И вот опять...

Следующие семьдесят два часа — три полных оборота песочных часов, три цикла дня и ночи — не стали для Рокэ Алвы последовательностью событий. Они растворились, превратились в единый, непрерывный, мучительный временной поток, где границы между реальностью и кошмаром, прошлым и настоящим, мыслью и болью стерлись безвозвратно. Его мир, некогда простиравшийся от стен Олларии до дальних границ Талига, сжался до размеров его кабинета. Эта комната, когда-то бывшая центром его власти, мозгом военной машины, стала его тюрьмой, склепом, полем битвы, где он сражался с самым коварным противником — собственным разумом. Он заперся не из страха, а из отвращения — отвращения к необходимости делать вид, что он все еще контролирует ситуацию, что он все еще тот самый непоколебимый Повелитель Ветра. Он приказал не беспокоить его под страхом смертной казни, и слуги, бледные и перепуганные, оставляли подносы с едой у двери, чтобы потом уносить их нетронутыми. Запах холодного жаркого и подгоревшего хлеба смешивался в комнате с ароматом старого пергамента, воска и пыли. Он не мылся, не переодевался; его камзол был расстегнут, волосы — спутаны и влажны от пота, а на лице застыла маска такого ледяного, сосредоточенного страдания, что на него было страшно смотреть. Центром его вселенной стал огромный дубовый стол, заваленный не текущими донесениями, а картами. Но это были не стратегические карты с диспозициями армий. Это была хаотичная, безумная картография его отчаяния. Он покрыл их сетью пометок, линий, вопросов и восклицательных знаков, выведенных дрожащей, срывающейся рукой. Одни маршруты были вычерчены тушью с убийственной точностью — возможные пути к Агарису, к Надору, к дальним поместьям Окделлов. Другие — набросаны углем, рваные, истеричные штрихи — гипотетические тропы в никуда, ведущие в горные монастыри, в портовые трущобы, в забытые богом и людьми деревушки. Он отмечал места, где они бывали вместе, выискивая в воспоминаниях о совместных поездках хоть какой-то намек на тайное убежище. Он соединял точки, строил маршруты, а через час, с рычанием бешенства, вцеплялся в пергамент и рвал его в клочья, осыпая себя и пол бумажным пеплом, чтобы потом, с той же маниакальной тщательностью, начать все сначала на новом листе. Это был ритуал самоистязания, бессмысленная попытка навязать логику и порядок хаосу, что царил у него в душе. Его мысли, некогда бывшие острым и послушным оружием, теперь ходили по одному и тому же заколдованному кругу, как загнанный, израненный зверь в тесной клетке. Этот круг был адской каруселью, каждый конь которой впивался в его плоть шипами сомнений и укоров. Версия первая: Внешний враг. Олларам. Он выстраивал логические цепочки,достойные лучших дней его стратегического гения. «Они унижены. Они жаждут реванша. Они не могли нанести удар мне, как маршалу, и ударили в самое уязвимое место — в мое сердце. Они похитили его. Или подбросили ему какую-то ложь, искусно сфабрикованные документы, компрометирующие меня. Письма, где я обсуждаю его как "удобного заложника" или "политическую игрушку". Или… или свидетельства моих старых преступлений, настоящих, тех, что я совершал ради Талига. Усмирение бунта в Приграничье... Ночь Алых Шатров...» Но тут же его разум,все еще сохранявший искру трезвости, наносил контрудар: «Слишком прямолинейно. Слишком рискованно для них. Это вызвало бы немедленную войну. И потом, где тело? Где требования? Нет, не их почерк. Это не похищение. Это... добровольный уход». Версия вторая: Предательство друга. Савиньяки. «А что, если?.. Нет, не могут. Эмиль, Лионель... Они же его полюбили, как младшего брата. Но что, если они видят, как я его разрушаю? Что, если они решили "спасти" его от меня, от моих демонов, от моей ярости и меланхолии? Спрятали его, убедили, что так будет лучше? Они знают все мои методы, они могли продумать все до мелочей». Эта мысль была особенно ядовита.