Зато подобное признание в любви ни у кого вопросов не вызовет. Может, даже, наоборот уменьшит подозрения. Саша и Данила сидят с Лëшей до поздней ночи, успевают по традиции на стриме и поклоуничать, и пожрать, что со временем взгляд Лëхи даже трезвеет, как и он сам в общем и целом, поэтому шуточки и речи становятся осознаннее и связнее. По крайней мере, Лёша уже не говорит: «Знаете, парни...» – чтобы потом замолкнуть и отнекиваться, мол, я молчал. Да и парни, на самом деле, в любом случае не поняли бы, что Лёша не хотел бы там сказать после того, как залип на бродящего по палате Сашку. Сам Кореш не узнает тоже. И вряд ли, озвучив, простил бы себя за это после. Вряд ли в плывущем сознании, где отчётливо различен только светловолосый несуразный в сине-красном образ, родится нечто адекватное, стоящее выразиться в звук. В присутствии российских мужиков. На камеру и десятки онлайна. Саша весь вечер разглядывает раскисшего Лëню, обклееного смайликами и закиданного дурацкими подарками, с торчащей несуразно ножкой из-под одеялка, сквозь свою ужасно неудобную маску идиотского костюма Человека-Паука. Ненависть к ней оправдана, потому что через эти крохотные дырочки глаз практически ничего, точнее нихуя не видно. Но, тем не менее, картинка перед Саней отчётливая до подрагивания в теле. Поэтому чуть ли не весь стрим он, как НПС объëбаный, просто бродит взад и вперёд хвостиком за Данилой, снимает его завозы или лицо ещё отходящего от наркоза Лëхи, который извечно повторяет с пьяной улыбкой: «Прикольно, Господи». Саша рад, что приехал сюда не один, что на Гориллыча всегда можно рассчитывать, что роль циркача и ведущего стрима тот успешно перенимает на себя, ведь Парадеевич вдруг после пересечения порога палаты оказывается абсолютно инертный. В чате, кажется, этого не замечают, как и оба друга рядом. Потому что Даня слишком занят тем, чтобы развлечь Кореша, а Лёха слишком в невменозе, чтобы здраво оценивать происходящее и обращать внимание на то, как много слов Человек-Паук говорит в минуту. Вероятно, Лёня даже спустя два часа ещё остался убеждён, что друзья-супергерои ему снятся или видятся. Либо он такой тëпленький и спокойный потому, что смирился с онкологией. По крайней мере, Саша может без лишнего внимания и доëбов сидеть смирно, держать камеру, молчать с маской, закрывающей лицо, и пялиться. Потому что это какой-то пиздец. Саша бессовестно залипает на полусонного Лёню и вдруг не может разумно мыслить. Чужая стопа в чулочке забавно торчит из-под одеяла так, что хочется её потыкать или пощекотать; чужой обнажённый торс не прикрыт одеялом, что Сашу вдруг смущает и подбивает Алексея закрыть и укутать; а тёмные непослушные прядки, которые залезают Лëхе на лицо, бережным плавным движением заправить за ушко. Может, всё потому, что Саша сам не любит неудобства и холод, а, может, Лёша в этом состоянии и месте кажется незаконно простым, очаровательным и в какой-то степени беззащитным. Не из-за того, что Саша Лёню считает слабым. А из-за того, что хочет быть достаточно сильным, чтобы его защитить. По крайней мере, конкретно сейчас именно он не в больничной койке, а костюме супер-героя возле. Может, это играет какую-то роль? Ох, Саша без шуток рад, что на Гориллыча можно положиться, что он верный и искренний друг и что он сегодня приехал тоже. Потому что Саша понятия не имеет, как бы он вообще заговорил, когда оказался бы здесь с Лёхой один на один, лицом к лицу. Даже с учётом того, что голова Кореша сейчас занята явно не какими-либо инцидентами, странными моментами и неловкими ситуациями, в которых Парадеевич непосредственно повинен. Лёха эти пару часов после операции, очевидно, слишком кайфует от того, что ему вкололи, и того, что его друзья взаправду решили его навестить, приправляя всё тупыми шутками и несуразными подарками. Даня обклеивает смайликами Лëхе не только тело и подушку, но и лицо, и в моменте Саша перестаёт дышать, как оказывается через минуту, когда находит себя задыхающимся. Потому что взгляд зависает на Лëшиных припухших сухих губах, растянутых в блаженной улыбке, и Саша в леденящем ужасе падает в бездну из воспоминаний. Он агрессивно закусывает собственные губы, стараясь избавиться от наваждения и неловкости, но всё оказывается безрезультатным, что не удивительно, потому что он два, блять, раза чуть Лёшу не поцеловал. И Саня считает, что это пиздец. Очевидно, это он и есть. И Саша даже не может придумать себе оправдание, якобы, по пьяни или на слабо взяли, потому что нет, не было такого и не будет, естественно. И по причине того, что Саня непьющий, и потому, что