Ледяная сказка.

      Через день Фредерик вновь пришёл на то же самое место в надежде увидеть Коулдину хоть издали в том случае, если она не захочет с ним говорить и даже смотреть на него. Внезапно его взору предстала картина, которую он вовсе не ожидал увидеть: Коулдина быстрым шагом направлялась в пещеру, а следом за ней шёл Стивен Стоун, такой же двадцатилетний мужчина, как и сам Фредерик. Семья Стоун жила по соседству с семьёй Флейм и периодически обращалась к ней за дровами, овечьей шерстью, запасами зерна и прочими материальными благами, необходимыми для выживания в холодное время года. При этом между Стивеном и Фредом ещё с детства существовала взаимная неприязнь.       Теперь же, при наблюдении данной сцены, крайнее недоумение овладело Фредериком — в особенности после того, как он услышал следующие возгласы Стивена:       — Постой, Коулди! Прошу, услышь меня! Я знаю: ты не такая, как они. В тебе заложены ростки добродетели, однако они не могут прорасти из-за покрывающего их снега, из-за нависшей над ними тьмы…       «Что это значит? Откуда он знает Коулди? Почему называет её по имени, ещё и в такой форме? Что этому одержимому нужно от неё?» — эти вопросы беспокоили Фредерика так, словно Коулдина принадлежала ему, словно она была его женой или невестой. Но это ведь отнюдь не так! Скорее всего, она его даже не любит сейчас и не полюбит никогда… И всё же ей в данный момент определённо может понадобиться защита, ведь мало ли, что на уме у этого.       Фредерик последовал за Коулдиной и Стивеном в пещеру. Дойдя до тупиковой стены, Коулдина заставила её исчезнуть своим прикосновением к ней, тем самым открыв портал между мирами. Не успела она сделать и трёх шагов по блестящему прозрачно-голубому полу ледяной пещеры, как Стивен тотчас же молниеносно ворвался туда, при этом даже не поскользнувшись. Следом за ним в ледяной коридор медленно вошёл Фредерик.       В этой части пещеры всё казалось зеркальным: и на стенах, и на потолке, и на полу можно было увидеть множество собственных отражений. Несмотря на отсутствие солнца, всё вокруг мерцало и искрилось радужными огнями, будто бриллианты в золотых кольцах. Подобного места, столь же потрясающего и волшебного, Фредерик не видел даже в самых сладких грёзах. Однако выйдя из пещеры, он оказался в Измерении Вечных Снегов, которое было в сотню раз поразительнее и прекраснее. Посреди бескрайней белоснежной равнины стояло множество елей всевозможных видов. Как и многие англичане той эпохи, Фредерик никогда прежде не сталкивался с этими удивительными деревьями: ведь тогда они ещё не были неотъемлемой частью Рождества, не воспевались как символ постоянства и не выращивались на плантациях в огромных количествах. Однако дочерям Зимы эти хвойные деревья были хорошо известны, поскольку они испокон веков прорастали в русской лесотундре, где сама Зима бывала неоднократно. Изучив свойства елей и поняв, что они лучше других деревьев приспособлены к морозу, сперва русские, а затем и все остальные дочери Зимы стали выращивать их в своих мирах. Посреди вечнозелёного леса, окутанного снегом, произрастало также одно вишнёвое дерево с заледенелыми ягодами вишни на ветвях. Как этой зимней вишне удавалось выживать, да ещё и давать плоды, было уму непостижимо — впоследствии известно стало лишь то, что о ней заботилась Коулдина, которой и пришла в голову безумная идея посадить вишню посреди вечного снега. Среди сугробов блуждали белые медведи, которых Фредерик прежде никогда не встречал, хоть и был наслышан о них от деревенских сплетников, и северные олени, не похожие на привычных для него благородных оленей, населяющих английские леса. В воздухе кружили белые совы, а на ёлках гнездились