Day 9, амаурофилия, Эндрю и Нил.

Он слышит своё дыхание. Дрожащий шорох звучит где-то в глубине головы, отдаётся в висках и пульсирует под сомкнутыми веками и надетой поверх чёрной повязкой — нарукавниками самого Нила, которые Эндрю захотел использовать вот так. Это не попытка скрыться от глаз Нила, но что-то во взгляде Эндрю казалось чересчур надломленным, прежде чем Нил перестал видеть окружающее его пространство. Первая мысль — не смогу. Вторая — прикосновения Эндрю забирают на себя всю тревогу и сомнения. Нил прижимается к Эндрю — ближе, вплотную, почти срастается, сливается и просачивается сквозь поры — в полумраке комнаты, ощущая каждый изгиб его тела. Обострёнными чувствами — запах кожи сильнее, чем обычно, обволакивает и манит, прикосновения горячее и требовательнее, выкрученные на максимум от невозможности разглядеть хоть что-то. Он тает под требовательными руками Эндрю, скользящими крепкими надавливаниями на бока, очерчивающими талию. Он слышит прерывистое, брошенное неосторожно дыхание, в темноте и тишине комнаты, вызывающее лишь щекочущие мурашки и возбуждение. Оно течёт по упругим бёдрам, сливается в единый комок в паху. Член желает — нет, требует, — чтобы к нему прикоснулись. Влажный, горячий, почти ноющий. Но Эндрю не касается. Он прижимается грудью к бёдрам Нила, поднимается выше, задевая чувствительный член и яйца. Нил шипит сквозь зубы, не в силах отвлечься от прикосновений, от скулящего возбуждения в теле, от желания грубых, почти безумных толчков толстого члена Эндрю внутри его узкого тела. Нил хочет. Чёрт возьми, он жаждет. Сердце, бешеное, колотится, почти не в силах вместить всё, что он чувствует, — слишком много, когда Эндрю так близко, когда отвечает с той же отдачей, с тем же намерением полностью отделить тело от души, вознестись и расшибиться в лепёшку снова, как сотню раз до этого. И всегда с ним. Руки Нила скользят по спине Эндрю — невесомые поглаживания горячей кожи, натянутой на крепкие мышцы, — запечатлевая на поверхности теплоту, гладкость, каждый дюйм, который только можно удержать. Так близко. Каждым миллиметром. Эндрю дышит рядом, ровно и глубоко, Нил не угадывает в этом ни тревоги, ни сомнений, единственное узнаваемое желание и потребность в чужих — Нила — прикосновениях. Его пальцы находят линии, которые Эндрю не прячет и не скрывает, а просто позволяет им быть исследованными чуткими пальцами Нила, жаждущими прикосновений, собственнических попыток оставить метки ногтями, пробраться так глубоко внутрь, чтобы пропасть там навеки. Нил хочет срастись с Эндрю. Хочет позволить ему войти и запечатать его глубоко в своём теле, чтобы это ощущение между ними никогда не пропадало. Чтобы даже в такие дни, когда Эндрю с трудом сдерживает себя от попыток отстраниться, исчезнуть в тёмном углу комнаты, Нил всё равно был рядом. Всегда был рядом. И это знание — что Эндрю позволяет себя трогать, что он отдаёт себя Нилу хоть на мгновение, доверяет — вызывает в Ниле жар, почти болезненный. Он чувствует давление ладоней Эндрю, ощущает тепло бёдер, контуры мускулов, каждое движение откликается в его собственном теле. Трение, дыхание, соприкосновение кожи с кожей — все эти детали становятся для Нила смыслом, основой ощущения близости, которой он жаждет больше, чем чего-либо. — Тебе нравится? — шепчет он, едва осмеливаясь, потому что боится нарушить устоявшееся между ними хрупкое ощущение комфорта и доверия, потому что тишина комнаты всецело срослась с их ощущением желания и потребности, потому что слышать и чувствовать дыхание Эндрю на коже гораздо