даже за миллионы рублей он Лëху «по приколу» засасывать не станет. Ведь одно дело – это милисекундный чмок. А другое – поцеловать его по-настоящему. Вообще, Саша в принципе чересчур тактильный. Особенно с теми, кто ему симпатизирует и кого он любит. А Лёшу он, на свою голову, любит. И давно. Обожает в нём чуть ли не всё, хотя Кореш и раздражает прилично порой тоже. Но Саня с этим всем спокойно мирится. Что страшнее всего остального. Ведь в таком случае уже нет иного объяснения тому, что внутри Саши происходит, кроме как любовь. Настоящая, взрослая и осознанная. Помимо того, что Саня безбашенно порой проявляет свои чудеса привязанности. Кто, блять, целует кентов в макушку на прощание? Видимо, Саша с Лёхой, как в старые-добрые, когда они были сладкие-гладкие, ага, спустя пару лет, да, класс, молодец, Саша, спи спокойно. Сознание плывёт, как от наркоза, словно после операции на каталке приволокли его, а не Лëху, и Парадеевич стыдливо приказывает себе заткнуть эту намешанную фонтанирующую струю из мыслей, прошибающей мозг. Но идея того, что Лёша безукоризненно терпит Сашины закидоны не просто из братской привязанности или привычки, а кое-чего иного – им обоим и тогда, и Сане до сих пор знакомого – не даёт покоя и заставляет каждую минуту неловко ëрзать на кресле. Но приходит время возвращаться домой. Потому что побаловались, друга и зрителей развлекли, развеялись – и хватит. Лёше нужен покой, сон и успешное к следующему дню восстановление, потому что каким-то образом он, с остатками «опьянения», должен будет самостоятельно добраться домой. Саша и Даня перед уходом разумно предполагают вызов такси, но гениальный Кореш идиотски гордо сообщает им, что родимый Лисян ожидает его на больничной парковке. Так что Саша без задней мысли говорит, что завтра его заберёт. Лёша несуразно на это моргает пару раз, тупит с ответом, и Саня пользуется моментом, чтобы попрощаться, кинуть обезоруживающее «Спишемся» и вытолкнуть Данилу с камерой в коридор. Они поднимают настроение прохожим сотрудникам клиники своим видом, подбирают оставленную обувь, накидывают верхнюю одежду и завершают стрим уже на пути обратно, от Лëхи, когда за окном страшная темень и приближение декабря. И ладно бы именно морозная погода и скорая серая московская зима портят настроение, только вот Саша прокручивает в памяти всё случившееся за прошедшие несколько месяцев и только что состоявшийся к другу визит. Проживает заново от знакомства с Лëшей до расставания с Каей и настоящего момента в нагретом салоне бок о бок с довольным Гориллычем. И еле сдерживает отчаянный, сжимающий гортань, выдох. Сверлит светофоры над трассой, потирает загривок, устало моргая, и раздосадован, но совсем не удивлëн, когда попутчик каждое его действие считывает и решает своим долгом прокомментировать. – Чего такой грустный, Сань? – Даня начинает аккуратно, наклоняя голову учтиво. – С Ней не получается? – и так же неповоротливо, как тупой качок, продолжает. – Ну, типа, – Саша прыскает, создавая иллюзию относительного к ситуации равнодушия. – Непробиваемая дамочка, – Гориллыч качает головой. – Я даже не думал, что это твой типаж теперь. – Сам в ахуе. Саша не теряет надежды, что Данила растеряет интерес из-за его скупых ответов. Но в то же время держать всё в себе – неожиданное для Парадеева открытие – тяжелее, чем терпеть заботу. И близкий друг это видит. Потому закономерно проявляет внимание, простодушно полагая, что таким образом Саше только поможет. А Саня вдыхает, словно со скрипом, еле выдерживая эти аккуратные подводки к вопросам, их самих и эту заботу, вербально не прошенную. А он и в принципе никогда о ней не просит. – С ней тяжело, Данилыч, понимаешь? – голос проседает, пока Парадеев прикладывает висок к руке, упираясь той локтëм в окно. – Не получится. – Почему? – Да много из-за чего, наверное. – Ну, давай подумаем. Как минимум, ты нейтрален к росписи: если захочет – оформишь. К детям хорошо относишься, но заводить не планируешь тоже, да? На двух стульях усидел, получается. Ты терпеливый очень, пиздишь немного относительно, ошибки признаешь, побеждаешь часто, юморной. Спортивный, молодишься засчёт аудитории. Ты отличный парень, мужчина. – Ну всё, хорош, спасибо, спасибо... Но, вообще, в том плане, – Саша прикладывает ладонь к лицу. – С Кайей я детей просто не планировал. А с Этой не получится. Даня мрачно молчит. – Ну это я так, – Саша ведёт плечом. – Пример привёл. Не то чтобы я страдаю, что у меня детей нет, понял? – Слыш, Сань, – вдруг звучит Даня серьёзнее. – Ты не пойми меня неправильно, но могу я узнать её имя, хотя