Она отравляла саму память о дружбе, о совместных вечерах в «Ржавом Якоре», о доверительных беседах. Но и она разбивалась о реальность: «Они помогают мне в поисках. Они подняли на ноги всю свою сеть. Или.... это прикрытие? Искусная игра? Нет. Слишком сложно. Слишком много участников для такого заговора». Версия третья, самая горькая: Его собственная вина. И тогда карусель останавливалась на самом страшном,самом неизбежном коне. «А что, если это я? Что, если он просто... разочаровался? Устал? Устал от моих замкнутых дверей, от моих ночных кошмаров, от которых я просыпался в холодном поту, от моих приступов молчаливой ярости, когда я неделями не мог вымолвить и слова. Устал от тяжести моей любви, которая, как панцирь, возможно, давила и душила его. Он — свет, а я — бездна, поглощающая этот свет. Он просто понял, что не может дышать в моей атмосфере, и сбежал. Сбежал, чтобы выжить. А эта записка: "Я никогда не ожидал такого от тебя". Это не о политике, не о предательстве. Это о том, каким чудовищем я оказался в быту, в любви, в простом человеческом общении». Эта версия не оставляла места для гнева на других.Она целиком и полностью направляла ярость внутрь, превращая его в самого себя в объект для бесконечного, изощренного самоуничижения. Ночью ад продолжался. Сон, когда он наступал, был не отдыхом, а продолжением пытки. Он проваливался в липкие, бесформенные кошмары. Вот он бежит по бесконечному коридору особняка, слыша впереди легкие, удаляющиеся шаги Ричарда. Он зовет его, кричит до хрипоты, но его голос тонет в гуле собственного сердца. Вот он видит его спину — Ричард стоит у окна, залитый лунным светом, и когда оборачивается, на его лице нет ни злобы, ни упрека, лишь бесконечная, всепонимающая жалость, которая уничтожала больнее любого обвинения. А вот самый страшный сон: он держит в руках тот самый смятый листок, но вместо слов на нем — его собственное отражение, искаженное гримасой монстра, каким он, должно быть, и был в глазах Ричарда. Он просыпался с коротким, надсадным криком, зажатым в горле, его тело было мокрым от холодного пота, а в груди выла такая пустота, что казалось, вот-вот рухнут своды черепа. Он садился на кровати, обхватывая голову руками, и сидел так до рассвета, пока за окном не проступал грязно-серый свет нового дня, не приносящего никакого облегчения. Эти три дня выжгли в нем все. Они выжгли гнев, оставив после себя лишь тлеющие угли стыда. Они выжгли надежду, оставив лишь холодную, безжизненную уверенность в необходимости искать. Они выжгли в нем саму личность Рокэ Алвы — маршала, политика, стратега. Осталась лишь одна, простая, животная, навязчивая идея, вытравленная в подкорке сознания, как клеймо: Найти. Во что бы то ни стало. Вернуть. Или умереть. Все остальное потеряло всякий смысл. На исходе третьих суток, когда отчаяние достигло такого накала, что уже не жгло, а леденило душу, превращая внутренности в скомканный комок колотого стекла, его осенило. Мысль пронзила помутневшее сознание не лучом света, а ударом заточки в подреберье – коротко, больно, безвозвратно. Братья Катершванцы. Норберт и Йоганн. В памяти, как из грязной воды, всплыли их образы. Не дядья, нет – двоюродные, со стороны матери, из той ветви рода Окделлов, что предпочла столичному лоску жизнь в своём поместье на самых каменистых, неудобных окраинах олларийских владений. Люди, высеченные из гранита местных гор, с лицами, не знавшими улыбок, и душами, запертыми на железные засовы семейственности. Суровые, замкнутые, до мозга костей преданные своей