Империл

Ночной воздух бьет в лицо смрадом и чем-то кислотным: Ви не различает, уже давно привыкший к этим запахам, бежит дальше, на ходу перезаряжая пистолет. Буквально запрыгивает за угол, цепляясь за мусорный бак, преграждает им путь, и снова ищет переулок, чтобы скрыться и бежать дальше. По лбу стекает пот, в груди все горит, во рту пересохло, руки немеют – еще один поворот и он оторвется, только бы успеть, только бы не попасть под пули. Голоса сзади становятся неразличными, звуки выстрелом стихают, и Ви падает на асфальт, разбивая колени, прижимается щекой к земле и окровавленными руками пытается подняться. Не выходит. Всё тело горит, ноги не шевелятся, гудят не хуже паровозов лет так сто назад. Ви знает – нужно найти укрытие, нельзя оставаться на виду. Ладонь его сжимает пистолет, плечи напрягаются, и он ползёт вперёд, всем телом наваливаясь на железную калитку, и та с пронзительным скрежетом поддается. Резко заворачивает за угол, цепляясь плечом за мусорный бак, что с грохотом перекатывается к узкому проему. Не оглядываясь, парень летит в следующий переулок — узкий, темный, пахнущий мочой и тухлятиной. В груди всё огнем горело, во рту — пыль, грязь, кровь и порох. Ещё чуть-чуть, ещё один поворот, ещё… Он опирается о стену, переводя дыхание, и вдруг резко скручивается вдвое, разбивает колени в кровь. Щекой прижимается к холодной, мокрой земле, усыпанной остатками асфальта и осколками стекла. Он пытается встать, опереться обо что-нибудь, но тело отказывается, ему будто сранную башню клинит. Тишина. Всё в момент стихло. Ви переворачивается. Острая, жгучая вспышка в боку, он смотрит вниз — из-под насквозь пропитанной грязью куртки течет темная, почти черная кровь. Нихера не видно. Инстинктивно он зажимает рану, и руки его мгновенно обливаются кровью, будто он пачкается в сранном вишневом джеме. Ебанная пуля. Сквозное? Сейчас и проверим. Грязными пальцами он зарывается прямо в сочащееся кровью отверстие в своем теле, и чувствует её инородное, твердое присутствие внутри, этот крошечный кусочек свинца, который его медленно убивал. — Дерьмо… блять, ебанное дерьмо... — судорожно шепчет Ви, шарится по подсумкам. Пусто. Блять, инжекторы… Паника, холодная и тошнотворная, мгновенно подступила к горлу. И тогда в голове, перекликаясь с адреналиновым шоком, всплыла единственная мысль. Единственное имя. «- Вик? —  голос его сорвался на хрип, — Вик, пожалуйста.. я на Элизабет стрит… отель, первый этаж, во дворе… Во мне пуля, блять, я не… я не могу её достать... Секундная пауза и тяжелое дыхание Ви, через которое он всё равно услышал, как на той стороне с грохотом падает железный инструмент. - Малыш, выдохни, не трогай её, слышишь? Зажми рану и жди, не двигайся. Я выезжаю, пять минут. - Спасибо, Вик…» Парень откинул голову назад, уставившись на затянутое смогом небо. Экран гаснет. Сранные животные. Сранная Вакако. Сранная нищета. Ви побирается, как сранный неудачник, и даже не может расплатиться с рипером, перед которым не то, чтобы просто стыдно — Ви перед ним пиздец как стыдно, за то, что он пользуется его добротой, за долги перед ним, за импланты в кредит, за просроченные платежи, за то, что Ви постоянно влипает в неприятности, а Вик, по доброте душевной, всегда готов ему помочь. За это ему стыдно. Да так, что он был бы и готов обнулиться, если бы не знал, что Вик из-за этого будет грустить. Ви, конечно, не знал, но надеялся, что будет. Голова трещит так, будто кто-то плавит ему все синапсы. Искрами перед глазами проносятся блядские последние минуты, словно он в каком-то сопливом сериале для домохозяек, где в этот момент он должен все осознать – что был придурком, не ценящим жизнь, не осмелился признаться в чувствах, не вырастил дом и не посадил сына и прочая ебала. Ви чувствовал только то, как до последней корки жарятся его мозги, и то, что зря