12. Открытое окно

— Христовы раны, Индро, — шепотом взвыл Ян, подскакивая с места. — Десятый раз уж колокол звонит, а ты!.. — Я с хорошими новостями, пан! — так же тихо, но жарко перебил слуга, приникая лицом к зарешеченному крест-накрест оконцу в двери темницы. — Сотника напоил зельем, он скоро в себя придет! — Курва, курва, курва… — Птачек заходил кругами. — Что, если не успеет? Не бегал бы ты сюда — быстрее бы справился! Черти б его побрали, этого подхалима. Воспрял духом, как извинения услышал, и теперь о каждой мелочи бегал докладываться, пока пан в темнице изнывал. Что под замком — потайные ходы и лазы, через колодец пробраться можно, именно так к нему в темницу по первой и попал. Что священник в кости мухлюет, да всех обыгрывает. Что у камергера, провались он в пекло, язва желудочная… Да будто Яну от этого хоть малость легче! Ругал его Птачек, хулил, умолял скорее вытащить, а детина продолжал в темницу прокрадываться. Рисковал же не только своей головой, но и господской. И зачем, к чему вот ему все знать, когда солнечная тень из щели над потолком отмеряла минуты до смерти? Если в начале Птачек еще не мог поверить, что его действительно повесят, то теперь его обуял смертельный ужас. И стены, сначала лишь грозно нависавшие над ним, стали давить. — Пан Птачек! — звал Индржих, наблюдая, как тот наворачивает круги по крохотной темнице. Туда-сюда, туда-сюда, ровно муха, тонущая и сучащая лапками в кружке. — Пан!.. — Уйди, Индро! — окрысился Ян. — Беги скорее к сотнику! — Я вам еще вина принес… О, престол Господень, вот с этого бы лучше начал! Птачек подскочил к двери. — Давай сюда, — он протянул руку к оконцу. Индржих просунул мех в один из четырех крохотных проемов. И, когда Ян потянулся, в соседний проем слуга протиснул свою ладонь и перехватил господина за пальцы. Стиснул, да так, что и не вырвать. — Что еще? — разъяренно уставился Птачек. — Я тебя вытащу, — медленно, низко произнес Индржих. В полумраке подземелья глаза сверкали сталью. — Клянусь. Чего бы то ни стоило. Странным был голос. Слышал ли Ян такой хоть раз в жизни? Хоть от кого-то? Да еще направленный ему? Таким обычно угрожают, но посетившая оторопь была далека от ужаса. — Если не придет в себя сотник — в подземелья под колодцем тебя вытащу и спрячу, — грязные, горячие пальцы держали крепко. — А там выберемся. Верь мне. Вот что на такое отвечать? Птачек не знал. А следовало ответить. Индржих все не отпускал его пальцев, и с каждым мигом становилось все сложнее подобрать слова. — Уходи, — повторил Ян. Без силы и ярости, что были изначально. Губы едва слушались: — Если так случится — сам уходи. Ганушу доложишь, что стряслось. Индржих ослабил хватку и с трудом протиснул кисть обратно через решетку. Тихо цыкнул, глядя на царапины, оставшиеся на коже. Мотнул головой, словно отгоняя чужие слова, и молчаливой тенью отошел прочь. Будто канул во мраке темницы. Ян так и не понял, как же он уходил: через подземелья ли, стражника каким образом отвлекал… Тяжело стискивало грудь, голову вело. Но стены будто ослабили хватку, совсем немного. Ян трясущимися руками откупорил мех с вином и опустошил его до дна. Все острее становилась надежда, которую Индржих давал каждым приходом сюда. Его слова грели сердце утешением сильнее, чем напутствия священника на одиннадцатый колокол. Его взгляд Ян искал, когда с двенадцатым колоколом открылась дверь. Что-то сломалось внутри и необратимо, когда палач надел петлю на шею, а перед глазами стояло лицо — не отцово и не матери. Клятый Индржих, его клятые синие глаза. Жгло невысказанным. И в последний миг его голос зазвучал не только в мыслях, но и наяву.