крови и своим принципам, которые для постороннего ума были темны и непостижимы. Их влияние было не в титулах или должностях, а в этой самой сплочённости, в паутине родственных связей, опутавших определённые, тёмные круги Олларии. Если Ричард искал помощи у своей крови, но не мог или не хотел идти к прямым врагам Рокэ – к Олларам, к придворным интриганам – то почему бы не прийти к ним? К тем, для кого семья была превыше политики, выше личных симпатий, выше, возможно, самой короны. Мысль загорелась в нём яростным, нетерпеливым огнём. Он не стал строить планы, взвешивать риски. Он просто сорвался с места, как загнанный зверь, почуявший наконец слабый, едва уловимый след. Он не позвал конвой, не оседлал Моро – он просто побежал, сломя голову, по пустынным в этот предрассветный час улицам, пока в горле не встал ком от нехватки воздуха, а в висках не застучала кровь. Их дом – вернее, крепкий, приземистый, сложенный из грубого камня особняк – предстал перед ним мрачным бастионом. Никаких украшений, лишь узкие, словно бойницы, окна и массивная дверь из темного дуба, окованная железом. Стук его кулака по древесине прозвучал глухо и одиноко, словно его поглотила сама толщина стен. Дверь отворил не слуга, а один из них – старший, Норберт. Он был чуть выше и чуть шире в плечах, чем его брат, а его лицо, обветренное и испещренное морщинами, напоминало старую карту суровых земель. Глаза, маленькие и пронзительные, уставились на Рокэ без удивления, без страха, без какого-либо выражения вообще, кроме привычной, вечной настороженности. - А, – произнес Норберт, и его голос, низкий и хриплый, был окрашен густым, гортанным акцентом их края, где слова не растягивали, а рубили, как топором. – Маршал. Ждали. Он отступил, пропуская Рокэ внутрь, в скупо обставленную гостиную. Мебель была тяжелой, добротной, но лишенной какого-либо изящества. Пахло дымом, воском и сушеными травами. Посреди комнаты, у камина, в котором тлели поленья, стоял Йоганн. Более подвижный, с цепким взглядом, он был тем, кто обычно вёл переговоры. Рокэ, не тратя времени на церемонии, выпалил, его голос сорвался на хрип: –Ричард. Вы его видели? Он здесь? Братья переглянулись. Быстрый, почти незаметный взгляд, полный какого-то своего, им одним ведомого понимания. Йоганн покачал головой, его слова лились чуть плавнее, но акцент был тем же, режущим слух. - Наш племянник.... – начал он, – пути наши.... давно разошлись. Та-та. Последнее слово прозвучало не как вопрос,а как утверждение, подтверждение собственной правоты. -С матерью его..... выбор уважаем, – подхватил Норберт, скрестив на мощной груде руки. – Но не разделяем. - Та-та,– отозвался Йоганн. Рокэ почувствовал, как по спине бежит ледяная мурашка. Это было не просто отрицание. Это был целый мир, в который ему не было хода. –Если бы он пришёл к вам.... – начал он, пытаясь вклиниться в их странный диалог. Йоганн перебил, и в его глазах мелькнула стальная искорка. - Если б пришёл... первый вопрос был бы что ж его гонит? От такого.. покровителя. Та-та. - Та-та,– кивнул Норберт. – Гонит. Сильно гонит, коль к нам припёрся бы. В их словах не было открытой вражды. Не было и сочувствия. Была глубокая, непреодолимая отстранённость. Они смотрели на него не как на человека в отчаянии, а как на явление, на стихийное бедствие, которого следует избегать. Они не знали, где Ричард, и всем своим существом давали понять, что их это не волнует. Вернее, волнует ровно настолько, насколько может волновать чужая драма, разворачивающаяся за высоким забором. Рокэ понял, что продолжать бесполезно. Он стоял перед не стеной, а глухой, монолитной скалой, в которую нельзя было пробиться ни яростью, ни мольбой. Эта дверь, в которую он так яростно ломился в приступе отчаянной надежды, оказалась не просто запертой. Она вела в другое измерение, в мир, живущий по своим, чуждым ему законам крови и земли. И ему в этом мире не было места. Он развернулся и вышел, не сказав больше ни слова. Сзади он услышал лишь короткий, гортанный обмен репликами: «Беда ходит.