он побеспокоил Виктора – вряд ли тот успеет вовремя. Кто-то трогает его – Ви рефлекторно пытается отпрянуть, поднять в руке оружие, на что слышит Виковское "спокойно, малыш", и тут же, как щенок, услышавший команду, отключается. Вырубается в руках Вика. Пачкает его одежду своей кровью и грязью, своим запахом смерти, преследующей его везде. Это была не жизнь, а гребанная попытка увидеть хоть однажды просвет какого-то немыслимого, чистого солнца. Наверное, этот просвет наступил сейчас — когда Вик нес его на руках куда-то, а сознание, не способное с этим смириться, отключалось. Ви не помнил, что произошло потом. Очнулся, когда Вик протирал его полуголое тело какой-то странно пахнущей тряпкой, пропитанной его кровью и какими-то растворами. Он был без куртки и футболки, что наверняка изрядно потрепались после низкого пролета по асфальту, в одних джинсах. Хирургическая пеленка под ним неприятно подминалась, терлась о спину засохшими корками крови. Голова гудела, как станции в пустошах. Сознание возвращалось к нему обрывками – сначала проявился запах. Резкий, химический, знакомый аромат антисептика и озона. Потом – холод кожаного кресла и стерильности проветриваемого помещения. А следом и голос. – Проснулся, малыш? Всё, уже всё. Голос Виктора – ровный, как по металлу, усталый, но не злой. Привычный. Здесь, в его клинике всё было действительно «всем», и если он говорил, что всё хорошо, значит, так и было. Вик знал своё дело, а если что-то шло не по плану, говорил об этом прямо. Типо: «эй, Ви, если бы ты пришел ко мне завтра, этот вирус бы уже перестроил твои когнитивные паттерны», или «да в тебе империла* хоть на троих разливай, ложись, сейчас будем резать» и всё прочее, что Ви уже не вспомнит. Наемник зажмурился, пытаясь прогнать туман перед глазами, посмотреть на своего ангела-хранителя, снова проблеять привычную песню, и с невероятным чувством стыда смотреть в эти усталые глаза. Док сидел рядом с ним на своем стуле на колесиках, протирая тело Ви той же мокрой тряпкой. Привычные движения казались неимоверно тяжелыми, и он сам весь скрючился, не то от усталости, не то от осознания бесполезности этого дела: не пройдет и пары дней, как Ви снова вляпается в очередное дерьмо. Да, Ви только на это и был способен. Он попытался привстать, но чужая рука его остановила, снова прижала к креслу. – Не дергайся, тебе ещё нельзя вставать. – Вик остановил его, не поднимая глаз, весь сосредоточенный в работе – его пальцы уверенно двигались, обрабатывая края раны чем-то холодным и одновременно жгучим, – на полсантиметра влево, и ты бы даже не успел позвонить. Он говорит это отстраненно, холодно, словно просто констатирует факт. Но Ви знал – хотел бы думать, – что на самом деле он говорил это так, потому что боится за него, и не хочет переживать, не хочет думать о том, а что если… Ви отвел взгляд. На потолке были всё те же трещины – Вик так и не сделал ремонт. Вон та, слева – похожа на медведя, или медведицу, или просто на ковш, правее – ещё какое-то неизвестное парню созвездие, которое он никогда в жизни не видел. И кроме этого потолочного узора – вряд ли когда-нибудь увидит настоящие звезды, о которых с горящими глазами рассказывал ему Вик. В тот момент он выглядел счастливым. Ви это запомнил, прокручивал в памяти и улыбался от мысли, что прожил этот момент вместе с ним, запомнил и мог воспроизводить, наслаждаясь чужой улыбкой, так крепко застрявшей в сенсорах памяти. – Ви, ты меня слышишь? – хриплый голос снова врывается в сознание наёмника. К черту это дерьмо. – Да, я.. – Ви услышал себя будто бы со стороны – жалкий тонкий голосок из-за разодранных связок, – прости, Вик. Ви откашливает из себя остатки смога и пыли, которыми он наглотался в той погоне, и осторожно, под внимательным взором чужих глаз, поднимается на кресле. Обнаженный торс его светится новыми