Day 6, терапевтический секс, Кевин и Жан.

Он всегда так делает. Прячется под одеялом и подушкой, надеясь, что жара и темнота станут достаточным основанием для того, чтобы страх отступил. Чтобы демоны растворились. Чтобы тёмные воспоминания выплыли вместе со слезами. Жан ненавидит оплакивать прошлое. Ненавидит жалость, ни свою, ни чужую. Он чувствует себя таким крошечным, почти бестелесным, прозрачным комом, состоящим из прошлого Жана, потерянных лиц, утраченных надежд и безнадёжного будущего. Он чувствует себя никем. — Жан? — шепчет кто-то. Жан замирает и прислушивается. Он не уверен в том, кто это — Кевин или кто-то из того прошлого, из которого Рене Уокер и остальные вытащили его. — Я тут. Что-то прикасается к плечу Жана сквозь одеяло. Пока это так — это нормально и безопасно. — Что с тобой? — Жан молчит. И Кевин — это же Кевин? — присаживается подле кровати, ожидая, когда Жан позволит увидеть хоть что-то. Это сложно, но он позволяет. Кевин — тот, кому он может доверять. Наверное, один из немногих — если не единственный, — кто понимает, что Жан чувствует и через что прошёл. Он стягивает одеяло с носа и выглядывает наружу, смотрит во встревоженные глаза напротив, пронизанные ужасом и болью. Он понимает. И он не спрашивает. Зачем, если и так всё понятно? — Ляжешь со мной? — спрашивает Моро. — Уверен? — Жан кивает. Конечно уверен. — Сейчас руки помою и вернусь. Кевин поднимается. Всё ещё в своём пальто, в брюках и в свитере, — торопился найти Жана по возвращении во внезапно тихую квартиру с брошенными столовыми приборами на кухонном острове. — Не уходи, пожалуйста, — тянет Жан, подхватывая пальцами полы чёрного пальто, так удачно зацепившегося за постельное бельё. Кевин не уходит. Он просто скидывает верхнюю одежду на стоящее в углу кресло и возвращается к Жану. Они похожи на кокон — хитросплетение конечностей в душном ворохе одеял и дыхания, — когда Кевин забирается в постель и прижимается к Жану со спины, обнимая поперёк шеи и поперёк талии. Это привычно. Не тогда, когда Жану плохо, а когда, как сейчас, одиноко и страшно. Кевин показывает, что рядом и готов быть с ним, как бы тяжело ни было. Он обещал раньше. Вместе до конца, в болезни и здравии, пока смерть... он не соглашается переставать любить даже тогда. — Что случилось? У Жана нет ответа, никогда нет и не было. Ничего не случилось и одновременно всё. Фантомов из прошлого много вокруг и одновременно Жан совершенно один. Один в комнате, в квартире, в мире, в душе. — Ничего, — говорит он. Не врёт, действительно ничего, это просто происходит. — Душа моя, — отчаянно выдыхает Кевин. Это не усталость, но что-то близкое к этому, разочарование, может быть. Не в Жане, в самом себе, что не рядом, не с ним, не в состоянии. Покалеченный и ничтожный перед страхами того, кого любит. — Я с тобой. — Будь ещё ближе, — выдыхает Жан в темноту и обнимает руки Кевина своими ладонями, будто пытается просочиться сквозь поры и смешаться с кровью. Единое целое. Жан сам неловко спускает домашние штаны с ягодиц, касается Кевина с жадной настойчивостью и нестерпимым отчаянием. Безмолвно требует прикоснуться к нему, будто это единственное, что делает его живым. Может так и есть. — Жан, — с жаром выдыхает Дэй. Вжимается всем телом в тело Жана, вдыхает запах его волос с затылка, прижимает ещё ближе. Нуждается не меньше, чем Жан, но зачем-то сражается. Идиот. — Мне это нужно. Я могу забыться с тобой. Может. Всегда забывается. Кевин тоже. Отпускает всех своих демонов погулять, пока Жан так близко, потому что не может позволить им навредить. Он настойчивый. Тянется руками к ширинке на брюках Кевина, непослушными пальцами расстёгивает их и проникает внутрь, прямо к члену, ещё не возбуждённому — куда там, когда вокруг звенит страх и напряжение, — но уже заинтересованному. — Пожалуйста, Кев, мне нужно это, — Кевин целует его, куда придётся. Невыносимая потребность быть нежным, хоть Жан и не требует этого. — Хорошо, — шепчет он. И Жан тянется к прикроватной тумбе, чтобы отыскать там лубрикант. Он холодный и слишком ярко пахнет