25. Набраться храбрости – modernAU

Индржих собирался сказать, но все никак не мог выбрать подходящий момент. В университете? Ни в коем случае. Публичное место, камеры, и столько лишних ушей, что проще сразу на билборд плакат вывесить во всеувидение. У кого-то из них дома? Вроде бы идеальный вариант, но там каждый раз было совсем не до того, Индржих забывался и вспоминал, только когда уходили куда-то. Куда-то, где он не мог так открыто прикасаться и целовать, когда хотел. Ну, хорошо, мог, но все же придерживался правил приличия. Не все из того, что он хотел сделать или сказать, одобрялось на людях. Как ни крути, но идеальным местом являлся офис компании. Ян ненавидел там появляться, но где-то раз в месяц приезжал и разгребал бумаги, требующие лично его внимания, которые не смогли пройти через руки дяди и орду белых воротничков. Там у него имелся звукоизолированный кабинет, доставшийся по наследству от отца. В кабинете было по-своему уютно. Темные стены, мягкое освещение, диван у стены, кресла для визитеров и самого руководителя — Индржих понятия не имел, насколько они удобны, он всякий раз, приходя с Яном, плюхался в диван. И тот поглощал телохранителя полностью. Зачем Птачек упорно таскал его с собой? Для моральной поддержки. Индржих читал это в том, как порой тихо матерящийся Ян замирал и смотрел на него. Потом глубоко вздыхал и продолжал мучить бумаги. Индржих же обычно просто дремал. Первый раз, как решил сказать, так и утонул в диване, пока Птачек хмурился, скрипел ручкой, шлепал печатью и клацал мышкой, ставя электронные подписи и отклоняя документы. Даже кошмар приснился, как он все рассказал, а Ян разозлился, накричал и прогнал со словами «Вот надо же тебе было все испортить!». Но проснулся, подрагивая, от того, как настоящий Птачек тряс за плечо с обеспокоенным видом. Во второй раз сидел на самом краешке и думал. Слова подбирал. Так и упустил все время вплоть до момента, когда Ян довольно откинулся в кресле и выдохнул: «А теперь — домой!». В третий раз Индржих уже был готов. Слова подобрал, к дивану близко не подходил. Вместо того сел напротив Яна. И, к его удивлению, кресло оказалось полным антагонистом уютного лежбища у стены. Жесткое, сплошь из плоскостей, оно не давало расслабиться. — Тут сегодня посидишь? — удивился Ян, усаживаясь в свое кресло — куда более просторное, нечто среднее между диваном и гостевым пыточным инструментом. — Мне казалось, там удобнее… — На этих креслах только допрашивать, — поморщился Индржих. — Но я тут посижу. Я тебе… Сглотнул. Сделать первый шаг, а потом уж будет проще, не получится отвертеться. — Сказать должен кое-что, — закончил телохранитель. — Говори, — кивнул Ян, открывая первую из нескольких папок, лежащих по левую руку. — Тебя я всегда выслушаю. — Сначала с бумагами закончи. Безмятежность в глазах, разве что малость отмеченная унынием, появлявшимся при работе с бумагами, развеялась. Птачек бросил косой взгляд. Меж бровей пролегла морщина. Он неторопливо закрыл только что открытую папку и уложил руки перед собой. — Значит, мне не показалось, — Ян уставился в упор. — Я видел, ты в последнее время зависаешь с таким выражением, будто просраться не можешь. Черт возьми. Индржих думал, у него будет больше времени. Чтоб подышать, воды попить, вспомнить все правильные слова… Но Ян смотрел. Из-за пристального взгляда и одежды он казался будто бы другим человеком. Считанное количество раз Индржих видел его в офисном костюме — кипенно-белой рубашке, черных брюках и пиджаке. Странным образом они делали его еще ослепительнее, и вместе с тем — лишали дара речи. — Выкладывай, Индро, — будто полуденное солнце, которое мягко согревало их широты, обращалось в испепеляющее