бы? Просто у меня ощущение уже складывается немного, будто ты про кого-то из наших. Саша ошарашенно, словно в замедленной съёмке, поворачивает на него голову и переспрашивает. – Чего? – Ну бля, – Даня нервно посмеивается. – Просто дай мне гарантии, что ты не смотришь на мою Настю или вроде того. На остальных, ладно, похуй мне. – А, – Саша неловко усмехается тоже, как бы в тему, будто весь мир только что не готов был лететь крахом. – Не-не, вот это ты выдал, ебанат. Конечно, мне не нравится никто из ваших женщин в этом ключе, я в своём уме так-то. Да и никто из женщин сейчас в принципе, к сожалению. – Значит, не наша, слава Богу, – Гориллыч ржёт над ним. – Ладно, не красней, белоснежка, – по-дружески толкает в плечо и трындит. – Знаю я, что ты в своём уме, чтобы на занятых женщин не заглядываться. Не обижайся, ну. И парень, и друг ты хороший, нас всегда выручаешь, пригоняешь, есче, на сиськи не менял тоже, так сказать. На девушек друзей, тем боле... – Да чего ты прицепился, блять, Гориллыч! Даня, кажется, поперхнувшись воздухом, затыкается и хмурится, такого резкого выброса агрессии явно не ожидав. Саша, справедливости ради, не предполагал подобного тоже. – Ты чего? Так я же не допытываюсь, кто именно у тебя там, вроде, и не лезу под кожу! – Фурцев защищается. – Просто хочу знать, как друг. И что ты там в наркодиллера или занятую женщину не влюбился. – Дебил. Данила сурово замолкает. И, наверное, Сане стоит гавкнуть на него позлее, как Лëха умеет, чтобы тот сидел тихо и смирно дольше, в идеале до конца поездки. Потому что не проходит и двух минут, как Даня, понизив тембр голоса, открывает рот. – Слыш-чо, Саня, – и у Саши по позвонкам каким-то шестым чувством пробегает холодок. – Скажи честно, ты гей? – Ты совсем дурак?! – от громкой злости картавость режется отчётливее. Даня понятливо хмыкает. – Чего дебоширишь-то? Саша коротко зыркает на него, видит абсолютно серьёзное чужое выражение лица, отчего становится ясно о полном отсутствии шутливого в реплике подтекста. И, к его ужасу, эту тему они действительно подняли. – Ты на полном серьёзе мне этот вопрос задаешь?! – и поворачивается обратно к дороге, расстапырив в шоке пальцы, словно для подобного обсуждения нет надобности соблюдать зрительный контакт и проявлять всё своё участие. – Да, так что ответишь, может быть? – Нет, блять, я не гей! – Хорошо, – Данилыч кивает рассудительно и опять подбирает слова, что кювет и столб кажутся Парадеевичу всё привлекательнее. – Тогда по-другому ещё спрошу. Тебе нравятся мужики? – Ты еблан? – Саня, ответь на вопрос, пожалуйста. И Саша совершает роковую ошибку, когда тормозит с ответом. – Нет. И это его секундное колебание Данила, разумеется, выудив подлянку из всех законов о подлости, несправедливости и уроках судьбы, фиксирует. И начинает медленно улыбаться. – Ох, Санечка, – он тянет неожиданно весело, пока Парадеев сверлит взглядом дорогу, сглатывая. – Ты мне врëшь! – Данилыч, – Саша надавливает на голос, чтобы звучать грубее. – Я сказал: «Нет». – С ума сойти! Сидит и пиздит. Столько лет дружбы... А говоришь, что врать не любишь и не умеешь, – Даня смеётся, мотая головой почти по-родительски, в своём чаде любовно разочарованно. – Это че вы, с Лёхой, встречались тогда, что-ли? – и откровенно ржёт, злодей и уебище, как Раговский сказал бы. – Блять! – Саша морщится. – Нет, не встречались, сын ты собаки. Я серьёзно говорю: «Нет»! На всё «нет», услышал? – Да брось, – от него отмахиваются. – Мне же так спокойнее теперь даже, что ты у нас реально хомо, спустя столько-то лет и шуток. Ну, за наших женщин спокойнее, понял? И смешнее. – А за жопу свою, типа, не неспокойно? – Саня фыркает. – Ой, – Гориллыч гогочет. – Во-первых, я тебя щëлкну одной тычкой, – он оттопыривает большой палец из кулака. – Во-вторых, мы с тобой дружим-то сто лет, так что подобных настроений в свою сторону от тебя не наблюдаю со стопроцентной уверенностью, хотя и подозрения, что ты у нас сладкий-и-не-гладкий, всегда были. Плюс, у тебя явно другой типаж... – Сходи нахуй. – На твоём месте, я бы такими фразочками не разбрасывался. В качестве ответа Саша, абсолютно измотанный, очень тяжело и шумно выдыхает, пытаясь сказать то, на что слов уже не хватает. И Данила, кажется, понимает, потому благодушно затихает. Но через пару минут, когда они стоят на светофоре, вглядываясь в обратный отсчёт неоново-красного таймера, когда Саша нервно отбивает сердечный ритм по коленке свободной рукой, Гориллыч заговаривает снова. – Лëня? – Да. Даня только кивает. Салон заполняется зелёным светом, и Саша вдавливает педаль газа.

