7. А ты быстро соображаешь

Индржих задерживался. Обещался приехать к вечеру, сходить вместе в купальни — как Ян его подбил, скучая после ранения в Тальмберке. Но вот уж солнце закатилось, звезды на небе зажглись — а не было его. И Птачек тихо бесился. Его, пана Пиркштейнского, заставляют ждать, как какого-нибудь холопа! А потому, намиловавшись с банщицей, но так и не приступив непосредственно к самому купанию, он отправился обратно в замок, где уснул, сердито ворочаясь. К обеду же обалдуй-оруженосец сам заполз в комнату с таким выражением лица, какое Ян разве что у щенков видел. И глаза эти его огромные, невинные, и губы подрагивающие — тьфу, срамота. — Где ты был? — строго осведомился Ян, ложась набок. Сидеть было больновато, но он постарался принять самый суровый вид лежа, какой только мог. Упер в висок крепко сжатым кулаком, насупился. — Разбойникам попался, — вина звенела в голосе слуги. — Едва спасся. Ян прищурился. — Вот, видите, грязный весь, — Индржих показал на себя ладонями. — Схватили, по земле изваляли… — Ага. И в сене тоже, — протянул Птачек. — Что ж не побили-то? — Побили! — горячо опроверг слуга и чуть оттянул рубаху от шеи, оголяя плечо. — Видите? И на руках вот. И губу разбили! Позорник. Неужто думал, будто следы засосов от синяков не отличат? А на руках старые ушибы, еще с Тальмберка. Разбитая же губа — ну да, конечно… — Любезные какие разбойнички, — процедил пан. — А ну подойди. Когда Индржих сделал пару шагов вперед, принюхался. Сквозь привычный запах пота, грязи и травянистый аромат сена уловил… духи. — А бабой от тебя пахнет, потому что — что? — Потому что… — он видел, как быстро работает мысль в голове слуги. — Я уговорил их сообщницу помочь сбежать! Я ей поведал, у кого служу, и она аж испугалась, да пощады запросила… Не выдержав, пан расхохотался. А Индржих продолжал смотреть на него так, что охотно верилось — он бы кого угодно уговорил его освободить. Можно было, наверное, дразнить его и дальше, но уж полно. И без того нагородил небылиц. — Молодец, соображаешь быстро, — похвалил Птачек, отсмеявшись. — Но ей Богу, если и сегодня с Терезой весь вечер прокутишь — обижусь! — Да я ни в жисть, — надулся было Индржих, но под снисходительным взглядом пана сдулся. — Простите. Не умел он ни врать толком, ни виниться. Но было что-то в его неумелом раскаянии очаровывающее. И не получалось больше злиться. — Индро-Индро, — ткнул его ногой в бедро Ян. — Прощаю. Вечером дождусь у купальни. Опоздаешь — без тебя начну. — Дождетесь! — горячо пообещал слуга, поднимая взгляд. — Я вас больше не подведу! Ну-ну. Ян ловил его на слове.