красногрудые снегири. По заметённым тропинкам неспешно прогуливались снеговики в коричневых шляпках, а озорные снежинки — маленькие девочки в белоснежных кружевных платьях — бегали повсюду, прятались за ёлками, водили хороводы или просто сидели на снегу, играя с льдинками всевозможных форм. Здесь также присутствовали 7 из 18-ти дочерей Зимы. Двое из них присматривали за девочками-снежинками, третья кормила северных оленей, четвёртая — сов и снегирей, а Аврора и Лендия — самые близкие подруги только что вошедшей Коулдины — своими волшебными силами поддерживали снегопад, который в Измерении Вечных Снегов должен был идти постоянно, а также регулировали его скорость и ритм. Тёмно-синее небо было озарено периодически сменяющими друг друга зелёными и малиновыми огнями полярного сияния. А где-то вдали возвышался ледяной купол замка, служившего домом для дочерей Зимы, увенчанный снежинкой из рода пластинок в форме цветка. Несмотря на то, что этот замок был прозрачнее любого стекла, его стены каким-то образом скрывали всё, что происходит внутри, для тех, кто осматривал здание снаружи. Точно так же и находящиеся в замке не могли видеть того, что творится за его пределами.       — Опять сюда явился… — устало, с лёгкой досадой проговорила Лендия, девушка с тёмно-синими волосами в серебристо-голубом платье, заметив Стивена. — Какая польза от этой стены в середине портала, если люди всё равно находят сюда дорогу? Что тебе опять нужно в нашем измерении? Когда ты уже оставишь нас в покое?       — Тебе-то что за дело, ведьма? — грубо отозвался Стивен. — Я не за тобой пришёл, а за Коулди. И я никуда не уйду без неё! Услышь, Коулди! Я никуда не уйду, пока не выведу тебя из этой темноты! Если понадобится, я растоплю здесь все снега, перебью всех этих хищных зверей, разрушу эту ледяную тюрьму, которую вы называете замком, лишь бы ты наконец увидела свет солнца!       — Я каждую весну вижу это солнце, о котором ты всё разглагольствуешь, — возразила Коулдина. — Его великолепие и красота бесспорны, однако я уже успела устать от его яркого света и жары, которую оно производит. Оставь меня в покое в моём тёмном холодном мире.       — В начале людям, выросшим в темноте, всегда трудно выносить дневной свет. Но постепенно ты привыкнешь. Один путник, однажды остановившийся у нас в доме, поведал мне о некоем древнегреческом философе. Он советовал людям, вышедшим из своей мрачной пещеры и наконец увидевшим мир таким, каков он есть, первоначально смотреть на отражение солнца и других реальных предметов в воде, чтобы постепенно привыкать к их облику. Я говорю всё это, потому что вижу мерцающую внутри тебя искру. Однако этот мир, в котором ты заперлась, сделает всё возможное для того, чтобы погасить её. Ты не такая, как все эти ведьмы — в тебе от природы заложено человеколюбие и сострадание ко всему живому. Но твоё окружение заставляет тебя губить людей и животных. При этом ты даже не хочешь осознать, что в конце концов этот мир погубит и тебя.       — Жительницы этого мира вовсе не ведьмы, — вмешался снеговик по имени Сэм. — В них есть и доброта, и сострадание. Они заботятся о медведях и оленях, о совах и снегирях, о снежинках, населяющих Измерение Вечных Снегов… В конце концов они спасают и таких, как я, оживляя их с первыми лучами весеннего солнца и приводя их сюда до тех пор, пока они не растаяли там, в мире людей.       — А какой в этом прок?! — воскликнул Стивен. — Вы просто бесполезные, бездушные комки снега! От вас было бы больше пользы, если бы вы превратились в воду и насытили землю!       — А от тебя было бы больше пользы, если бы ты стоял здесь в качестве ледяной скульптуры — тогда бы ты хоть наше измерение украшал! — заметила Лендия, которая уж было совсем вышла из себя. Она даже попыталась прикоснуться к Стивену, чтобы заморозить его, однако Коулдина её остановила.       В этот момент из-за ствола вишнёвого дерева вышел Фредерик, который больше не мог молча наблюдать за происходящим.       — Представь, что на Земле больше не наступает ночь, — обратился он к Стивену. — Представь, что цветы больше не закрывают свои бутоны на закате; что ни птицы, ни звери, ни люди больше не ложатся спать. Сколько бы они все прожили без сна? Сколько бы ты сам прожил без сна? Известно множество случаев, когда заключённые, подвергавшиеся бесконечным пыткам в тюрьмах и лишённые возможности спать, умирали от бессонницы в течение нескольких дней. То же самое было бы и с природой без зимы. Если бы деревья бодрствовали в течение года, без устали производя листья, если бы животные не погружались в сон на 3 месяца, на сколько лет сократилась бы их жизнь? Если бы земля не отдыхала от трав и цветов, от бесконечного движения по ней всего живого…       — Замолчи, Фред, — резко прервал его Стивен. — И перестань уже везде следовать за мной, иначе пожалеешь, что на свет родился.       В эту секунду Аврора, уставшая слушать эти бесконечные, ни к чему не приводящие споры, приказала одному из белых медведей прогнать отсюда незваного гостя. Медведь тут же подбежал к Стивену и зарычал ему на ухо, после чего тот бросился бежать обратно в мир людей по ледяному коридору пещеры. Тем временем сама Аврора вызвала вихрь, чтобы с его помощью стремительно, словно вьюга, донестись до разделительной стены и открыть портал Стивену на выход.       Между тем Коулдина обратилась к Фредерику:       — Благодарю вас за ваше заступничество, однако я бы не советовала вам столь опрометчиво бросаться в измерения, подобные нашему. Некоторые из людей, однажды вошедших сюда случайно или же из любопытства, так и не вернулись обратно — прежде чем мы успели их заметить, их погубил мороз, или же они навеки превратились в ледяные статуи.       — Ваш мир столь прекрасен, что остаться в нём навеки было бы не таким уж страшным бедствием, — ответил Фредерик. — Однако, если вы этого желаете, я впредь не стану беспокоить вас — если вы мне здесь не рады, я сейчас же покину это измерение и больше не вернусь.       — Можете оставаться здесь сколько угодно и приходить когда вам захочется, — ответила Коулдина столь безразлично, словно ей не было никакого дела до присутствия Фредерика в Измерении Вечных Снегов. — Вы мне нисколько не мешаете своим пребыванием здесь. Однако помните, что красота нашего мира обманчива: если за созерцанием наших чудес вы забудете о времени и задержитесь здесь надолго, вы можете замёрзнуть насмерть.       — Так значит, вы беспокоитесь обо мне?       — Я беспокоюсь о честном имени дочерей Зимы, о том, чтобы люди из вашей деревни в случае чего не винили меня и моих сестёр в вашем исчезновении.       После этого Фредерик провёл в Измерении Вечных Снегов ещё 2 часа. Первоначально он просто бродил по заснеженным тропинкам, любуясь видами. Затем его окружили любопытные снежинки, которым было интересно узнать побольше о мире людей, об осени, весне и лете. Наконец сам Фредерик начал задавать вопросы снеговикам и дочерям Зимы, в частности Коулдине, о всех этих морозоустойчивых растениях и животных, которых он прежде никогда не встречал. Сама же Коулдина ни о чём его не спрашивала, поскольку за все те короткие промежутки длиною в 2-3 месяца, что ей каждый год приходилось проводить в мире людей, она успела узнать об этом мире гораздо больше, чем было известно его обитателям. После экскурсии по своему измерению Коулдина лично открыла портал, чтобы позволить Фредерику вернуться домой.