ранами, полученными поверх старых, и так заботливо обработанные доком. Профессионально, как надо. Твердо, железно, холодно. А у Вика пальцы горячие – прям обжигающие, словно у него всегда температура. А взгляд напротив – будто пытался что-то вытащить из его головы, клещами зацепиться, прокрутив рулетку памяти и найти что-то нужное. – Не извиняйся, малыш. Мне не в тягость. Снова он говорит так, будто Ви не оторвал его от работы, от его привычной спокойной жизни, вынуждая бежать за ним неизвестно куда, бросив все дела, просто потому, что он может. Думает, что может, что имеет право пользоваться добротой Вектора, его расположенностью, его большим сердцем. – И что там произошло? Не расскажешь? – вопрос Виктора снова разрезает тишину, и Ви поднимает взгляд со своих рук на чужие. Давно Вик ходит в рубашке с рукавами? – Напарник меня кинул. Вакако подсунула мне этого уебка, потому что ему нужно было забрать у животных проебанную партию наркоты, но этот хмырь захотел сделать это «сам», «смотря этим уродам», ебать его в жопу, «в глаза». И пустили они его в расход, – хмыкнул он, нахмурившись от такой несправедливости, – всё, бля, шло по маслу, Вик, веришь? Но этому козлу нужно было хуем перед ними потрясти, мол, «соснули, суки?», а я, блять, рядом постоял, не съебался целым, пока мог. – кулаки сжимают край кушетки пока он беспомощно стискивает зубы. Ебанная несправедливость, из-за которой он теперь чувствует вину. Не перед фиксером или смертью напарника, а перед Виком, который спас его даже не по-геройски, а просто подобрал в вонючей грязной подворотне, – поэтому… поэтому прости, что так вышло. Я не хотел, я думал, продержусь. Ви ждёт от него ответа – какого-то тяжелого вздоха, руки на своем плече, похлопывающей, мол, да нормально всё, не парься. Но Вик почему-то молчит, и так громко, что у парня закладывает уши от осознания. Неужели ему нечего сказать? Он думает, какой Ви неудачник, сколько на него было потрачено денег, сил, времени… – Не нужно передо мной оправдываться, Ви, – в яблочко, Вик, точно, блять, в цель. Ещё нахуй пошли, вообще добьешь последнее живое, – в следующий раз будь осторожнее. Всё равно ведь не послушаешь мои советы. Парень вдруг замолчал. Поднял глаза на дока, а тот уже вставал, как ни в чем не бывало, собирал инструменты и всю свою аппаратуру. Он не злился. Он просто говорил. И это было в тысячу раз хуже — он, блять, смирился. Закрыл на Ви глаза, понял, наконец, что Ви — вечная заноза в заднице, которую не вытащишь. Проблема, которую не исправишь. Вик наверное устал. Да, пиздецки устал, раз не рассыпался перед Ви в обвинительных нотациях о жизни, безопасности и прочей херне, что Ви и правда никогда не мог дослушать до конца. Но ему всё равно стало не по себе – он привык к такой заботе Вика, к этой пассивно-агрессивной интонации, в ласковых и обеспокоенных насмешках, в «ты меня напугал, малыш»… А теперь эта, сшибающая с ног, ледяная глыба. Ви устало уронил лицо в ладони, протирая его и откидывая голову назад. Пара секунд, собраться с мыслями, и он снова пулей вылетит из клиники Вектора, чтобы после очередной неудачи перебиваться мелкой хуйней, соскребая денег на оплату комнаты и новую «дешево-эффективную» пушку, с которой он точно пробьется куда-то выше. – Давно у тебя гематома на шее? Ви моргает. – Гематома? – Ну, на шее. Синяк, фиолетово-синий. Возле лимфоузлов. А, это. Засос, Вик, это называется – з а с о с. – Аэ… не знаю, две недели? Или полторы. А что, ему плохо? – Да нет. Просто спросил. – Отдохни, Вик. Выглядишь херово. – Ви спускается с кресла, хлопает друга по плечу и одевается. Быстро, не смотря на Виктора, застегивает джинсы и надевает майку с курткой. Оборачивается к нему уже возле самой двери, спрятав руки в карманы, сомневается на мгновение, прежде чем сказать. – Спасибо. Он ушел, снова оставив Виктора одного.