22. Мне надо подумать — NC

За окном комнаты шептал ночной лес. Сквозняк нес с собой запах влажных листьев, игрался с пламенем лампы на столе. Та наполняла комнату неясным светом. За стуком крови в ушах Ян отчетливо различал едва слышные, тихие, тонкие звуки — будто пела робкая птица. Но они исходили от человека, который раскинулся на кровати перед ним. То, как Индржих покусывал собственный кулак, завораживало. Мягкая, складчатая теснота, в которую Ян погружался, манила сорваться и ускориться. Но Птачек уже знал — начинать следовало медленно, дать расслабиться. К тому же именно в начале он мог сполна насладиться видом — широкой грудью, медленно пунцовеющей шеей, дрожащими веками. В такие мгновения перед ним был словно другой Индржих — тот, которого он до того не знал. Уязвимый, беззащитный и тянущийся к удовольствию, которое Ян дарил так щедро, как только мог. Одной рукой Птачек поддерживал за бедра — Индржих упирался ступнями за его спиной, но ритм выдерживал именно Ян, — а другой — неторопливо поглаживал влажный, горячий член, прижимающийся к животу. Наблюдать за лицом, искажающимся, словно от боли, доставляло наслаждение не меньшее, чем погружаться глубже с каждым толчком. Пока Индржих впивался зубами в кулак одной руки, второй он сжимал изголовье кровати, удерживаясь. Ян не знал, куда смотреть — хотелось видеть абсолютно все. И лицо, и тень волос, сбегающую с груди к паху. Но больше всего, пожалуй, хотелось видеть, как мерцали закатывающиеся глаза. От этого самого сводило удовольствием до боли, и спасало только ускоряться, утопая в блаженстве все глубже и вернее. Он уже знал, как Индржих кончает. Незадолго до этого он вдыхал всей грудью и жмурился. Затем выдыхал с коротким, низким звуком, держал внутри так крепко, будто не собирался больше никогда расцепляться. Подрагивал всем телом, сжимал бедрами. А по члену проходило несколько коротких волн, и с каждой он орошал себя несколькими белыми каплями. Они запутывались в волосках на животе. А сам Индржих обмякал, уронив руку от лица, дыша глубоко, пока по щекам, шее и груди расплывалась краснота. От такого зрелища все удовольствие собиралось в точку, жгло огнем и наконец покидало тело, напоследок обдав горячей истомой. Ян, тяжело дыша, склонялся сверху и упирался лбом в грудь, вдыхал запах пота, семени и тот легкий, ни на что не похожий запах самого Индржиха — будто травяного луга под летним солнцем. Одуряюще пахло остатками масла — елово-сладостным ароматом розмарина. Индржих поглаживал его по голове, пока Ян приходил в себя. Потрепал по плечу, и Птачек, осторожно двинувшись наружу, перебрался через бедро и улегся рядом. За окном все так же шелестели листья и позвякивали птичьи голоса. — Мне любопытно, — пробормотал Ян. — Каково это. — М? — Ну, когда… я внутри. Как можно было не гадать о таком, видя подобную реакцию? Чуть ли не первой мыслью, которая пронеслась в голове после первого раза, было «хочу». Это был четвертый. И Ян все еще хотел. — Будто… Ну… — нерешительно пробубнил Индржих. Замялся. — Как описать-то, чтоб покрасивее… Надо подумать… — А как есть? — Будто срешь, но приятно. — Христе, Индро, — фыркнул Птачек. — Поэт из тебя невеликий. — Какой есть, — насупился оруженосец. Несмотря на неуклюжее описание, все равно было дико интересно. Перед глазами все еще стояло, как наяву, зрелище: напряженный живот, потемневшие бугорки сосков, сжавшиеся добела костяшки пальцев… Тут явно крылось нечто большее. Задумавшись, Птачек пробежался пальцами по груди. Коснулся влаги на животе. Провел, размазывая липкость по нему. — Сейчас обмоюсь, — опомнился Индржих и попытался сесть. Но Ян удержал его рукой. — Полежи со мной еще. Потянулся, чтобы поцеловать. Оруженосец откликнулся. Его губы, все еще разгоряченные и сухие, ощущались уже такими родными и привычными. Ян не представлял, как бы мог теперь