9. Ну ты все-таки осторожнее!

— И вот иду я, значит, по тропе, — вещал Ян, — и вижу — следы! Свежие! Пух еще в воздухе летает, недавно прошла! Гануш неодобрительно крякнул, почавкивая бараньим ребрышком. Радциг вежливо внимал пану, обмакивая кусочек хлеба в горчицу. — Я к егерю скачу, лошадь аж храпит. Говорю, так и так, рысь здесь бродит. А он мне — знаю, пан, она вон, за вами на ветвях сидела, — всплеснул ладонями Птачек. — И тогда-то я, дядюшка, и понял, к чему был ваш совет всегда с собой псов таскать… — Как, говоришь, егеря звали? — мрачно осведомился Гануш, откладывая обсосанное дочиста ребрышко на край блюда. — А вам, дядя, к чему? — Прачкам ссанину возить будет… — Старина, — мягко перебил Кобыла. — Не за столом же. — Нет, ну а ты слышал? — вскипятился пан Липский, грохнув кулаком по столу. — Этому дуралею все-то весело, в голове ветер свищет, а егеря я зачем к нему приставил? Чтоб он в одиночку по лесу гулял? Птачек скис. Индржих, который прислуживал ему за столом, долил вина в бокал. Краем глаза Ян зацепился за то, как тот выглядит — гигантский синяк проходил от скулы к челюсти. Передвигался он тоже неловко, будто бы подволакивая ногу. И когда склонился, подливая вино, явственно задержал дыхание, скривился. — Вот ты своего подопечного опять услал, а он куда лучше за паничем приглядел в прошлый раз, — продолжал бурчать Гануш, выдергивая с блюда еще одно ребрышко. — Впредь чтоб на охоту без него не ездил, понял, племянничек? — Да, дядя, — вздохнул Ян и качнул кубком, безмолвно благодаря слугу. — Вы правы. Индржиху ничего не стоило меня от половцев избавить. Так что ему с какой-то кошкой схлестнуться… Мнилось, что даже после схватки с рысью он бы выглядел здоровее, чем после поручений от гостящего в Ратае шляхтича. — Пан Птачек, — вклинился Радциг, — ваш слуга, конечно, показывает невиданную доблесть, но будьте вы, все-таки, поосторожнее. Если продолжите так рисковать, однажды и он вас не спасет. Гануш согласно хмыкнул, вгрызаясь в мясо. Ян закатил глаза и бросил взгляд на слугу. — Что скажешь, Индржих? Тот глянул в ответ. Скорее молчаливый, чем болтливый, в чем-то неуклюжий, но в одно Ян верил точно: всегда говорил то, что думал. — Я сделаю все, чтоб вас спасти. Он говорил негромко. И сложно было определить, что именно звучало в голосе: искренность или недовольство. Радциг тихо хмыкнул, прожевывая хлеб, Гануш же фыркнул, грязно и громко: — Язык из зада высунь! Птачек не знал, что думать. Он уже слышал подобные звучные слова от тех, кто ему служил. И от того, кто его опекал, но не справился — и потому теперь задача лежала на Гануше. Но почему-то хотелось верить тихой глубине в синих глазах.