Та-та». «Та-та.Беда. Не наша». Щелчок тяжелого железного засова прозвучал для Рокэ громче любого пушечного выстрела. Это был звук очередного поражения. Следующей точкой, куда забросило его отчаяние, словко ураган – несвязную и беспомощную щепку, стал Валентин Придд, герцог из дома Волн. Эта мысль была уже не нитью, а паутинкой, тончайшим волосом, за который цепляется падающий в пропасть. Разум шептал, что это безумие, что это абсурд. Валентин Придд? Человек, чьи владения омывались солеными ветрами с моря, чьи интересы лежали в сфере торговых путей и дипломатических интриг, а не в личных драмах придворных. Он не был другом Ричарда. Их связывали лишь редкие встречи на официальных приемах, взаимная вежливость, может, пара ничего не значащих фраз о погоде или новой книге. Они существовали в параллельных вселенных одного и того же высшего света. Но разум Рокэ был уже не способен на трезвую оценку. Он, как утопающий, хваталcя за любую соломинку, и эта была самой призрачной, а оттого – самой соблазнительной. А что если?.. – этот вопрос стал его навязчивой идеей. Что если Ричард, будучи умнее и хитрее, чем все предполагали, решил спрятаться именно там, где его меньше всего будут искать? Не у друзей, не у родни, не у врагов, а в нейтральных водах, в доме человека, с которым его почти ничего не связывало? Там, где сам Рокэ, в своем ослеплении, додумался бы искать в самую последнюю очередь? Эта логика была извращенной, порожденной болью и паранойей, но она показалась ему гениальной в своей непрямолинейности. Не теряя ни секунды, вскочив в седло так стремительно, что верный Моро фыркнул от неожиданности, он помчался в Придду. Он гнал коня так, словно за ним гнались сами фурии, не замечая ни усталости животного, ни пронзительного ветра, хлеставшего в лицо. Поместье герцога Волн открылось его взору – элегантный, светлый особняк с высокими окнами, выстроенный на утесе, откуда открывался вид на бескрайние водные просторы. Воздух здесь пах солью, водорослями и свободой – всем тем, что было так противоположно душному, гнетущему миру, в котором он сейчас существовал. Слуги, завидя первого маршала Талига – бледного, с горящими лихорадочным блеском глазами, в помятом плаще и с пылью дорог на сапогах, – почтительно, но с нескрываемым изумлением проводили его в кабинет герцога. Валентин Придд поднялся им навстречу. Он был облачен в небрежно-элегантный домашний камзол, в руке он держал книгу, которую отложил, увидев гостя. Его лицо, обычно выражавшее спокойную, слегка насмешливую учтивость, сейчас было искренне озадачено. - Рокэ? – произнес он, и в его голосе прозвучало неподдельное удивление. – Каким ветром?.. Ты выглядишь.. - Он не договорил, тактично опустив взгляд на его дорожный вид. - Ричард, – выдохнул Рокэ, не в силах произнести больше ни единого слова предварения. Его горло пересохло, а сердце колотилось где-то в висках. – Он здесь? Придд медленно опустился в кресло, жестом предлагая Рокэ последовать его примеру. Тот остался стоять, сжимая в кармане кулаки до побеления костяшек. - Я слышал слухи, – тихо начал герцог, его взгляд был прямым и открытым. – Но не думал, что дело зашло так далеко. Рокэ, слушай меня. Я понимаю твоё горе. Вижу его. Оно написано на твоем лице, и это страшно. Он сделал паузу, словно давая ему вникнуть в свои слова. - Но клянусь волнами, которые служат моему дому, клянусь памятью моих предков-мореплавателей, Ричарда