Причины есть?

Обратный путь из Агариса в Талиг растянулся для Рокэ Алвы в бесконечную, изматывающую дорогу через пустыню собственного отчаяния. Если скачка в Агарис была стремительным броском, исполненным дрожащей, хоть и призрачной надежды, то возвращение превратилось в мучительное путешествие на дно. Он отпустил конвой, оставив себе лишь верного Моро, — не мог вынести даже мысли о том, что кто-то станет свидетелем его полного морального краха, этой тихой агонии, что разъедала его изнутри. Он ехал не спеша, подчиняясь лишь инстинкту усталой лошади и собственному глубочайшему истощению, физическому и душевному. Знакомая до последнего придорожного камня дорога извивалась перед ним, как насмешливый змей. Каждый день был похож на предыдущий: просыпаться в поту от кошмаров, где лицо Ричарда искажалось гримасой упрёка; механически есть сухари и запивать их водой из кожаного бурдюка; часами смотреть в спину Моро, не видя пейзажа, не слыша щебета птиц. Мир вокруг потерял краски и звуки, он был затянут серой, непроницаемой пеленой. В такт мерному, убаюкивающему стуку копыт по пыльной земле в его голове выстукивала свой бесконечный марш одна и та же, как заевшая пластинка, фраза, выжженная в памяти огнём: «...я никогда не ожидал такого от тебя, Рокэ...» Эти слова стали его личной мантрой пытки. Он разбирал их на слоги, вчитывался в каждый закорючек, пытался услышать интонацию, с которой они были написаны. С горечью? Со злостью? С холодным разочарованием? Он представлял себе Ричарда, сидящего за тем самым столом, его пальцы, сжимающие перо, его глаза, наполняющиеся недоумением, а потом... а потом что? Что он увидел? Что прочёл? Что услышал? Его ум, отточенный годами стратегического планирования и анализа, теперь работал против него, выстраивая одну за другой сложнейшие, мучительные версии, каждая из которых была хуже предыдущей. Первая версия, самая очевидная и оттого самая мучительная: Правда о Тёмном Прошлом. Рокэ начал методично, как архивариус в библиотеке кошмаров, перебирать все свои грехи, все компромиссы, все грязные сделки, которые он заключал с совестью ради «стабильности Талига» и укрепления своей власти. Он не был рыцарем в сияющих доспехах, он никогда им и не притворялся. Но теперь он с ужасом осознавал, каким монстром он мог предстать в глазах того, кто видел в нём не Повелителя Ветра, а просто Рокэ. Мог ли он наткнуться на документы по усмирению восстания в Приграничье? Того, где он, дабы подавить мятеж в зародыше, отдал приказ о показательных казнях каждого десятого в непокорных деревнях? Стариков, женщин... Ричард, с его обострённым, почти болезненным чувством справедливости, счел бы это чудовищным, немыслимым злодеянием. Предательством тех самых идеалов чести и долга, которые, как ему казалось, Рокэ исповедует. Или, быть может, он раскопал историю с «Ночью Алых Шатров»? Когда его агенты, чтобы предотвратить заговор, вырезали несколько семей знати, связанных с Олларам, прямо в их постелях. Формально — предателей. Но среди них были и те, чья вина не была доказана, лишь заподозрена. Ричард, выросший в аристократической среде, с её сложным кодексом чести, мог счесть такое вероломство, такое убийство без суда и следствия, низким и подлым. А вдруг он узнал о его тайных сделках с контрабандистами с Померанцевого побережья? О том, как он годами закрывал глаза на их деятельность, а те, в обмен, поставляли ему информацию и пополняли его личный фонд, минуя казну. Для Ричарда, воспитанного в строгих правилах, коррупция на таком уровне могла показаться верхом цинизма и предательства доверия, которое оказывала ему корона. Каждое из этих воспоминаний било наотмашь, заставляя его сжиматься от стыда и ярости на самого себя. Он всегда оправдывал это жестокостью времени и высокой целью. Теперь же эти оправдания рассыпались в прах перед призрачным взглядом его пропавшего возлюбленного. Вторая версия, ещё более изощрённая и страшная: Искусная Ложь. Его аналитический ум, не находя покоя, принялся выстраивать другую, не менее пугающую конструкцию. Врагов у Повелителя Ветра было больше, чем звёзд на небе. Любой из них — Олларам, жаждущие реванша; придворные интриганы, мечтающие его сместить; внешние силы, для которых он был костью в горле, — могли сыграть на