Глава 7: Сады, Ужины и Ночные Видения

Свидание в Ботаническом саду На сей раз не было ни Марии, ни случайных встреч. Приглашение, доставленное с посыльным, было кратким и прямым: «Я буду ждать вас у оранжереи с камелиями в четверг, в четыре». И она пришла. Они гуляли по почти пустым осенним аллеям Ботанического сада. Разговор тек легко и непринуждённо. Он рассказывал о путешествиях, и она ловила себя на мысли, что его рассказы о Риме или Константинополе звучали так, будто он видел их не такими, как на гравюрах, а живыми, шумными, пахнущими иначе. Она не решалась спросить, предпочитая просто слушать его низкий, спокойный голос. Он был внимателен и корректен, но теперь его близость ощущалась иначе. Когда он подавал ей руку, чтобы помочь спуститься с влажной каменной ступеньки, его прикосновение казалось обжигающе долгим. Когда он наклонялся, чтобы шепнуть ей что-то на ухо, указывая на редкий цветок, её щёки пылали. Она ловила на себе его взгляд — уже не просто заинтересованный, а тёплый, одобрительный, possessive. И ей это нравилось. Она чувствовала себя желанной, избранной, и её сердце откликалось на это трепетным волнением. Частный ужин Это был следующий, почти неизбежный шаг. Небольшой столик на двоих в каминной зале, где огонь отбрасывал танцующие тени на стены, уставленные книгами. Слуги появлялись бесшумно и только чтобы сменить блюда. Они были практически одни. Атмосфера была совершенной. Он был остроумен, обаятелен и сосредоточен только на ней. Вино согревало кровь, а его истории завораживали. В какой-то момент, смеясь над его шуткой, она протянула руку за бокалом, и их пальцы встретились. Он не отнял свою. Его большой палец медленно, почти невесомо провёл по её костяшкам. В воздухе повисло молчание, густое и значимое. Она не отдернула руку, лишь опустила ресницы, чувствуя, как по всему её телу разливается горячая волна. Это было самым откровенным жестом за весь вечер, но он значил больше, чем десяток страстных речей. Ночные видения Именно после этих встреч, когда дневные впечатления утихали, её разум начинал выдавать свои собственные, куда более смелые сценарии. Сначала это были лишь намёки, смутные ощущения. Пробуждение с губами, всё ещё хранящими память о прикосновении, которого не было. Ощущение на коже ладоней, которых она не могла вспомнить. Затем сны стали ярче, определённее. Одна ночь: Она видела себя не в бальном зале, а на залитой лунным светом поляне. Он, одетый не во фрак, а в просторную рубашку и камзол, прижимал её к стволу старого дуба. Его поцелуй был не почтительным прикосновением, а требовательным, властным, полным давно сдерживаемой страсти. Во сне она отвечала ему с той же силой, впиваясь пальцами в его волосы. Другая ночь: Сцена сменилась. Тёмная комната, освещённая лишь отсветами пламени в камине. Грубые простыни шершавой ткани под обнажённой спиной. Его тень над ней, его голос, шепчущий её имя — но не «Вильгельмина», а другое имя, утерянное. Ощущение его рук на её коже было не сном, а живой, острой, почти болезненной реальностью, от которой она просыпалась с учащённым сердцебиением, с телом, горящим от стыда и желания, и с его именем, застрявшим в горле. Днём она была Вильгельминой Мюррей, барышней, осторожно принимающей ухаживания загадочного аристократа. Она была счастлива, польщена, очарована. Но ночью её посещала другая. Женщина, которая знала вкус его поцелуя и жар его кожи. Женщина, чьи воспоминания были наполнены им до краёв. И с каждым днём граница между этими двумя реальностями становилась всё тоньше, а её тихое смятение — всё глубже. Она боялась этих снов и жаждала их, потому что они были единственным местом, где он принадлежал ей полностью.