Окделла здесь нет. Ни в доме, ни в окрестностях. Никто из моих людей не видел его и не слышал о нем. Рокэ впился в него взглядом, пытаясь отыскать в его глазах тень лжи, хитрости, хоть малейший намек. Но он видел лишь ясную, чуть печальную искренность. И это было хуже всего. - И если бы он появился, – продолжал Придд, и его голос стал тверже, – если бы он постучал в мою дверь, я бы, как твой товарищ, пусть и не самый близкий, сразу же дал тебе знать. Потому что то, что я сейчас вижу перед собой – это не поиск, это саморазрушение. И никто из тех, кто называет себя хоть в малой степени твоим союзником, не стал бы этому потворствовать. В этих словах не было упрека. Была констатация факта. Жестокая, безпристрастная, как удар колокола. Еще одна надежда, последняя, призрачная, истерзанная до невесомости ниточка, с тихим, едва слышным щелчком – оборвалась. Не с треском, не с грохотом, а именно так – тихо и бесповоротно. Внутри Рокэ что-то окончательно погасло. Осталась лишь пустота, густая, как смола, и тяжелая, как свинец. Он не сказал больше ни слова. Просто развернулся и вышел, не реагируя на учтивое «Рокэ, подожди...», брошенное ему вслед. Обратная дорога в Олларию стала самым темным, самым безмолвным и самым долгим путешествием в его жизни. Он не гнал Моро, он просто сидел в седле, предоставив коню самому находить дорогу. Мир вокруг потерял краски и звуки. Он не видел полей, не видел неба. Он видел лишь внутреннюю тьму, абсолютную и безысходную. Все пути были исхожены, все двери – захлопнуты. Оставался только он, четыре стены его кабинета и призрак того, кого он, возможно, потерял навсегда. И в этой тишине начинало рождаться новое, страшное знание – что, возможно, искать нужно было не вовне, а внутри. И это пугало куда больше. На следующее утро свет, пробивавшийся сквозь тяжелые портьеры в его кабинете, казался оскорбительным. Он был серым, водянистым, безжизненным, но сам факт его существования, факт наступления нового дня, когда Ричарда по-прежнему не было, ощущался как личная издевка судьбы. Рокэ не спал. Он провел ночь в кресле, уставившись в потухший камин, в глазах которого, как ему казалось, застыло отражение его собственного остывшего сердца. Тишину нарушил почти неслышный скрип двери. Старый дворецкий, Лиам, чье лицо было маской подобострастной тревоги, на цыпочках вошел в комнату, держа в руках серебряный поднос. На нем лежал единственный предмет – кремовый конверт из плотной, дорогой бумаги. Он был изящно оформлен, с филигранным тиснением по краям и отпечатан лиловой сургучной печатью – гербом дома Штанцлер. Сам конверт источал тонкий, сладковато-удушливый аромат, знакомую смесь дорогих чернил, сургуча и едва уловимого парфюма – аромат самодовольства, придворных интриг и фальшивого сочувствия. Рокэ медленно, будто его конечности были налиты свинцом, протянул руку и взял письмо. Вес его был ничтожен, но в руке он ощущался как гиря. Он знал этот почерк – утонченный, каллиграфический, каждый завиток которого дышал самолюбованием. Маркиз Штанцлер Август. Один из столпов столичного высшего света, паук, плетущий свои сети в салонах и будуарах, человек, чья жизнь состояла из сплетен, интриг и стремления подняться по социальной лестнице, устилая ее путь костями чужих репутаций. Пальцы Рокэ, шершавые и потрескавшиеся, с трудом разорвали сургуч. Он развернул лист. И понеслось. Текст был выдержан в безупречно вежливых, почти подобострастных выражениях, но каждое слово было отточенным лезвием, обмакнутым в яд. «Многоуважаемый монсеньор Алва, Повелитель Ветра, – начиналось письмо. – С глубочайшим прискорбием и тяжестью на сердце осмеливаюсь я обратиться к Вам в этот, без сомнения, трудный час» Дальше шли многословные, витиеватые