13. Чудесная мысль — NC

За окном начинали петь утренние птицы, но именно в этот час в «Чертовом месте» наступала тишина. И Ян мог насладиться близостью, не вздрагивая от шагов за дверью или хохота под половицами, раздевшись донага. А Индржих… Уставшим он был особенно хорош. Не сопротивлялся, не смеялся, не пытался перебороть и насесть сверху с поцелуями. Нет, он лежал и вытягивался под ласками. А Ян мог всласть его распробовать. Лишь слегка вздыхающего в полудреме, млеющего с ним в одной кровати. Рубашку пришлось просто вздернуть, брэ — развязать и приспустить. В тусклом свете лампы Ян видел мужское тело — мерно вздымающуюся, поросшую пушком грудь, крепкий живот, подрагивающий в такт сердцебиению член. Как с ними обращаться — до сих пор толком не понимал. Знал только, что от поцелуев Индржих вздрагивает, а от поглаживания ладонями — вытягивает шею и сонно, медленно трогает поверх пальцев. Ему нравилось. А значит, Ян все делал правильно. И потому он сжимал бока и целовал живот, ощущая теплоту члена, вжимающегося в грудь. Третий раз они были вместе. И третий раз все, что они делали — это касались друг друга руками. Но Птачек, любопытный, нетерпеливый, уже гадал, что можно будет сделать дальше. Насколько сложно коснуться чужого члена губами? Тяжко ли держать его во рту так долго, пока не кончит? А вдруг на вкус тошнотно, и он не выдержит? Впрочем, от мысли, к чему дальше все могло привести, Ян и вовсе впадал в оторопь. Конечно, он пробовал погружаться меж женских ягодиц, но… неужто с мужчиной так же? Индржих ничего не говорил на этот счет. И хоть от его руки, привычной как к рукояти меча, так и молота, удовольствие пронзало словно молния, Ян задумывался, что еще он мог предложить. С этими мыслями он коснулся соска и втянул его, защекотал языком. Уж в этом поднаторел: посасывать, оттягивать в рот, потом растирать и снова собирать в комочек. Ни одна девица, даже самая бесчувственная, не могла устоять. К величайшему удивлению, Индржих — хоть и не сразу, — тоже издал тихий горловой звук и сжал пальцы в волосах, прижимая ближе: — Так приятно, Ян… Еще… Ободрившись, Птачек перешел к другому соску, оставив на первом пальцы. И, крутя и дразня языком, щипнул первый, сжал ладонью грудь — непривычно жесткую, плоскую. И ответом снова был едва слышный, придушенный стон. Ян ощутил, как под его живот пробралась ладонь — Индржих, не выдержав, тянулся к себе. Ободрившись, Птачек приподнялся к уху и зашептал: — Что ж мне, сегодня обращаться с тобой как с женщиной? Думал, просто пошутит. Индржих посмеется, возмутится, толкнет, да снова схватит его за член, и они в третий раз друг другу подрочат. Но вместо того почувствовал мурашки под ладонью, твердость соска на кисти и как замирает движение пальцев у паха. — А будет… — обдало дыханием по щеке. — Так же приятно? Ян понял, что его собственный член налит кровью уж почти до боли. И вжался в бедро, чтоб хоть немного облегчить ощущение. — Мх… не знаю, — честно признался он вместе со слабой волной удовольствия, разошедшейся по телу. — Но постараюсь. — Тогда — чудесная мысль, — пробормотал Индржих и огладил ладонью по бедру в ответ. Обдало волной жара от мысли, на что дали разрешение. Торопливо чмокнув оруженосца в щеку, Ян скатился с постели и зашарил руками под столом, в глубокой тени. Зазвякали наручи, кольчуга, прошуршали мешочки с травами… — Ты куда? — сонно встрепенулся Индржих, поднимаясь с кровати. — Кувшин с маслом, — пояснил Ян. — С льняным, для лампы. Тут вроде был… — Он тебе еще зачем? Птачек закатил глаза и повернулся, чтоб объяснить, но слова улетучились из головы. Индржих лежал на