в устоявшейся между ними тишине, темноте и безмолвию. Но ладошка, скользкая от смазки, отвлекает от чего угодно. Скользит в трусах Кевина с отрепетированной тщательностью, доводит до пика, в котором Кевин уже не сможет сопротивляться, когда возьмёт Жана так, как ему хочется — телесно, глубоко и вязко. Когда ни мыслей, ни чувств не остаётся внутри, только член Кевина и растяжение. Он водит по члену до тех пор, пока Кевин не шипит сквозь зубы. Трение становится почти невыносимым, до звёзд перед глазами и восхитительных вибрациях в мышцах. — Подожди, — просит Дэй. Отбирает смазку из пальцев Жана, размазывает по своим и превращает возню под одеялом в судорожные стоны «ещё», «пожалуйста», «Кевин». Жан требовательный, когда действительно хочет получить своё. Жан нежный, когда расслабляется в руках Кевина. Жан податливый, когда Кевин трахает его тремя пальцами, растягивает мягкие мышцы, разнеживает пульсирующие стенки. — Да, — шепчет он так, будто Кевин даёт ему не секс, а целую жизнь. — Кевин, — стонет он, будто пальцы Кевина, это то, что прогоняет любые кошмары. — Пожалуйста, — требует он, будто действительно нуждается лишь в этой ласке. Не в еде, не в воде, только в пальцах Кевина внутри его задницы. — Жан, — голос Кевина не голос, а какой-то отчаянный полувздох-полустон на грани изнеможения. Он выдыхает беспорядочно его имя — раз, другой, третий, — прежде чем покидает растянутый анус. Жан реагирует протяжным вздохом и требовательным стоном, прижимается ягодицами к паху Кевина, трётся об его член настойчиво и пылко. — Ну давай. Кевин на взводе. На каком-то безумном желании обладать тем, что и так всецело его. Он спускает трусы ниже, освобождая возбуждённый член из плена ткани, и несколько раз скользит мокрой ладонью по стволу. Жан очень узкий. И ужасно горячий. Кевин проталкивается внутрь под звон в ушах и собственный стон наслаждения и освобождения. Придерживает Жана за тазовые кости, чтобы не двигался и не делал глупостей, совершенно обезумевший от болезненного удовольствия. Вцепившимися пальцами сжимающий предплечье Кевина, обнимающее его поперёк груди. — Кевин, — шепчет он. — Хорошо. Давай, двигайся. Кевин двигается. Не размашисто, как хотел бы, а едва покачивая бёдрами, потому что они всё ещё на боку, Жан всё ещё так близко, а Кевин всё ещё боится сломать то, что построено. Он входит медленно и глубоко, насколько позволяют ягодицы Жана и длина его члена, дышит на ухо Жану горячо и громко, сжимает руками везде, где придётся, крепко и близко. Это то, что нужно было Жану, но и то, что нужно было ему самому. Очевидно. — Так хорошо, — вздыхает Жан. У Кевина звон в ушах, но ему кажется, что он слышит французский и почти сходит с ума. Поддаётся собственным соблазнам и признаётся в этом. Качает бёдрами в ритм сердцебиения Жана, прослушивающегося сквозь кожу, толкается сильно и почти отчаянно, будто где-то в глубине сознания хоронит эгоистичную мысль о том, чтобы выбить из Жана старые страхи и отчаяние. Дыхание Жана сбивается, и Кевин опускает руку на его член, обхватывает пальцами у основания и дрочит так же ритмично, как и толкается сзади. Жан напрягается всем телом, сжимается вокруг члена Кевина и сам подаётся вперёд. Затем назад. Насаживается на его член и толкается в кулак. Просящий и требующий, отпустивший заслонки и разбивший преграды. Кевин слышит его обрывистое «родной», «да», «я скоро» и ускоряется сам. Сталкивается бёдрами с ягодицами Жана сильнее, быстрее, жёстче — возможно, даже жёстче, чем нужно, — но Жан довольно стонет, протяжно и громко. И кончает. Кевин граничит где-то между совершенным безумием и здравым смыслом. Но он продолжает держать член Жана в кулаке во время детумесценции и толкаться в его анус с тем же рвением, что и прежде, доводя себя до пика. До полного опустошения и полной эйфории. Эйфории, в которой нет места страхам, апатии, в которой абстрактные монстры из прошлого больше не занимают их кровать и не касаются кожи. Эйфории, в которой губы Жана и губы Кевина встречаются в безумной тяге сказать безмолвное «люблю» и «спасибо».