11. Ночное дежурство — modernAU

Вот так съездили передать секретную корреспонденцию. Индржих сидел в приемном покое и послушно ждал. Перед глазами плыло, мутило от потери крови. Холодный свет ламп вонзался под череп, будто игла, но стоило Индржиху закрыть глаза, чтобы спастись темнотой, как расталкивал Ян, сидящий рядом. Все вернее и вернее Индржих наваливался на него. — Держи глаза открытыми! — строго командовал Птачек, но в голосе звучали все те же нотки страха и легкой истерики, что и пару часов назад на вокзале. Насчет того, что лучше б самолетом летели, сто раз успел покаяться. — Индро, как ты? Поговори со мной! — Как тот, кого ткнули ножом, — разлепил губы телохранитель. Сполз еще ниже и лег виском на чужое плечо. — Один балл из десяти. — Шутишь, — облегченно выдохнул Ян. Но тут же приложил ладонь ко лбу. — Матерь Божья, да ты горишь… Индржих смутно ощутил боль в пальцах — пан сжал их изо всех сил. А потом вскинул голову и разразился ругательствами на английском. Его слуга, не будучи силен в языках, улавливал, с каким усердием Ян поносил больницу в пригороде Берлина — ближайшую, куда добрались. Светлые стены… Мерещилась проходная на отцовом заводе. Как он ходил к нему с матерью в детстве, как к начальнику цеха. Мерещился жар, который исходил от домны. Отец улыбался, показывая свежеотлитые детали пистолета… Индржих дернулся от того, куда начал переходить бред — в воспоминания. Он задышал открытым ртом, с усилием моргая. — Не надо, — пробормотал, видя, как за спиной отца зреют тени. — Отец, уходи… Брось ты этот пистолет… — Индро, — втолковывали ему в ухо с настойчивым надломом: — Здесь нет твоего отца, он тебе мерещится… — Мам, не надо туда идти… И мягкий женский голос, раздавшийся из теней, пролился на уши прохладой: — Простите за ожидание, искали вам сотрудника со знанием родного языка. Меня зовут Божена, чем могу… — У него, — пробормотал Индржих, с трудом вырываясь из бездны, — сотрясение. — Заткнись! — взвился Ян. Торопливо заговорил: — У него колотая рана на спине. Я кровь остановил, но… Помогите. Пожалуйста. Остаток ночи Индржих помнил плохо. В основном только за счет одного: голоса Яна. Тот просил, требовал, звонил по телефону и бесился, какого черта все спят. А потом, когда наступил покой одиночной палаты, теплая тяжесть легла поверх ног. — Хороший Барбос, — пробормотал Индржих, ероша шерсть на голове пса, улегшегося там. Надо же, вернулся в детство. — Хороший мальчик… — Сам ты пес, — тихо прозвучало в ответ, но без запала. — Спи. Будешь трендеть, меня отсюда выгонят… Но руку, которую Индржих попытался отдернуть, притянул обратно, уложил куда-то. Кажется, на щеку. В неверной темноте палаты и блуждающих кошмарах, пока рассвет крался сквозь шторы, поглаживания по ладони вели обратно в жизнь.