***

Утро после наркоза не такое приятное, как первые часы, но даже так Лёша чувствует себя нездорово отдохнувшим. В пьяной дымке всё кажется спокойнее, смешнее и проще, хотя друзья в костюмах в больнице напугали до усрачки. Но, когда Лëха пакует вещи и проверяет палату в очередной раз на предмет своей забывчивости, ловит себя на мысли, что боялся он операции зазря. Усыпили его моментально, по отработанной схеме, и оклемался он – относительно, конечно – без проблем с немного ноющим носом. И побугуртел сам тоже, в общем, как обычно. Но вместе с трезвостью сознания, адекватной ориентацией и координацией движений в голову возвращается всё, от чего та успела за прошлые сутки отдохнуть. И мысли о встрече с Саней или попытках разрулить всю сложившуюся с ним и собой ситуацию вновь ползут склизкими змейками под кожей, почти отбивая мигрень. Благо, головными болями Лёше страдать не свойствственно, хоть в чём-то повезло ему, а не Парадеичу. Кореш жмёт руки врачам и медбрату, расписывается на стойке регистрации, галантно улыбаясь работнице, и с лёгкостью в теле и зудом в носу выходит на мороз, всасывая ноябрьский воздух полной грудью и громко выдыхая. Расплывается в улыбке, будто только просыпаясь после уютного суточного лежания в мягкой койке, и ищет глазами оставленный буквально день-два назад любимый Лисян. И настроение одновременно так же кубарем летит вниз, как и поднимается воздушным шаром в небо, когда Лёша признаёт в фигуре на парковке Парадеевича. – Поздравляю, получается, – Саня говорит ему вместо приветствия, пока они жмут руки. – Спасибо, спасибо, – Лёша поправляет сумку на плече, роясь в кармане, и неловко ëрзает на месте. – Да я б сам добрался, че ты. – Давай не это, – Саша отмахивает от него и пальцами требует ключи от машины. Кореш в ответ напыщенно фыркает, но находку передаёт и залезает на переднее пассажирское. – Увидеть в новостях опять разбитое корыто Лëши Кореша не очень-то хочется, – Саня кряхтит, как дедок, пристёгиваясь и поправляя сумку. – Или тебя просто стопанут и попросят дыхнуть. Влетишь тогда, в лучшем случае, если не закроют. – Пф, я больше боялся, когда мама могла за дрочкой застукать, – бурчит Лëха скучающе, смотря, как по-хозяйски чужие руки гладят руль его Лисяна, и думает, что не особо-то его это и бесит. – Блять, – он вспыхивает, когда с парковки больницы они уже выезжают на проспект. – Я забыл спросить, когда курить можно, сука-а-а, – пока Лёша откидывает голову и тянет к ней руки в отчаянной ругани, Саня только посмеивается, закатывая глаза. – Ну, покури щас, ёпта, посмотрим, что будет, помимо минус вайба. – Еблан ты. Саша в ответ смеётся и жмёт плечом, мол, ну, может и так. Так же, по-свински бессовестно, как рулил дружеской машиной, Парадеевич паркуется во дворе и проходит за Корешом в дом. Лёша тормозит в коридоре, наслаждаясь родным теплом, радостным лающим пацанам, желтоватому освещению и уже прорезающемуся здоровому обонянию. И заклеенным носом спустя пару минут с приезда ощущает из кухни характерный запах. – Пельмени, – он констатирует, зашагивая на порог, переодевшись в домашнее, и Саня у кипящей кастрюли, кутающийся в свою толстовку, кивает. – У тебя нихуя из жратвы нет больше. – Ебать, извините. Я предлагал, так-то, во Вкус очка заехать. – Слишком часто фаст-фуд ем, – Саня морщит нос серьёзно. – На форме сказывается. И Лёша при виде такого, не сдерживая улыбочку, прыскает. – Банан могу дать. Только его не сосать надо. – Вот это пососи, блять. Лёха ржёт, обзывая его традиционно белобрысой дурой, за что в ответ получает такой же традиционный пинок под зад. Тем вечером они ругаются. Хотя, справедливости ради, ссорой это назвать будет сложно. Скорее в привычных Лëшиных чертах вспыхнул