рассуждения о «бремени положения» и «взваленной на Ваши плечи ответственности перед отечеством». А затем, будто нехотя, перо маркиза переходило к сути: «... К моему величайшему огорчению, до меня, а ныне, увы, и до самых отдаленных уголков нашей великой державы, доходят тревожные слухи. Поведение Ваше, монсеньор, в последнее время… позволю себе выразиться, выходит за рамки дозволенного для лица Вашего ранга. Ваши неуместные, истерзичные, если позволите, поиски, эта одержимость, становятся предметом самых неподобающих пересудов не только в столице, но и по всему Талигу. Сие наносит непоправимый вред не только Вашей личной, столь безупречной доселе, репутации, но и бросает тень на достоинство самой короны, чью власть Вы олицетворяете...» Письмо пестрело изысканными оборотами: «неподобающее достоинству первого маршала», «вред, наносимый стабильности и авторитету власти», «свет, который взирает на Вас с недоумением и жалостью». И сквозь эту шелковистую паутину слов проступало неприкрытое, ликующее злорадство. Штанцлер наслаждался этим. Он наслаждался возможностью уязвить того, кто всегда был для него недосягаем. Волна ярости, которая поднималась в Рокэ по мере чтения, была настолько горячей, слепой и всепоглощающей, что на мгновение он перестал видеть буквы. Перед глазами поплыли кровавые пятна. В ушах зазвенело. Вся его ярость, все отчаяние, вся беспомощность последних недель нашли, наконец, мишень. Не абстрактную, а вот эту, конкретную, вонючую парфюмом и самодовольством. Он не стал читать до конца. С низким, звериным рычанием, вырвавшимся из самой глотки, он скомкал изящный пергамент в своем кулаке. Бумага хрустнула, подаваясь с сопротивлением. Затем, с силой, заставившей дрогнуть воздух в комнате, он швырнул этот смятый шар в камин, в холодную золу вчерашнего огня. Он не стал его разжигать. Он просто стоял и смотрел, с наслаждением, в котором была вся горечь его души, как чернеет и коробится от жара его собственной ярости фиолетовый сургуч, как ядовитые, лживые слова обращаются в хрупкий, серый пепел. Это был акт бессилия, но в тот момент он чувствовал себя победой. Он не заметил. Не захотел заметить. Его внимание, как прожектор, было сфокусировано на оскорблении, и он был слеп ко всему остальному. А в том же самом конверте, за плотным, испещренным злобой листом Штанцлера, была вложена еще одна, куда более скромная записка. Простой, почти грубый листок, без герба, без сургуча, свернутый в трубочку. На нем, если бы Рокэ развернул его, могло бы быть начертано несколько строк, выведенных быстрым, уверенным почерком – возможно, от ближайшего окружения короля Франциска Оллара и королевы Катари. Они, истинные властители Талига, не слепцы. Они видели. Они наблюдали за метаниями своего Повелителя Ветра, своего самого одаренного и самого проблемного маршала. И если бы он нашел в себе силы посмотреть, то прочел бы не упреки, не нравоучения. Всего несколько слов, коротких, как выдох, но искренних до боли: «Рокэ. Мы видим. Мы видим твою боль. Талиг с тобой. Держись. Не сгори». Возможно, это не изменило бы ничего. Но это могло бы стать тем самым тонким шелковым канатом, который не дает сорваться в абсолютную пропасть. Осколком человечности в мире, который ему казался враждебным. Но письмо уже догорало, рассыпаясь в прах, унося с собой и это тихое послание поддержки. Рокэ Алва стоял у камина, неподвижный, как изваяние, чувствуя, как стены его крепости-особняка, его крепости-одиночества, смыкаются вокруг него все теснее и неумолимее, оставляя его наедине с самым безжалостным противником – самим собой, своими демонами и призраком того, кого он, возможно, потерял навсегда. И в этой гробовой тишине не оставалось даже эха дружеского голоса.