целовать кого-то еще. К ним хотелось припадать, как к меху с вином, утолять нескончаемую жажду дыханием. Неизбежно он ощутил, как снова возбуждается. А ладонью, которой вел по телу, ощутил, что к Индржиху тоже возвращаются силы. Точнее, по меньшей мере к его нижней половине. Целовался он все так же дремотно и расслабленно. — Какой же ты неугомонный, — Ян ощутил, как растягиваются в улыбке губы. — Еще хочешь? — Хочу, — честно признал Птачек. И перекатился, улегся сверху, придавив собой. — Хочу узнать, каково это — если ты будешь во мне. Я к этому готов. Улыбка замерла, и, оторвавшись, Ян увидел, как опасливо смотрит на него любовник. И вместе с тем тлеет в синих глазах жадная искра. Хотелось разжечь ее в пламя. А потому Ян снова приник к губам и поцеловал — еще глубже. Уперся локтями вдоль боков, вжался пахом, позволяя почувствовать свое желание. Помедлив, Индржих обвил его спину руками и ответил. Пока их возбуждение крепло, Птачек ощущал, как осторожно, ненавязчиво чужие пальцы подбираются к заднице. Сначала оглаживают поясницу, потом сжимают ягодицы. Меж них уже свербило от нетерпения, и потому, когда Индржих наконец коснулся — даже не вставил, просто огладил, из губ вырвался стон. — Больно? — к величайшему разочарованию, палец отдернулся. — Нет же, — выдохнул Ян и вжался губами в шею. — Продолжай. Спустя короткую паузу — нашарить кувшин с маслом под кроватью, зачерпнуть, — ласки продолжились. Уже скользкий, прохладный от жидкости палец коснулся между ягодиц, и Ян потерся носом под ухом, подался навстречу. Индржих не торопился. И от этого каждое продвижение отдавалось нарастающим желанием. Как осторожно, нежно кружил палец, как вжался, а потом снова отступил… Стиснув зубы, Ян терпел — но не боль, а нерешительность любовника. Так с собой пальцами он уже и сам успел поиграться из любопытства, а потому все ощущения были знакомы. Понимал, с одной стороны, что Индржих осторожничает не просто так, но с другой — хотелось, чтоб взяли страстно да поскорее, он и так долго ждал… Терпел достаточно, но наконец пихнул руку в сторону, заменив своей. И, вместо того, чтобы массировать дальше, приставил головку ко входу. Хорошо смазанный, член проскользнул легко, хоть и с легким жжением — мышцы не собирались так просто уступать, даже после подготовки. Индржих выдохнул в ухо, его рука, оглаживающая спину, вздрогнула. Ощущение было незнакомым, странным, пока что непонятно, каким именно. Больше всего походило на то, что ему недавно описали. Может, задвигавшись, поймет? Двинувшись, Ян осознал — просто не будет. Насадиться одним плавным движением, как он сам это делал, не вышло — внутренняя часть подавалась с неохотой, а края все еще болезненно сжимались, принимая давление в непривычную сторону. Но вместе с тем по позвоночнику, от самого основания проскочила искра. Подчиняясь ей, Птачек медленно, понемногу дошел до конца и уселся, замер, привыкая. От малейшего движения он особенно четко ощущал тяжелую ношу внутри. Индржих едва дышал — хотя, казалось бы, кто тут должен быть напряжен, — и медленно, куда медленнее обычного гладил по спине. Ян взглянул вверх и увидел, как к щекам любовника приливает знакомая краснота. Конечно, он отлично понимал, каково это — находиться внутри. Сам испытывал только что. — Торопишься, — одними губами произнес Индржих, глядя в глаза. — Не надо. — Кому это ты тут указываешь? — усмехнулся Ян и на пробу приподнялся. Это ощущение было более знакомо, но и от него прошла все та же странная, приятная искра. Темно-синие глаза потемнели. — Сам решу, тороплюсь или нет… Рука, которая была вся в масле, подобралась к обмякшему члену и обхватила. Птачек выдохнул, снова уткнувшись в шею. Да, от этих мелких, поверхностных движений стало еще приятнее, а болезненный оттенок обращался в удовольствие. Разбухающая тяжесть становилась приятной, и напряжение мышц