чистоте, доверчивости и уме Ричарда. Могли ли они подбросить ему искусно сфабрикованные документы? Например, фальшивые приказы за его подписью, санкционирующие убийство кого-то из его родных? Или подложные письма, где он в циничных выражениях обсуждает Ричарда как «удобного политического инструмент» или «забавную прихоть»? С его почерком и манерой изложения могли работать лучшие фальсификаторы. Или, быть может, кто-то подослал к нему «доброжелателя», который, вздыхая и сокрушаясь, открыл ему «глаза» на «истинную сущность» Рокэ Алвы? Рассказал истории о его несуществующих любовницах, о планах жениться на ком-то из знатных дам ради выгоды, о тайном презрении к семье Окделлов. Эта версия была одновременно и надеждой, и новым источником паранойи. Если это ложь — значит, Ричард не разочаровался в нём по-настоящему. Но это также означало, что где-то там, в тени, плетётся невероятно тонкая и опасная интрига, а он даже не знает, против кого направить свой гнев. Эта неопределённость сводила с ума. Третья версия, самая горькая и личная: Разочарование в нём как в человеке. И, наконец, приходила самая простая и оттого самая ранящая мысль. А что, если всё проще? Что, если Ричард просто устал? Устал от его вечной замкнутости, от этих стен, которые он выстраивал вокруг себя даже в самые счастливые моменты. От внезапных приступов чёрной меланхолии, когда Рокэ на дни уходил в себя, становясь холодным и недосягаемым. От его неспособности быть тем лёгким, беззаботным и открытым партнёром, о котором, возможно, грезил юноша, вырвавшийся из-под гнёта Надора. Может, Ричард просто понял, что связал жизнь с глубоко травмированным, сломанным человеком, чья душа — это поле боя, усеянное костьми старых ран и невысказанных страхов. И он, в конце концов, не захотел нести этот неподъёмный груз. Его побег — это не поиск некой мифической правды, а бегство от невыносимой реальности их отношений, от тягостной атмосферы особняка Алвы, от самого Рокэ. Эта мысль была горше всех. Она лишала его последних оправданий. Она означала, что он, сам того не желая, своей собственной рукой оттолкнул от себя единственного, кто имел значение. Каждая из этих версий вонзалась в сердце как отравленный клинок, медленно и неумолимо отравляя его. Он перебирал их снова и снова, пока сознание не начинало путаться, а пейзаж за окном кареты не превращался в размытое, бессмысленное пятно. Он почти не спал, а когда проваливался в забытье, его преследовали кошмары, где он бежал по бесконечному коридору, слыша впереди шаги Ричарда, но никак не мог его догнать, а стены коридора были сложены из папок с грифом «Совершенно секретно» и исписанных его почерком листов. Когда на горизонте, наконец, показались знакомые, острые, как лезвия, шпили Олларии, он не почувствовал ничего, кроме тяжёлой, свинцовой усталости. Его особняк, величественный и холодный, встретил его гулким эхом пустых залов, в которых, казалось, навсегда застыло эхо смеха Ричарда. Он прошёл в свой кабинет, скинул с плеч пропыленный плащ, который даже не потрудились отряхнуть слуги, испуганные его видом, и уставился на огромную карту, всё ещё висевшую на стене. Все эти условные значки, флажки, стрелы наступлений и линии обороны — всё это вдруг показалось ему детской, бессмысленной игрой в песочнице. Вся его власть, всё его влияние, вся его военная слава — всё это было прахом и тленом, пока его личный мир, единственный, что имел настоящую ценность, лежал в руинах, и он не знал, как и чем его восстановить. Он не стал отдавать распоряжения, не стал слать гонцов к Савиньякам за новыми, заведомо пустыми отчётами. Он просто рухнул в своё кресло у огромного, тёмного камина, в котором не разводили огонь, и погрузился в гнетущую, абсолютную тишину. Внешняя война для Рокэ Алвы закончилась. Теперь она перенеслась внутрь — в бездонные лабиринты его памяти, в закоулки его совести, в самые тёмные подвалы его страхов. Ему предстояла самая сложная и мучительная битва в его жизни: перекопать собственное прошлое, камень за камнем, в поисках той единственной, роковой мины, что разлучила его с тем, кто был для него всем. И в глубине души он боялся, что, найдя её, он не испытает облегчения, а лишь окончательно поймёт правоту Ричарда и глубину своего собственного падения.