запал из-за херни, которому возгораться дальше Саша кислорода предоставлять не собирается, хотя и огрызнуться в ответ он себе позволяет, потому что нехуй Корешу вечно разводить драму. Их мнение в какой-то мелочи не сходится, что не становится сюрпризом, феноменом или причиной обморока, но приводит к другим не самым ожидаемым и приятным последствиям, которые даже темперамент Парадеева, подразумевающий избегание конфликтов, предотвратить не сумел. – Хорош уже, – просит Саня, потирая глаз и про себя прикидывая, через сколько ему вызывать такси до дома или пытаться напроситься Лёше на ночь. А Лёха ещё вовсю проживает объект обсуждения, включающий в себя и то, почему есть объективно чисто ахуевшие люди, и то, как надо жизнь и некоторых индивидуумов рассматривать. – Повонял и хватит. Мы просто по-разному считаем. – Да ясное дело, что по-разному, это нормально абсолютно, я не спорю, – он отвечает. – Но я разве виноват, если человек долбаеб? – Ну, объективно, Лëнь, – Саня качает в стороны головой. – Не обязательно же, что он прям полностью, на сто процентов, пидорас. – Пидорас, – цитирует Лёша, хмыкнув. – У кого что болит, тот о том и говорит, блять, – выскакивает изо рта вдруг само собой. Подкрепляемое одновременно обиженной – не ясно, на кого – злобой и обыкновенным неумением сдержать неуместную реплику за зубами. Саня закономерно хмурится и уже не продолжает. – И нахуя? – он спрашивает низко. – Ну, объективно же, наверное, – Лёша тупо защищается, планируя всё шустренько свести в хиханьки-да-хаханьки, но с разочарованием и удивлением осознаёт и отмечает в лице напротив, что друга действительно задел. За живое, очевидно. – Щас «объективно» ты хуесосом кажешься. И пидорасом, – Саня картавит недовольно, и Лёха жмурится, отмахиваясь от него. – Блять, не стоило, нахуй, тебе говорить тогда, – он размышляет вслух, и Саня спереди шокированно-восхищённо усмехается. – Да ладно тебе, – звучит пристыженно. – Легче же стало в какой-то степени, наверное. – М, – комментирует Лёха, глядя в стену. В доме воцаряется траурное молчание, прерываемое только шебуршанием довольных присуствием обоих хозяинов псов в их ногах. И Лёша даёт этой тишине подавить на перепонки секунд десять, чтобы выдохнуть. – Бля, прости, ладно, я еблан, Санечка. Не хотел обидеть, прости. – Да я не обижаюсь, – выдаёт свою короночку Саша спокойно почти молниеносно, выбивая этим выученным приёмом из друга горьковатый смешок облегчения. Облик Саши постепенно размягчается и оттаивает, словно ничего до этого и не было. Вероятно, потому что Саша слишком хорош в том, чтобы не ругаться, в том, как людей прощать, и в знании Алексея Кореша. Потому что как бы тот в рандомный момент не вспыхнул, так же скоро и резко потухнет, остынет и приступит к извинениям. По крайней мере, в глазах Саши Лёша не может действительно кого-то злостно и гомофобно обзывать пидором, ведь сам проходит через девять кругов Ада, принимая и размышляя обо всём со своей ориентацией связанным. И ведь сам по себе не из тех, кто людей за один косяк возненавидит без попыток в собственной голове оправдать, так как сам во многом себя винит и хуесосит. Правда, Лёша не уверен, взаправду ли он такой человек: эмпатичный, не до гнилой желчи злой и банально человечный. Однако, он именно такой. Саша это знает точно. Потому с улыбкой выдыхает и не обижается, стоит услышать Лëшину искреннюю просьбу о прощении и увидеть его побитый взгляд. Пластырь на носу лишь добавляет этой картине мистического, частично забавного очарования. Через полчаса Саша уезжает. И Лёша до экватора ночи залипает в плазму, пересматривая «Во все тяжкие» и избегая рой мыслей, которые с трезвостью дают о себе знать всё больше и так же привычно неприятно.