***

      Вечером того же дня (хотя, впрочем, вечер в это время наступил в мире людей, а в Измерении Вечных Снегов продолжалась всё та же вечная полярная ночь) Коулдина, Аврора и Лендия вместе сидели в одной из комнат ледяного замка, пили холодный чай со сладостями из зимней вишни и разговаривали обо всём на свете.       — Завтра нужно будет в Уэльс наведаться, — произнесла Аврора. — Я слышала, что в графстве Гламорган опять два дня подряд шёл дождь, вследствие чего около половины снега растаяло. Вы со мной, сёстры?       — Да, а ещё Кэндис и Джинджер нужно будет сказать: я думаю, что они будут рады возможности встретиться со своими подругами Кэролайн и Софи, — ответила Лендия.       — А ещё нужно будет предупредить остальных девочек, — добавила Коулдина. — И попросить их, чтобы в наше отсутствие они позаботились о моей зимней вишне; и чтобы они периодически наведывались в деревню и следили за тем, чтобы местные хулиганы вроде Джорджа и Билла не трогали чужих снеговиков; а ещё чтобы они вовремя выпускали Фредерика из нашего измерения в том случае, если он будет сюда приходить…       — Кстати говоря, этот Фредерик хоть и крестьянского происхождения, а всё же о рыцарском кодексе чести, видимо, знает больше иных так называемых «благородных рыцарей», — иронично заметила Лендия. — Сначала руку тебе подавал на реке, теперь вступился за тебя перед этим чудовищем Стивеном…       — Ты права — из него бы действительно вышел неплохой рыцарь, — согласилась Коулдина. — Вот только из меня прекрасной дамы не выйдет. Я не стану второй Элейн!       Из всех дочерей Зимы эта самая Элейн была единственной девушкой, которая обрела свою вторую половинку и счастье в браке, однако это стоило ей значительных жертв. Влюбившись в одного из англосаксонских королей периода Гептархии, она добровольно бросилась в костёр, разожжённый с помощью волшебного кремня, созданного злой ведьмой, пришедшей из пустыни. Оказавшись в огне из такого костра, она не сгорела, но лишилась своих волшебных сил и стала обычным человеком. После этого она вышла замуж за короля и родила ему четырёх дочерей, однако при рождении младшей из них она неожиданно скончалась. Старшая же её дочь впоследствии получила от неё в наследство некоторые слабо выраженные магические способности: она могла преспокойно ходить под снежным вихрем в тонком шёлковом платье и не замерзать, а также усыплять людей своим дивным голосом. Впоследствии и она, и её сёстры получили от представителей рода фейри другие, более сильные волшебные дары. В настоящее время все они жили в волшебном измерении за водопадом, протекающим в одном из лесов в окрестностях Лондона.

***

      Когда Коулдина наконец осталась одна, она предалась размышлениям, которые начались с холодных, трезвых рассуждений, а затем незаметно для неё самой перетекли в жуткие, невыносимые, удручающие душевные терзания. На протяжении своей бесконечной жизни Коулдина не раз испытывала чувство восхищения и одновременно лёгкой, светлой зависти при виде пары возлюбленных. Ничто на свете не казалось ей милее той нежности, с которой влюблённые смотрят друг другу в глаза, разговаривают друг с другом, прикасаются друг к другу, а невозможность этой нежности в её жизни всегда вызывало у неё чувство грусти. В Измерении Вечных Снегов не было ни одного мужчины, за исключением снеговиков — которые, впрочем, были гораздо удачливее дочерей Зимы, поскольку могли вступать в отношения со снеговиками женского пола. В детстве Коулди нередко спрашивала у Зимы, почему она не создаёт мальчиков, на что та отвечала, что её возможности значительно ограничены по сравнению со всемогуществом Бога, и потому она может производить на свет лишь себе подобных. С годами потребность Коулдины в мужском обществе становилась всё сильнее, недостаток общения и дружбы с мужчинами вызывал у неё всё более сильное чувство одиночества. И всё же она не могла назвать себя абсолютно одинокой: ведь у неё были её милые сёстры, Аврора и Лендия, с которыми она могла обсудить всё что угодно, которым можно было доверить самые сокровенные тайны; у неё было множество друзей среди спасённых ею снеговиков, в особенности Сэм, Джим и Чарли; у неё были девочки-снежинки, к которым она относилась как к родным дочерям, в частности Поли, Лизи и Сара; кроме того, у неё было двое питомцев, северный олень и полярная сова; наконец, у неё была Зима, её дорогая матушка, которую она с сёстрами часто навещала в России или на Северном Полюсе и которая сама не раз навещала её в Англии. Среди мужчин же не было никого, к кому Коулдина испытывала какие бы то ни было чувства, и потому некому было заставлять её сердце разлетаться на осколки. Но теперь, когда в её жизнь неожиданно ворвался Фредерик Флейм, всё изменилось.       