боку, положив голову на согнутую руку. И он — подернутые дымкой глаза, зацелованные губы, набухшие соски и ждущий ласки член, — был так прекрасен, что хотелось накинуться немедля. Невозможным усилием воли Ян напомнил себе, зачем оторвался от этого духа-искусителя во плоти. — Мне понадобится что-нибудь, — помедлил, подбирая слова, — чтоб смягчить проникновение. — Куда? — недоуменно моргнул Индржих. — Иисусе, помилуй меня, грешного, — уткнулся Ян лицом в ладонь. Под второй же звякнул кувшин. — Ты ни разу таким с женщиной не занимался? Подняв глаза, он увидел, как медленно, но верно лицо слуги наливается краской, а во взгляде прорезается осознание. Индржих ничего не сказал. Вместо того увел взгляд и лег головой в подушку. Видимо, не занимался. Сам не понял, на что согласился. Ян подтащил кувшин ближе и сел на край кровати. Смотрел, как мерно вздымаются лопатки под взбитой кверху рубашкой — Господи, от одного взгляда на эту широкую спину хотелось упасть на нее и не отодвигаться никогда, — и молчит слуга. — Индро, — позвал Птачек и коснулся ладонью поясницы. — Если не хочешь, не будем. В ответ раздалось бормотание, столь тихое, что Ян ничего не разобрал. Склонился ближе: — Не расслышал… — Хочу, — прозвучало едва слышно. — Я верю… Верю, что постараешься. Ян уткнулся лицом в заросшую шею и крепко поцеловал. На вдохе поймал запах — дым, жаркое, хвоя. Пожалуй, единственный, кто в него так сильно верил. И Птачек бы скорее в пекло провалился, чем это доверие предал. — Спасибо, — шепнул он. Оторвался, чтоб снова улечься рядом, на бок, частично поверх тела. Макнул пальцы в горловину кувшина, провел ими меж ягодиц, забираясь под ослабший пояс брэ. Разницы не было. Не со спины. Только голос, заглушенный подушкой, звучал непривычно низко. Но никогда еще от него так не перехватывало дыхание. Ян был нежен. Он прислушивался и ловил тон звуков — ниже, выше, замирают? Целовал в плечо, шею и ухо, шептал про то, как ему хорошо. И как хорошо от мысли, что Индржиху тоже хорошо. Чтоб тот говорил, если что-то изменится. Говорил, как же приятно у него внутри: горячо, мягко, а когда сжимается — тесно. Краснотой ушей, шеи и плеч Индржих мог посоперничать с маком, но не издавал ни слова. Тело говорило за него красноречивее: мелкой дрожью, крепко сжатой простыней в руках, как приподнимались и опускались в такт движениям пальцев бедра. Он весь взмок, спина блестела. До безумия хотелось увидеть его взгляд. Сам Птачек терся порой пахом о бедро, чтоб не исстрадаться. Но выжидал — когда расслабится, впустит достаточно внутрь себя, чтоб можно было склониться сверху, вжаться между ног чем-то побольше, чем пальцы… Когда по телу снова прошла крупная дрожь, Индржих всхлипнул, а указательный и средний палец сжало, словно тисками, Ян понял — перестарался. Поторопился? Надавил? — Прости, — бережно выудил руку, огладил меж ягодиц. — Больно? В ответ раздался приглушенный стон. Индржих обмяк, а его дыхание, до того сдавленное, отрывистое, затухало в медленных выдохах. Он приподнялся на локтях и потянулся навстречу. — Спасибо, — шепнул в губы, коснувшись коротким поцелуем. Теперь Ян видел его глаза — затуманенная блаженной поволокой, бездонная синева. Оруженосец улегся на спину, переводя дыхание — расслабленный, разнеженный и взмокший. Ян же так и замер — с влажными от масла пальцами, вжатым в живот, изнывающим от нехватки внимания членом. Наблюдал, как затихает маятник груди и трепещут закрытые веки. Перестарался. Вот только не так, как изначально думал. И вроде доволен был безмерно, будто кот, нализавшийся молока, но с другой стороны… — Эй, — ткнул Птачек локтем в бок. — А я?