пустынное светило. — Что тебя беспокоит? — Беспокоит — не то слово… — пробормотал Индржих. Не в силах вынести взгляд, он смотрел в столешницу. Гладко отполированное, лакированное и, несомненно, дорогое светлое дерево простиралось между ними, будто гладь моря, нетронутая ветром. Индржих взирал на нее с хрупкого суденышка под названием «все же было замечательно, не надо ничего говорить» и боялся сделать шаг. Птачек, как назло, молчал и не шевелился. Не пытался шутить или взять за руку, чтобы успокоить. Если бы Индржих не был занят сражением с собой, он бы отметил, что чужое дыхание тоже сбилось и звучит реже, чем обычно. А, перед смертью не надышишься. Что он там насочинял? — Я не хочу, чтобы между нами что-то изменилось в худшую сторону, — осторожно начал Индржих, набравшись храбрости. — И поэтому прошу, если тебе не понравится то, что ты услышишь — попробуй просто забыть, ладно? Он рискнул глянуть на Яна, и сразу понял — фигушки, не забудет. Птачек смотрел, не мигая. — Я ничего от тебя не прошу и не требую, если что, — добавил телохранитель. — Но, считаю, ты должен знать… Ну, «должен» — не совсем верное слово, скорее, тебе стоит об этом знать… Ян сделал короткий вдох и выдохнул. И все молчал, буравя взглядом. А слова рассыпались, будто песок сквозь пальцев. Он вроде бы хотел предупредить еще как-то, обезопасить и себя, и любовника от своих же слов… Забыл, как именно. Осталась гореть на языке только суть. — Я… люблю тебя, Ян. Птачек моргнул. А затем медленно откинулся на спину кресла и прикрыл лицо ладонью. Выдохнул едва слышно: — Курва, Индржих… Так и знал… Встречаться, даже «всерьез» — одно. Что же касается любви — столь сложного, страшного дела, — другое. Индржих знал, что как только дело доходит до нее — наступает конец. У него самого любовь, едва оказавшись в руках, ускользала прочь. Его слова никто не воспринимал всерьез или вместе с ними все и заканчивалось. Ян же жаловался, как те, кто говорил о чувствах, пытались им манипулировать. «Сделай, как я хочу, ведь я люблю тебя» и, конечно же, измеряли глубину приязни шелестом бумаг. Надо было и дальше молчать. — То есть, ВИЧ у тебя нет? — прервал тишину Птачек и убрал руку от лица. — И гепатита? И раком не болеешь? Умирать не собираешься, будешь жить долго и счастливо? — Я, нет, то есть, да, — сбился Индржих с мысли. — Я здоров. — Отец в разведку на другой конец света не пошлет? Жижка смертельную миссию не предлагает? Бомбу к сердцу не подсоединили? Последнее — из фильма, который недавно смотрели. Думалось, Ян тогда уснул, но нет, что-то запомнил. Однако телохранитель до сих пор с трудом поспевал за мыслью пана. К чему он вел? — И бросать меня не собираешься? — Нет! — горячо перебил Индржих. — Говорю же, дурень, люблю я тебя! — А нагнетал — будто помереть собрался! — Ян смотрел исподлобья. — Уйди обратно на диван. Сбитый с толку, Индржих повиновался. Утонул в комфортной мягкости и осторожно глянул в сторону стола. Ян до сих пор смотрел сердито. Что ж, дальше не прогнал — уже хорошо. Притвориться, что ничего не говорил — тоже можно… — Забронируй на этот вечер теплоход по Влтаве. Немедленно. Индржих моргнул, но повиновался — полез в смартфон: — Тебе куда, зачем? Может, катером быстрее? — А еще меня дурнем называешь, — вздохнул Ян. — А в катере я тебе как признаваться буду, орать на всю Прагу? Хотя, нет, погоди. Бронируй катер, так и быть. Ты меня до полусмерти напугал, так и я тебе той же монетой отплачу — наору. Пальцы не повиновались. Он же правда это все услышал, не почудилось? — Не тормози, — буркнул Птачек и снова взялся за папку. — Я обязан тебе показать, как надо. И, во имя всех святых, не подходи, пока с документами не закончу. Иначе за себя не ручаюсь.