переходило в сладостную истому. Значит, так оно ощущалось? Весьма и весьма неплохо. Ян задвигался, отдавшись сворачивающейся меж ног спирали удовольствия. Оно пульсировало, перекатывалось в обе стороны, отдавалось в заднице, уходило обратно к члену, и от него поджималась, шла мурашками мошонка. Ян уже едва замечал руку, водившую по спине — все его ощущения сосредоточились внизу, и все силы уходили на то, чтобы держать ритм. Непривычное удовольствие оказалось слишком сильным, и Ян шагнул за грань раньше, чем следовало бы. Вдруг накатило, и он обнаружил, как с громким вздохом изливается в ласкающую ладонь. Как в тумане, Ян дышал, развалившись поверх влажного от пота тела, все еще с членом внутри. Он уловил, как двинулся Индржих, заглядывая ему в лицо, но не смог сосредоточиться. Слишком уж было хорошо. — И как это? — шепнули, приблизив губы к уху. — Когда я в тебе. Мурашки от его голоса спустились по шее, и Ян невольно снова сжался. Сейчас он был слишком чувствительным — везде, — и слишком расслабленным. — Тебя много, — пробормотал Птачек первое, что пришло на ум. — И я твой. Он услышал, как дыхание пресеклось. Затем любовник осторожно вытащил себя и отодвинулся, уложив Яна на живот. Тот дремотно затих. Сквозь прикрытые веки видел тусклые отсветы лампы. Наслаждался гуляющими по телу отзвуками, все еще сокращавшимися мышцами, посылавшими слабую дрожь… Когда Индржих улегся на спину и снова упер член меж ягодиц, Ян едва ли мог шелохнуться. А потом в него, хорошо смазанного, ослабшего, снова проникли — с опустошающей легкостью. И Птачек сдавленно выдохнул, когда ощутил давление сверху. — Ну раз мой, — пробормотал Индржих, ложась грудью на спину, уперевшись локтями над плечами, — то буду делать, что хочу. — Подож… Сорвался в стон от первого же движения — болезненно чувствительная задница отозвалась таким всплеском удовольствия, что слова вылетели из головы. Дрожь прошла от укуса за спину — собственнического, жадного. Индржих вжался так глубоко, как мог — Ян ощутил на себе вес крепкого тела. Не стал отрываться от спины. Он улегся грудью, покусывая за лопатки, между ними. Каждый толчок сотрясал тело волной, и от каждого становилось все жарче. Ян едва мог дышать, и от этого туманилось в голове. Когда Индржих пихнул ему пальцы в рот, Птачек осознал, что до этого начал стонать — громко, от каждого толчка, который переворачивал все внутри. Но он благодарно обхватил пальцы губами, глуша голос. Движения отдавались еще острее, чем в прошлый раз. Глубоко внутри скручивалось воедино ощущение, которое не походило ни на что, изведанное до того. Его будто пожирало изнутри пламенем, и он все никак не мог сгореть до конца, а лишь извивался, подставляя задницу, чтобы его трахали еще сильнее и глубже, не в силах ничего сказать, кусал за пальцы и выл. В одном кулаке комкал простыню, другим — сжимал кулак, упертый поверх кровати. В какой-то миг Индржих вырвал руку из его хватки и вместо того перехватил за кисть, вжимая ее в матрас. Вторую же руку просунул меж животом и кроватью, ухватил за влажный член, и тогда-то Ян окончательно потерял самообладание. Он просто тонул под чужим телом и ничего не мог поделать, только отдаться целиком, принять в себя и слиться воедино. Когда Индржих кончил — распирая изнутри до боли, пульсируя, горячий, — в голове помутнело. Вслед за ним Ян излился в третий раз, и сквозь волну наслаждения ощущал, как крепко сжимает любовник его подергивающееся тело. Пустота, наступившая после, отдавала головокружением. Индржих лежал рядом и оглаживал по спине. Угасающая дрожь шла следом за его рукой. — Ты как? На ответ сил не было. Не вышло бы даже глаза открыть. Вместо этого Ян закинул ослабевшую руку поперек влажного живота и глубоко вдохнул. Медленно выдохнул. Он услышал, как Индржих тихо, довольно хмыкнул, и ощутил короткий поцелуй в ухо. — Я рад.