***

Дни вполне идут своим чередом, когда парни гоняют на съемки к неугомонному Илюхе, выдумщику Кокошке, катаются в машине ради «Хазяев на колëсах», везде контактируя по минимуму, и Лёше даже везёт попасть к Дилблину, повеселиться, позавозить и развеяться. День, проведённый без Саши, позволяет передохнуть так же сильно, как и по нему странным образом скучать. Словно они не пересекутся ещё долго, или их отношения обратно из-за какого-то проклятия перейдут в сухие рукопожатия на редких встречах и пылящиеся чаты, или Саня найдёт себе нового лучшего друга, или влюбится и уйдёт с головой в отношения. Хотя, даже будучи с Кайей, братьев Парадеев не променивал, но разве просто, зная это головой, начать самому в это верить? Лёша встречается с Куертовым, затем заглядывает к Гориллычу, потом – к Раговскому и просто наслаждается жизнью, которая должна состоять не из одних блядских самобичеваний, мол, кто-то красивее, кто-то успешнее и счастливее, кто-то просто обычный, как все. Влад однажды в моменте их светской беседы хлопает Кореша по плечу и называет «нормальным мужиком» в присущей ему одновременно братской и отцовской манере. Лёша выдавливает улыбку. Ну, да, он же действительно нормальный мужик. Хоть и критерии этой нормальности вечно претерпевают корректировки. Саша по данному поводу немного страдает тоже, но в своей нормальности не то чтобы сомневается. «Парень, как парень», – он думает натужно оптимистично, с грустным взглядом приглаживая скромную шëрстку Петровича. Молодой, вполне успешный, с кучей верных друзей и с притягательной внешностью, хотя годы назад – до обстрела комплиментами со всех сторон на своём пути нарастания медийки и зарождения дружбы с Лëшей – об этом и не подозревал. Не то чтобы Саня долго размышлял о том, что он гей. Вообще, именно в такой формулировке это будет некорректно, ведь женщины ему симпатизируют тоже. Саша при очередном наплыве подобных мыслей откидывал голову к потолку, морщился от мигрени и откладывал их в долгий ящик, который, подобному Чеховскому ружью, выстрелил, и не во врага, а собственное колено, потому что неожиданные осознание своей неподдельной, самой настоящей влюблённости и последующее вслух признание непосредственному Алексею ебать как интересно и сильно сказались на Сашином моральном, даже физическом состоянии. Никто этого, разумеется, не заметил, потому что Парадеич в скрытности и неделëжке секретами чертовски хорош, чем Лёша во всех аспектах похвастаться не может. И, вроде, скрывать и проживать кризис, катарсис, дисперсию и всё на свете Саня мог бы вполне и дальше, спокойно в конечном итоге выдохнуть, отпустить ситуацию, а никто опосля и не догадается вовсе, что что-то было не так. Но заусенцы вокруг округлых розовых ногтевых пластин сами собой отрываются, губы прокусываются до крови, а голову сдавливает обруч мигрени. Потому что всё произошедшее и насущное с Лëшей абсолютно спокойно проживать свои будни Сане не позволяет. Простая прогулка с Бобкой до площадки или магазина неизбежно заставят взгляд зацепиться за чью-то зелёную шапку или розовый клок волос, край уха словит увлечённые беседы валорантеров с упоминанием «даймондов» с операторами или рьяные попытки кого-то доказать свою честность с использованием обветренного слова «клянусь», истинное значение которого Корешу и Кокошке неведанно. А дома становится хуже. Потому что, помимо вещественных, материальных мелочей, вроде подарков от Лёши или его собственная зипка на диване в гостинной, которые мозолят глаза, Саня тупо залипает в пустоту, принюхиваясь к тонкому шлейфу знакомого одеколона вперемешку со средством для стирки дорогих мажорских шмоток. И по-дурацки улыбается воздуху, потирая лицо, думая о том, какая же он в самом деле дура и пошлая блондинка, раз из всех людей запал на Лëху Чореша. И до сих пор не может отделаться. Хотя не то чтобы ему не нравится то, что Лёша ему нравится. Есть только одно «но». Очевидно, даже несколько. Очень даже много. Которые кроятся не просто в банальной неуверенности, что своими несдержанными попытками чего-то добиться и развить их отношения, Саша сделает лишь хуже, причём значительно. Эти противительные союзы безжалостно скребут тело и душу изнутри, то есть совершенно неподлежимые искоренению собственными усилиями. Ведь заставить Лёшу согласиться на то, против чего он в данный момент настроен, принять очевидные факты и спокойно жить с ними – задача невыполнимая и для вмешательства извне, и для самого Лëши. Хотя, может, и возможная, ладно, следует ведь мыслить оптимистично. Да и когда не делали, а, Саш? Саша ерзает на месте в три ночи, допивая кофе и еле разлепляя глаза. Ну, да, когда не делали? Лёша не может к Саше быть до сих пор равнодушен. Не может. Вот, какое умозаключение он делает однажды сырыми ноябрьскими деньками, постепенно семимильными шажками очерчивая эту мысль в своей гудящей голове в стойкое убеждение. Если бы Парадеевич в глазах Лёши остался обычным другом или, наоборот, пидорской угрозой, его фарфоровая кожа лица без вариантов пострадала бы уже от костяшек чужого летящего кулака, причём несколько раз. Потому что, хоть Лёха и добряк, но явно не из тех людей, которые потерпят подобные выкрутасы, которые Саша исполнял и которые вспоминает сейчас с краснеющими ушами, леденящим ужасом и восторгом одновременно. И, хоть Лёха осознанный и проработанный эмпат, он явно не из тех, кто запросто примет свою не чистокровную гетеросексуальность, а, точнее, её отсутствие. И вот это вышеперечисленное – то, что Сашу пугает больше всего. И просто пугает. Его полёт с двадцати метров не пугал так сильно, как грёбаный Лёня. Который может, как максимум, въебать двоечку или быдлануть, выпроводив за дверь, пригрозив распиздеть о случившемся и перестать дружить, или, как минимум, пожмёт плечами и сделает вид, что нихуя не случилось, предложив добродушно Сане поступить так же. И в голове даже не рисуется отчётливо, есть ли хотя бы одна из этих двух вариаций, которая Парадеевичу может импонировать побольше оставшейся. В общем-то, да. Саша той ночью залетает в кровать под одеяло с боевым настроем и относительно спокойно ложится спать, потому что план действий у него есть. Он будет действовать. Будет говорить опять. Попробует заново, но в этот раз не даст на попятную позорным «был» в конце предложения. Не спизданëт лишнего, не соврëт. Сделает, как умеет, как получится. Зато не обманет никого, не заставит бремя лжи и недоговоренности, словно неуважения к другу тоже, осесть на плечах тяжким грузом до самой старости или грыжи. Если есть вероятность, что Саша Лёхе нравится тоже, Саша будет пробовать. Не обязательно же, что не получится.