важнее, чем говорить. Эндрю кидает лёгкий, едва различимый знак согласия где-то на уровне лба Нила, и этого оказывается достаточно. Нил зажмуривается — хоть это и не требуется, — вдыхает запах Эндрю — смесь пота, чистоты, чего-то такого настоящего и родного, что нельзя повторить. И вдруг ясно осознаёт: его тело знает Эндрю лучше, чем разум. Его пальцы, губы, дыхание — они учат его тому, что значит быть рядом и полностью доверять кому-то. Он скользит губами по коже Эндрю — не понимает, куда дотягивается, — ощущает мягкость кожи и напряжение мышц, слушает стон, нервно дрожащий у его уха, и этот стон становится для него подтверждением того, что они двое — здесь и сейчас — единственные, кто имеет право на это прикосновение. — Коснись меня, — просит Нил. И ладонь Эндрю скатывается с живота Нила на его член. Пальцы обхватывают основание, делают неторопливое движение вверх-вниз, прежде чем отстраниться. Нил слышит щелчок крышки лубриканта, а через мгновение чувствует новое прикосновение к члену, скользящее, прохладное. Эндрю размазывает смазку по члену, делая круговое движение вокруг головки, и Нил реагирует шумным шипением сквозь зубы на это чувствительное надавливание. Он не знает, куда Эндрю прикоснётся, не знает, есть ли на его губах тот привычный самодовольный изгиб, когда каждое его движение взрывает в теле Нила очередную волну наслаждения. Но Нил воображает нахальную улыбку Эндрю — в темноте под веками лицо Миньярда появляется так красочно и чётко, что Нил почти стонет. Он — открытая книга, обнажён снаружи и внутри, позволяет Эндрю осматривать собственное тело, каждый миллиметр исполосованной шрамами кожи. Потому что это Эндрю. Его ладонь сжимает член Нила крепкой хваткой, а губы прижимаются к торчащему соску — импульс удовольствия течёт по плечам и животу, щекочущим покалывание прокатывается по бёдрам. Нил дрожит и тихо стонет — скорее шумно дышит, чем на самом деле издаёт хоть один реальный звук. Нил знает, как ощущается Эндрю, когда он внутри — от распирающего ощущения кружится голова и сводит бёдра. Это невероятное сближение, и Нил жаждет почувствовать это снова, утонуть в ощущениях наполненности и жара. — Ну же, Эндрю, — шепчет он снова. Пытается наощупь найти кожу Эндрю и хватается за подставленную руку с растопыренными пальцами. Эндрю сжимает его ладонь и оставляет тёплый — слишком нежный для ситуации, в которой они оба обнажённые на кровати — поцелуй на костяшках. Он подхватывает одно бедро Нила, сгибает в колене и отводит в сторону, со вторым Нил справляется самостоятельно, и укладывается сверху, прижимаясь своим членом к чужому. Кожа к коже. И Нил стонет от взрыва — Эндрю ощущается везде, целиком и полностью, горячая кожа к горячей коже, губы к губам, живот к животу. Он скользит плавными покачиваниями вверх-вниз, отвлекая от скользких пальцев, сжимающих ягодицу Нила. — Я трахну тебя, — тихо говорит Эндрю, оставляя кусачие поцелуи на раскрасневшейся щеке. Дышит тяжело и горячо в чужую кожу. — Трахни меня, — вторит Нил. — Я хочу. Эндрю чуть отстраняется, смещается в сторону, прижимаясь бедром к члену Нила, и заводит руку ему между ног. На мгновение касается поджатых яиц пальцами и перекатывает их в ладони, прежде чем нырнуть в жаркое межъягодичье. И следующие несколько минут Нил тает под жаркие, надавливающие, массирующие, растягивающие движения жилистых пальцев. Ему хорошо. Ему пиздец как хорошо. Потому что Эндрю не скупится на ласки. Он не жадничает, а, наоборот, показывает Нилу всю гамму удовольствия, на какую способен. Чередует растяжку с