Day 17, секс в воде, Жан и Джереми.

«Это стереотип», — всплывает в голове голосом Джереми после очередного просмотренного фильма о калифорнийских сёрферах, и Жан саркастично фыркает, разглядывая Джереми, феерично покоряющего небольшие волны в десяти-пятнадцати метрах от берега. «Не все калифорнийцы умеют стоять на доске», — снова говорит Джереми в голове Жана и, как по заказу, летит лицом вперёд в лазурно-голубую воду. Доска подскакивает от этого движения, на секунду скрывается под волнами и одиноко выскакивает на поверхность. Жан позволяет себе короткую улыбку. Джереми действительно не профессионал, но он умеет стоять на доске и даже пытается покорять волны. Жан бы сказал, что его природные способности к этому должны быть попросту благодарны упорным тренировкам по экси, на которых они все в том числе отрабатывают динамику и равновесие. Джереми появляется из-под воды несколько секунд спустя и, подхватив доску, запрыгивает на неё сверху, устраиваясь на животе. Даже с этого расстояния Жан видит, что он улыбается — по-детски счастливый свободному времени и возможностью просто отдохнуть. Он гребёт к берегу и за пару метров до крайней линии воды переходит на шаг, зажав доску подмышкой. Жан наблюдает за ним со своего места на шезлонге. Закатное солнце уже не обжигает, а лишь приятно греет, разбрасывая оранжево-малиновые всполохи цвета на всех поверхностях и на коже Жана. — Скучаешь? — Джереми врывается в устоявшееся спокойствие Жана громким голосом и хрустом сухого песка под влажными ступнями. — Наблюдение за тобой сложно назвать скукой, — прыскает Жан, имея в виду забавные потуги Джереми в становлении сёрфером, однако Нокс улыбается довольно и принимается снимать с себя гидрокостюм. Жан безропотно наблюдает за тем, как Джереми выпутывается сначала из верхней части комбинезона, оголяя подтянутый загорелый торс, на фоне закатного неба отливающий чистым золотом, а затем снимает и нижнюю часть, оставаясь в крошечных чёрных трусах, от резинки которых вверх к пупку поднимается тонкая дорожка тёмных волос. Это красиво, и Жан конечно же это признаёт. Он давно не прячет от Джереми своих истинных чувств и считает, что честность в этом стала для них обоих самым ценным приобретением. — Схожу смыть песок и можем ехать домой, — Жан кивает, потерявшийся в вязком тумане собственных мыслей, и провожает Джереми взглядом, полным обожания и восхищения. Вместо пляжного душа Джереми направляется к океану и переходит на бег за пару метров до воды, с наслаждением ныряя в подступающую навстречу волну. Жан поднимается. Это какой-то необъяснимый порыв, полностью стирающий здравый смысл и заменяющий мысли на примитивные желания. Он стаскивает футболку, бросает её на шезлонг и двигается в сторону воды в одних шортах. Джереми замечает его приближение, когда Жан уже по колено в воде. Он замирает на одном месте и безмолвно наблюдает за происходящим. Вода тёплая, но освежающая, особенно для разгорячённой кожи Жана, и он чувствует, как мурашки бегут по бёдрам, вдоль позвоночника и сводят щёки, пока он не оказывается рядом с Джереми, скрываясь по пояс. — Привет, — глупо выдыхает Нокс. Кажется, он уже понимает, почему Жан здесь, потому что и сам просто смотрит ему в глаза без стеснения и стыда, мягко растянув губы в улыбке. Красивый. Совершенно, невероятно, болезненно красивый, и Жан позволяет себе протянуть руку вперёд, чтобы прикоснуться к щеке Джереми подушечками пальцев, унять отчаянный порыв почувствовать его, ощутить тепло кожи и насытиться его присутствием. — Ты в порядке? — спрашивает Джереми. Конечно Жан в порядке. Он в порядке всегда, когда Джереми рядом, а когда прикасается в ответ — тем более. Он скользит ладошкой по предплечью Жана, поднимается вверх, к плечу, оставляет влажный след на коже, прежде чем перехватить руку Жана, прижатую к его щеке, и повернуть голову, оставить почти обжигающий поцелуй на внутренней стороне ладони. Мурашчатые жители на равнине кожи Жана устраивают бунт, мгновенно реагируя на прикосновение. — Поцелуй меня, — просит Жан, и Джереми с мягкой улыбкой и искрящимся взглядом прижимается к его губам своими. Джереми пахнет водой, солнцем и чем-то сладким, как сахарная кукуруза, которую продают на побережье днём, как цветочные венки для волос, которые плетут Кэт и Лайла, как лимонады из киосков на набережной, как солнцезащитный крем для лица, как увлажняющий спрей для кудрей. Он пахнет чем-то родным и давно знакомым, и Жан ныряет в этот аромат с головой, придвигаясь ближе, прижимаясь вплотную, чтобы ни миллиметра между их телами. Руки Джереми ложатся на плечи Жана, устраиваются на те же места, что и всегда, доверительно и жадно, пальцы сжимают кожу. Волны мягко ударяются о поясницу Джереми, и они покачиваются, как два буйка, прибитые друг к другу, вжимаясь друг в друга с жадностью и нетерпением. Джереми всегда целуется так, что конечности немеют. Со всей отдачей и безоговорочной уверенностью в удовольствии, с единственной целью — достать из тела Жана всё скопившееся где-то в темноте желание, которому нужен выход. И Жан пытается поспевать за ним, соответствовать тому уровню отдачи, который демонстрирует Джереми. Поцелуи — не экси, это не соревнование, но Жан всё равно пытается стать лучше и