*

Трикс радостно запрыгивает на грудь с самого утра, вылизывая хозяину лицо, и Лёша не знает, чего в нём в этот момент больше: ненависти или любви. Решает, что второго, и с трудом разлепляет глаза, приглаживая питомцу загривок. – Засранец, – он отмечает ласково. – Ух ты, блять! – чуть не спотыкается на подъеме о Чарлика и с горем пополам успешно выбирается из спальны. Обычный день. Простой, обещающий быть никакущим, скучным, наполненным мыслями, серостью и утомлëнностью, но жизнью, какой бы хуевой и потужной она порой не казалась. Голова отзывается гудением, напоминая о недавнем «Кто последний уснёт», и Лёха чихает, как бы подкрепляя мысли. Он включает по привычке телефон и видит пару непрочитанных, так как перешёл на беззвучный режим. «Привет, Лёх Встретимся сегодня?» «В падлу Можешь ко мне пригнать, если не сидится» Возможно, Лёша подписывает контракт с Дьяволом, или Моргенштерном в крайнем случае, когда соглашается на эту авантюру. Не то чтобы Саня гениальный манипулятор или лжец, никакущий вообще, если честно, так что Лёше обычно не составляет труда его планы раскусить, как сейчас, когда тот, вероятно, изначально в гости и собирался. Лёха всё равно прощает ему остальные грехи, когда тот, шмыгая розовым носом, поправляет шапочку на пороге единственным свободным пальцем и держит в обеих руках пакеты из Мака. Странно, как они оба думают. На съёмках, на людях контактируют раза два за час, скажут пару слов и переключаются кто на Гориллыча, кто на Раговского, как будто знакомы друг с другом меньше всего, а не наоборот. Уже даже, по идее за одной партой посидеть успели, и даже тогда, пока остальные завозили и угарали со своими соседями на той лекции по Египетской силе, или что там было, единственные относительно молча просто пытались слушать. Лёша оправдывает себя, что раскис после принятия снотворного и что к Саше ничего, кроме дружбы, не испытывает. Парадеев же в оправдание порядочно конспектировал, хотя в итоге на вопросы лектора потом нихуя не ответил. Невидимая стена, будь она неладна, ощущается почти физически, заставляя незаметно ежиться и втискивать челюсти, метаясь взглядом по окружающей обстановке, будто оба видят этот дом в первый или последний раз. Казалось, что столько усилий было брошено на то, чтобы никогда больше неловкости и затруднения возле друг друга не чувствовать. Но вот Саша сидит у Лëхи дома, заваривает сам себе чай, пока хозяин скроллит ленту Инсты, и понимает, что что-то явно происходит не так, что что-то определённо следует предпринять. И, в идеале, снова выйти на новый уровень взаимоотношений. Саня чешет нос, смущая самого себя своими же мыслями, и сужается в размерах. Мужик он, или кто? Они перемещаются на второй этаж, где сначала валяются у Лехи на кровати, поочерёдно показывая друг другу ржачные клипы, веселятся, пинаясь и кидая подушки, за которые потом воют ещё и Чарли с Триксом, и градус напряжения как бы невзначай опускается, хоть и не доходит до нулевой отметки. Позже, оказываются возле Лëшиного ноута и поочерёдно показывают друг другу как надо играть в Контру. Данила в Дискорде, неожиданно нарисовавшийся, вкидывает что-то, типа: «Пусть Саня уже с собой ноут или ПК к тебе таскает, Лëх». И парни это сухо комментируют, меняя тему. Идея, может, и не самая плохая, но от Гориллыча её слышать Парадеевичу кажется только обостряющим странность ситуации фактором. – Не пикай, – выдыхает Саня, плюхаясь на диван, продолжая глазеть в монитор. – Сам знаю, – без отрыва бросает Лëха. – Всё равно перепикаю его. – Ага, – говорит Саша, и спустя секунду Корешу прилетает в голову. – Перепикал. – Ну пиздец, игра говна, – Лёша разводит руками, особо не разозлённый, что радует, и снимает аппаратуру с головы, потому что матч закончился. – Че ты, всё? – Глазки отдохнут пусть, – он зевает, моргаяя и жмурясь, делает разминку для глаз, и Саша понимающе улыбается, пока следит за его переменчивой, но спокойной рожицей. И думает, что настроение и ситуация благоволят. – Не хочу ж я быть слепым котёнком, как ты. – Да я не прям слепой. – С осанкой плохо всё, потому что, вот и не видишь нихуя, – Лёша ворчит деловито. – И на порно надо меньше смотреть. – Так