массирующими надавливаниями на простату, едва-едва покачивает бёдрами, потираясь собственным членом о ляжку Нила, чередует поцелуи и укусы на горящей шее. Нил трескается от макушки до паха и от паха до макушки, распадается на части и кусочки, что не собрать и не вернуть назад, и сгорает от удовольствия в руках своего мужчины. — Попробуем? — почти мурлычет Эндрю совсем близко к мочке уха, прихватывает её губами, затем зубами, и отстраняется, когда получает протяжный стон и довольный кивок в подтверждение. Нил чувствует, что возбуждение накатывает сильнее, сжимает пальцы в кулак, пытаясь удержать себя. Но удерживать невозможно — и он не хочет. Эндрю проникает в него миллиметр за миллиметром, раздвигая тугие, податливые стенки, и тихо стонет в кожу Нила. Нил достигает какой-то наивысшей точки наслаждения, когда под веками уже не чернота, а мириады крошечных наночастиц, проносящихся мимо быстрее, чем скорость света и взрывающихся ярче, чем вспышка сверхновой. У Нила шум в ушах и покалывание в конечностях. И Эндрю прижимается ещё ближе, входя до основания, до горячего соприкосновения бёдер, заполняя целиком и без остатка. Он замирает на мгновение, чтобы поцеловать Нила, ворваться языком в горячую полость чужого рта и собрать, словно осенний урожай с деревьев, стоны Нила. Нил обхватывает его шею руками и наконец сам подаётся вперёд. Эндрю перехватывает его бёдра, забрасывает щиколотки Нила за спину и делает первый толчок. Нил распадается окончательно. Каждый толчок, каждое движение Эндрю — это откровение, новый уровень близости, который одновременно пугает и манит. Он проводит ладонью по спине Эндрю, ощущая напряжение мышц, каждое сокращение откликается у него в груди. Дыхание становится прерывистым, губы дрожат, а каждый стон Эндрю проникает глубоко внутрь, заставляя Нила терять границы между собой и ним. — Сильнее, — выдыхает Нил сквозь губы, ощущая, как тело Эндрю откликается, дрожит, словно соглашается с каждым его словом. Он перехватывает тело Нила под лопатками, прижимая так близко к своему, что не вдохнуть, и ускоряется. Ударяется бёдрами о ягодицы Нила, и влажный звук соприкосновения кожи искрится в сознании Нила взрывами фейерверков у него над головой. Он стонет, податливо подмахивая бёдрами, насаживается сильнее и быстрее, и позволяет Эндрю брать из него всё, что ему хочется. И когда волны накатывают на них, Нил ощущает не только физическое удовольствие, но и болезненную сладость привязанности, желание, которое переполняет его, делая невозможным оторваться от Эндрю даже на мгновение. Каждое движение, каждый стон, каждое дыхание становится языком, которым они разговаривают без слов. Тело — их язык и центр Вселенной. И сейчас этот центр сжимается до размера молекулы где-то между бёдер Нила и Эндрю, накапливает в себе всю энергию, что они собрали через трения, поцелуи и касания, прежде чем взорваться невероятной вспышкой наслаждения, окрасившей их и комнату вокруг во все оттенки белоснежного. Эндрю срывает повязку с глаз Нила и врывается в его рот языком в каком-то маниакальном порыве желания быть ближе всеми частями тела. Нилу кажется, что Эндрю пытается забрать всю дрожь из него, высосать через поцелуй всё остаточное, что не вышло через оргазм или заглушить собственные стоны. Нил тонет в этом и позволяет Эндрю утонуть вместе с ним. Когда волны отступают, он остаётся рядом, вжимаясь в плечо Эндрю, ощущая ритм его сердца под рукой. Каждое прикосновение, каждый стон, каждый взгляд — это не просто секс. Это признание, связь, которую Нил не может и не хочет разрушать.