Как только Коулдина в первый раз взглянула на Фредерика, она сразу же нашла его внешность довольно привлекательной. Однако в тот миг она и представить себе не могла, насколько его взгляды и убеждения далеки от мировоззрения большинства людей, и уж тем более насколько они близки к её собственным взглядам. Поначалу, услышав его восторженные хвалебные речи о сделанных её руками снежинках, о её безграничной доброте, а также о зимнем периоде в целом, Коулдина испытывала чувство смущения и некоторые сомнения относительно его искренности. Ведь она не привыкла получать от людей не только похвалу, но и даже признание её заслуг и простую благодарность, и потому не могла воспринимать подобные вещи без удивления и подозрений. Но затем, увидев с его стороны попытки проявить заботу о ней, стремление защитить её, она осознала всю глубину его трепетной, столь быстро зародившейся любви к ней. А услышав его речь относительно необходимости зимы для всего живого, она узнала в нём родственную душу. Более того, Коулдина ловила себя на мысли, что за эти 3 встречи она каким-то необъяснимым образом умудрилась привязаться к Фредерику. Возможно, это была даже та самая любовь, которой её душа одновременно желала и боялась. К тому же, как Фредерик справедливо заметил, она действительно начала беспокоиться о нём, причём гораздо сильнее, чем когда-либо беспокоилась о голодающих зверях и птицах, о тающих снеговиках или даже о людях, забредших в Измерение Вечных Снегов и оставшихся здесь навсегда в качестве ледяных статуй. От одной мысли о том, какой опасности он подвергается, когда приходит сюда или когда ищет общения с ней в своём мире, её сердце начинало колотиться о грудную стенку, словно рыба о ледяную поверхность реки…       Несмотря на это, Коулдина по-прежнему категорически отвергала мысль о возможности пожертвовать своей магической силой ради того, чтобы быть вместе с ним. Она пыталась оправдать это чувством долга перед миром, перед природой, перед своей создательницей Зимой, а также перед своими сёстрами, снеговиками, снежинками и другими обитателями Измерения Вечных Снегов, которое ей в случае потери волшебных сил непременно придётся покинуть… Истинная же причина, которую сама Коулдина порой считала эгоистичной, заключалась в её безграничной любви не только к её прекрасному измерению и его жителям, но и к самой силе, заключавшейся в ней. Всякий раз, когда Коулдина осыпала землю медленным, тихим снегопадом или стремительной, мощной метелью, танцевала на воде, покрывая льдом её поверхность, вызывала мороз, серебрила инеем ветви деревьев или окрашивала тёмное зимнее небо огнями полярного сияния, она чувствовала ни с чем не сравнимое эстетическое удовольствие, гармонию с окружающим миром и с природой. Это чувство было гораздо глубже и сильнее, чем простая мимолётная радость — это было самое подлинное счастье. Лишиться всего этого, да к тому же ещё покинуть свой дом, свой сказочный ледяной замок, своё родное измерение и всех дорогих ей созданий было для неё просто немыслимо…       «Почему он не волшебник, не бессмертный, как я? Почему он не обладает той же магией, что и я?!» — спрашивала себя Коулдина. — «Ведь он обладает всеми чертами, которые я желала бы видеть в своём избраннике, кроме одной, самой главной… Почему все эти феи, русалки и волшебницы из мира за водопадом могут наделять магией кого захотят, а мы, дочери Зимы, не способны на это?! Почему мы даже управлять своими силами до конца не можем, как, скажем, те же феи снега и льда?! К кому бы мы ни прикоснулись, кто бы ни прикоснулся к нам, тот сразу же становится ледяной статуей. А даже если бы и не становился, ведь он всё равно однажды умрёт, как все люди. А я не хотела бы этого, даже если бы и сама была смертной, как он. Я и для себя не хотела бы смерти…»       Неожиданно, впервые за долгие годы, из синих глаз Коулдины потекли стремительные потоки слёз, словно весенние ручьи или осенние ливни. Любой, кто находился бы рядом с ней в этот момент, тотчас же опровергнул бы легенду о том, что её глаза на самом деле являются льдинками. Однако никто не увидел этого, потому что рядом с ней в ту минуту никого не было…