это всё про тебя, дура, – Саня прыскает, разваливаясь на диване, и Чарли заставляет его радостно ойкнуть, когда запрыгивает на коленки. Лёха только ревниво хмыкает. – Они меня уже больше любят. – Как все вокруг, блять, – Кореш закатывает глаза, когда негромко бурчит это, и Саша только неловко жмёт плечами. – Хорош, Лëнь. Знаешь же, что это не так. Женская часть аудитории, ну большинство, тебя любят. Сильнее всего, типа. – Не пойму, льстишь ты мне или реально так считаешь, – Лёша восхищённо мотает головой, чуть ли не цокая, изучает лицо человека перед собой, который, как тому свойственно, не врёт – говорит, как думает. – Да не, реально. – Ну ладно, – Лёше льстит. – Всë верно, – он довольно поднимает руку, красуясь бицухой. Саша делает зеркально ему со спокойной рожей, частично отдающей надменностью, и напрягает мышцу, которая в два раза Лëшиной толще. – Ой блять, – Лёха кривится, но чужую руку третьестепенной мыслью находит красивой. – Иди нахуй. Химик, блять. – Пиздец, – и Саша ржёт. – Себя-то видел? Уолтер Уайт настоящий. – Спасибо, спасибо, – Лёша кивает, не сдерживая улыбочки, когда речь идёт о его любимом сериале. – Бля, пересмотреть, что-ли. – Погнали. – Щас? – А почему нет? – Ты несколько лет ломаешься, а тут резко захотелось, ебать, подарок. – Ну, соре, – Саня жмёт плечами. – Настроение появилось. – Человек-настроение. Саша выгибает бровь. И плечи Лëши стыдливо напрягаются. Он уводит взгляд и издаёт многозначительный неразборчивый звук. – Да ладно тебе, Лëх, – начинает Парадеич внимательно. – Ты потому и крутой. – Крутой, не крутой, – Лёша откидывает голову к потолку с выдохом. – Раньше ж не такой был. – Ну, как и все мы, наверное? – Саша не понимает. – Повзрослели, ёпта. – Да ты прекрасно понимаешь, о чëм я, дура, – Лëха, глядя в глаза, хмурится. Саша же смотрит потрясающе здраво. – Понимаю. Знаю. И что? Ты всё ещё наш Лёша, наш голубой вентилятор. И мой Лëня, – он улыбается. Как бы беспечно. Как бы обстановку разбавляет. Но Лёха вдруг резко морщится, как при боли, и крутит головой. «Голубой» блять. – Саш, я ж не гей. Вокруг вдруг неожиданно тихо. Саша мельком кивает. – Ага, – он отвечает сухо. Опускает тускнеющий взгляд на свои сцепленные на коленях пальцы и как бы кивает опять. – Ну да, я знаю. Да, Саш. Лёша не гей. И ты это прекрасно знаешь. – Но ты понял ведь, к чему я веду, – Саша криво улыбается, смотря вообще в непонятную сторону. – Понял уж, наверное, – Кореш хмыкает. – Саш, – он делает процессирующую паузу. – Ты к чему это вообще всё? – и голос Лёши звучит неприятно жёстко. – Давай встречаться. Саша спрашивает просто. И до конца не теряет надежды, даже когда глядит в чёрные стеклянные глаза напротив. – Нет. Саша кивает. Он аккуратно снимает Чарли со своих коленок и поднимается на ноги. Бурчит что-то на прощание, чего они оба не запоминают из-за звона в ушах, и уходит. Лёша сидит на месте, не планируя его провожать. Когда проходит, наверное, вечность, Лёша всё же стоит в конце лестницы, в нескольких метрах от прихожей, где Саша поправляет шапку. Кажется, в ванной на втором этаже изо всех сил гудит стиральная машинка, потому что из звуков в черепной коробке фоном раздаются только её старания, вперемешку с дестабилизирующим писком из внутреннего уха. Кажется, у Лёши в очередной раз дереализация. Саня открывает дверь, пуская по их ногам ледяной воздух, что от самых пят к шее по коже проносится дробь мурашек, но Лëша и не колыхнулся. Сделав один шаг наружу, Саша полубоком оборачивается. Лëня дёргает плечом, криво поднимая один уголок рта. – Семья, жена, дети, Саш, – он поясняет, словно это базовые вещи. Это ведь они и есть. И Саша опять кивает. – Мы же всё ещё друзья, да? – Конечно. Саша улыбается, и спустя секунду дверь за ним закрывается. Лёша следит за аккуратно выворачивающей с его двора и улицы Нивы, глядит на ерзающих псов, выходит на террасу закурить, сидит там, пока не замечает блёстки снега вокруг, и выдыхает огромное облако пара, вперемешку с ягодным дымом, прежде чем занырнуть обратно в тепло. Тело пробирает жара батарей и надышенного помещения. Но Лëшу всё равно трясёт.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!