постоянно хочет соответствовать тому уровню, которого уже достиг кто-то другой. Это неизлечимый диагноз, который уже не просто в мыслях, он в теле, в мозгу, захватил его сознание целиком и полностью. Они целуются, пока Джереми не отстраняется. Всё с той же мягкой улыбкой золотистого ретривера, только смазанной чужими губами и озабоченной желанием большего. Его ладони на плечах Жана подрагивают, нетерпеливо и ощутимо давят на впадинки между мышцами, щекочут ключицы. И Жан, не желая избавляться от них, сам кладёт ладони на талию Джереми. Кожа оказывается прохладной после целого часа в воде, и Жан ведёт ладонями ниже, погружая их под воду, чтобы согреть её. Губы Джереми дрожат в улыбке, совершенно довольной и нежной. — Жан, — выдыхает он тихонько. Зов, похожий на «пожалуйста», на отчаянное «ну же», на бесконечное желание и отождествление их единства с чем-то неподвластным каким-либо наукам и осознаниям, просто факт существования их в едином метафизическом бытие. Жан льнёт ещё ближе, касается коленями ног Джереми, бёдрами — бёдер, ладонями — ягодиц. В тихом вздохе Джереми растворяется и расплывается всё таинство происходящего, затягивая и заманивая, глубже и сильнее. Они соединяются губами в очередном желании прикосновений, и язык Джереми раздвигает не только губы Жана, но и границы его восприятия всего сущего — наслаждение, реальность, чувства, абстрактное и конкретное. Эту теплоту внутри, горячее бурление магматической субстанции, ещё больше и ещё глубже, Жан ощущает как нечто столь привычное и прекрасное, чему давно дал простое и понятное название — любовь. Он вторгается в рот Джереми своим языком, сплетается с чужим под вибрирующий стон в горле, низкий и тихий, и забирается пальцами под ткань трусов. Ягодицы мягкие и упругие под пальцами, и Жан сжимает их с наслаждением и примитивным желанием. И Джереми без стеснения приподнимается, скользнув бёдрами по бёдрам Жана. Его член напрягается и от трения между ними Жана ведёт и кружит. Ладонь Джереми спускается ниже, дразняще медленно движется вдоль груди и живота, пальцы подцепляют резинку шортов, чтобы проникнуть внутрь. Он не разменивается на бесполезные заигрывания — они, чёрт возьми, на открытом пляже, — а просто обхватывает член Жана пальцами, взвешивая в ладони. Пальцы Моро ныряют в ложбинку между ягодицами Джереми, без какой-либо цели, просто прощупывают границы и наслаждаются мягкостью кожи и реакциями Нокса. Он податлив — ластится, словно котёнок, прижимается грудью ещё ближе, сильнее, почти до блеска под закрытыми веками, сжимает так восхитительно пальцы на члене Жана. Губы немеют, но отстраниться — непреодолимая черта, к которой они не хотят приближаться, а просто танцуют вдоль границы, наслаждаясь мгновением наедине, без прицелов любопытных глаз, желающих то ли оторвать их друг от друга, то ли разорвать обоих на части. — Джер, — выдыхает Жан, когда пальцы Джереми безвольно скользят по головке, задевая уздечку, и Жан рассыпается на крошечные искрящиеся частички в черноте ночного неба за сомкнутыми веками. — Жан, — дразнит Нокс в ответ. — Джер. — Жан. Они целуются где-то на той извилистой грани между отчаянием и безотчаянием, цепляются за периферию чувств, тяжёлым ватным маревом повисшим вокруг, хватаются за остатки здравого смысла. Пока Жан не подхватывает Джереми под ягодицы, заставляя его выпустить руку из его трусов, чтобы усадить себе на бёдра. Джереми встречает это стоном одобрения, обвивает шею Жана предплечьями и утыкается носом во вспотевшую шею. — Порядок? — гудит Жан. Джереми бессвязно угукает ему в плечо, беззастенчиво присасываясь губами к горячей коже. Их члены так близко друг к другу, прижаты во всю силу рук Жана, крепко сжимающих ягодицы Джереми. В воде он почти ничего не весит и двигаться оказывается крайне просто. Он сам подаётся вперёд, чуть приподнимается и следом опускается ниже, сладостной пыткой стимулируя возбужденные члены. Жан хочет снять с себя шорты и освободить Джереми от белья, чтобы ни сантиметра преграды между ними, но они всё ещё в океане, на общем пляже, поэтому он сдерживает порыв и просто сдвигает трусы Жана к центру, оголяя ягодицы. Джереми встречает внезапное прикосновение пальцев к сжатым кольцевым мышцам гулким стоном. Зубы оставляют невидимый, но ощутимый след на сгибе между плечом и шеей. Жан не проникает внутрь. Он просто потирается подушечками пальцев вокруг сфинктера, не преследуя ни одну из примитивных мыслей. Сладостного трения между ними достаточно для того, чтобы они оба по-настоящему сошли с ума. Громкие стоны в итоге тонут между напряжённых, онемевших губ, пока Жан, а за ним и Джереми подходят к самому пику, разваливаясь на части в руках друг друга. С громким «Жан» и глухим «Джер» доходят до блаженного расслабления, до горячих всполохов под кожей и между органами и внезапных, необъяснимых слёз. — Что случилось? — жаркий шёпот тяжёлого дыхания рот в рот, под остаточной дрожью сокращающихся мышц, гулко свистящего дыхания и вздымающейся груди. — Всё хорошо, — выдыхает Жан. Ему сложно объяснить, он не сможет подобрать слов к тому, что ощущает, когда Джереми так доверительно прижимается, когда спрашивает, всё ли нормально, когда заботится и позволяет чувствовать. — Уверен? — Абсолютно.