6. Переехал в глушь

— Знаешь, Индро, — заявил Ян, отряхивая руки. Он вернулся с ручья, где их обмывал. — Я смог бы так жить! Нос щекотал запах жареного мяса. Индржих, ворочавший палкой в костре, поднял взгляд. Закатные лучи окрашивали темный затылок рыжинцой. — То есть? — В лесу, с тобой, — пан обвел ладонью заросли, звенящие птичьим пением. Сморгнул от солнечного свете, попавшего в глаза, золотившего пряди волос. — Я б охотился, пусть и на зайцев, на волков. А ты бы этим своим кузнечным делом зарабатывал. Может, в ополчение или к рихтаржу в помощники нанимался. Нашли бы дом какой, или сняли бы пристрой. — Вдвоем-то? — с опаской поинтересовался слуга. — Шахтеры так делают, — пожал плечами Птачек. — И никто на них косо не смотрит. И по двое, и по трое мужчин в одной комнате спят. Вон, в Чертовом месте сколько мужиков под одной крышей спит, и ничего. — Так то шахтеры и наемники, Ян… — вздохнул Индржих, опуская взгляд обратно. — А ты — панич. Я — кузнецов сын и твой оруженосец. — Вот именно! Оруженосец! — ткнул пальцем в небо Птачек. — Нам тем более в одних покоях ночевать пристало! Индржих мотнул головой и поднял было голову, открыл рот, чтобы что-то сказать… Встретился взглядом с господином. И печаль, до того наполнявшая его глаза, поколебалась. Пока он снова не начал говорить скучные до зубовной боли вещи, Ян мечтал вслух: — Я б травы мог в лесу собирать, пока охочусь, и каждый вечер бы купались с ними. А пастухи бы, от чьих стад я волков отвадил, нам бы барашка-другого дали, представь, как бы на их шкурах спалось сладко. Волчьи — жестковаты, я бы лучше ими стены завесил… На нежную поволоку в темно-синих глазах он мог бы любоваться бесконечно. И то, как он смотрел — будто на самое дорогое сокровище на свете, — грело сердце. Ян присел рядом у костра, продолжая говорить: — Бывает же, что панов из рода изгоняют. А бывает, и сами отказываются. А некоторые отшельниками становятся. Так я чем хуже? И никто мне поперек не скажет. Что захочу — то и сделаю… Подбородка коснулись пальцы, пахнущие дымом. Индржих потянулся навстречу и коснулся его губ своими — теплыми, сухими. Ян затих, прикрыв глаза. Потрескивали ветки в огне. Жаром овеивало ноги, а дыханием — лицо. Слуга целовал его медленно и нежно, лишь едва придерживая под подбородком. Но прежде, чем тлеющая в груди искра успела разгореться в голод, он отстранился. Недалеко — так, чтоб смотреть в упор. — Я тоже хочу с тобою жить, — улыбнулся Индржих. — Неважно, где, пусть бы в глуши. Нестерпимо хотелось наброситься и зацеловать насмерть. Но пока Ян набирал воздуха в грудь и готовился, взгляд слуги сместился. Он нахмурился, цокнул языком: — Ай, подбородок испачкал… И, подобрав рукав, затер по коже. Птачек отмахнулся, но тут его взгляд упал на мясо над огнем, начавшее дымиться. — Индро, горит! Они захлопотали над углями, брызгая на них из меха с водой. А потом Ян снова почувствовал на подбородке прикосновение — на этот раз слуга утирал след сажи, смочив рукав из меха. Птачек рассмеялся и склонился вперед. Если ему было суждено запачкаться с ног до головы, он не возражал.