1. Вечерняя трапеза

Ян Птачек, пан Пиркштейна, сидел в лесном лагере вблизи Тросок и варил зайчатину вместо благородной оленины. Последние солнечные лучи пробивались сквозь листву, озаряя невзрачное пристанище пана. А в мыслях его, как и в небе, смеркалось. Вздохнув, Ян помешал наточенной палочкой в котле. Дикий лук да зайчатина — все, что он сумел набрать за день. Видел немало грибов, но поостерегся. Встречал травы, похожие на те, которыми приправляли пищу — но тоже остерегся. Поглядывал даже на огороды близ деревенек, но до воровства он, благородный человек, еще не докатился. О чем Индржих только этим утром думал, говоря отдать охотничье снаряжение? А он сам чем думал, соглашаясь? Особенно если учесть, что денег и так было впритык — ровно на оплату дорогого костюма для свадьбы. Было бы снаряжение — оленина была бы на ужин, а были бы деньги с ее продажи — овощами или колбасой разжился. Но нет, размяк, поддался уговорам. И подумать только, когда его слуга выучился быть столь убедительным… Лес шелестел и потрескивал птичьими голосами. Но среди них Ян различил стук шагов. Приподнялся с бревна, взялся за нож и вгляделся в заросли. Ни людей, ни дикого зверья ему тут было не нужно. — Пан Птачек, это я! А вот и он. И человек, и зверь в одном сосуде. Ведь только зверь отобрал бы у него лук, а теперь бы и с проверкой заявился. — Что тебе еще нужно, Индро? — раздраженно бросил Ян, опускаясь обратно на бревно. Смотрел, как слуга пробирается по узкой тропе к костру. Мешок за его спиной был будто бы раза в два больше обычного. — Позлорадствовать пришел? — О чем вы, пан? — недоуменно глянул Индржих. Он остановился рядом и спустил с плеч мешок. — Нет, я работу выполнять явился… — Это какую? — подозрительно сощурился Птачек, наблюдая, как гость развязывает горловину. — Для ловчего? — Вам служить, — прямолинейно заявил Индржих. Он занырнул рукой в мешок. — Я приметил, что жизнь вы себе уже обустроили, но предположил, что о чем-то забыть могли… Ян, лишившись дара речи, наблюдал, как мешок испускает из себя: подушку, одеяло стеганое, половичок лоскутный, умывальную чашу медную, посуду деревянную… И получше тех, что сейчас были у него. — Пшел вон! — гаркнул Птачек, подскочив на ноги. Он чувствовал, как лицо наливается жаром. — Думаешь, от того, что вещей натаскаешь, я забуду, что ты мне в колодках наговорил? Или поиздеваться решил? Панич у тебя неженка, в лесу без подстилки не проживет, тьфу! Почему-то казалось, что топнуть ногой добавит убедительности. Но, сделав так, Ян ощутил себя еще более жалким. Раскипятился сильнее: — Есть у меня, на чем спать! И чем есть! В твоих подачках не нуждаюсь! А Индржих молчал и продолжал вынимать самое тяжелое со дна мешка. Бутыль, сверток, еще сверток… Вкусно повеяло колбасой. Вдохнув ее запах, Ян осекся. — Ты что, еды мне притащил? — фыркнул он, молясь о том, чтобы в желудке не забурчало. — Похлебка у меня уже почти готова! Без тебя с голоду не помру, не мечтай. — Я все здесь оставлю, — заявил Индржих, поднимаясь на ноги и взваливая похудевший мешок обратно на спину. — А вы уж сами решайте, что вам надо. Хотите — обменяйте, на что вам нужнее. Бывайте, пан Птачек. Развернувшись, он зашагал обратно по тропе — куда быстрее, чем шел сюда. Верно, его гнала обида… Столько ценного принести, получить в ответ лишь колкости. Но Ян не мог поступить иначе. Ведь слуга до сих пор не извинился за то, как себя вел, за все обидные слова, что сказал… — Погоди! Но остановился от одного лишь оклика. Хоть Ян и видел только понурую спину за мешком, но слышал, как раздраженно сопит Индржих. — Хлеба белого купи, я по нему соскучился. — Завтра принесу, — буркнул слуга и возобновил шаги. Птачек разглядывал принесенные дары и слушал, как стихает стук сапогов по тропе. Он склонился над последними свертками и стал разворачивать. В первом же из них увидел белый хлеб. Такой, какой любил — из пшеничной муки, светлый, с золотистой корочкой. Приблизив к лицу, понюхал. Сегодня испекли. В ногах гудело от желания догнать, окликнуть, что этой буханки дня на два точно хватит. И не надо приходить снова. Свадьба уж в конце этой недели. Сам справится до нее протянуть… Но он не стал. Ян перетащил подушку, одеяло на лежанку. Постелил у кровати половичок. Полотнище берестяное, которое приспособил для умывания, скинул прочь, а вместо него поставил чашу. Ужин оказался роскошным: зайчатина с луком, сыр, колбаса, все это — со свежайшим белым хлебом. Запивал вином. Раскинувшись на помягчевшей лежанке, закидывая в рот горсти изюма, Ян размышлял о том, как завтра встретить слугу. Сказать ему, что изюма слишком мало принес, и надо бы лучше яблок сушеных, меда да орехов? И пусть приносит послезавтра. И послезавтра же наказать ему добыть гребень и зеркало. А следующим днем — о духах осведомиться. Не идти же ему на свадьбу без аромата… И, что самое важное — пусть снова принесет хлеба. А там уж, как знать, пан Птачек и пригласит его остаться на вечернюю трапезу.