Глава 8: Предложение на Воде

Свидание на реке было устроено с той же безупречной, почти театральной точностью, что и всё, что он делал. Вместо шумной ярмарочной лодки — частная, узкая гондола, доставленная, как он небрежно обмолвился, «одним знакомым венецианцем». Гондольер, молчаливый и не поворачивающий головы, управлял судном, будто был его тенью. Ночь была тихой, вода — чёрной и гладкой, как шлифованный обсидиан. Луна, полная и холодная, прокладывала по ней серебряную дорожку. Они плыли в полном молчании, и это молчание было насыщенным, а не неловким. Он не пытался его заполнить пустыми любезностями. Он просто смотрел на неё, и его синие глаза в лунном свете казались почти светящимися. «Вильгельмина, — его голос прозвучал тихо, но отчётливо, заглушая даже тихий всплеск вёсел. — Вы позволили мне ухаживать за вами. Вы подарили мне несколько недель света, о котором я и забыть успел. Но моё терпение и моя щедрость имеют предел». Сердце у неё ушло куда-то в пятки. Она боялась, что сейчас всё закончится, что он разочаровался. Но он достал из кармана не большой бархатный футляр, а маленький, из потёршейся тёмной кожи. В его ладони лежало кольцо. Оно не было утончённым творением современного ювелира. Это был массивный перстень из тёмного, почти чёрного золота. В его центре, будто в каменной оправе, сидел крупный рубин, огранённый древним, неровным способом, отчего камень горел изнутри тёмным, диким пламенем. По бокам его охраняли два резных серебряных дракона, чьи крылья образовывали ободок. Он видел её взгляд, задержавшийся на мотиве драконов. «Простите, — сказал он с лёгкой, почти виноватой улыбкой. — Но в моём роду украшения особой утончённостью никогда не отличались. Они создавались, чтобы выдерживать века. Как и наши обещания». Он взял её руку. Его пальцы были прохладными. «Вильгельмина Мюррей, — произнёс он, и каждое слово звучало как клятва, высекаемая на камне. — Согласитесь стать моей женой». Это не был вопрос. Это была просьба, но звучавшая как неизбежность. И в её душе не было ни капли сомнения. Только волна абсолютной, всепоглощающей правильности происходящего. «Да, — её собственный голос прозвучал шёпотом, но он, казалось, прозвучал на весь спящий мир. — Да, я согласна». Он медленно, почти с благоговением, надел кольцо на её палец. Оно было тяжёлым, тёплым от его прикосновения, и сидело так идеально, будто было снято с её руки вчера. И тогда он поцеловал её. Это не был стремительный или страстный порыв. Он прикоснулся к её губам с бесконечной нежностью, давая ей время отстраниться. Но она не отстранилась. Его губы были прохладными и мягкими, а её — пламенеющими от волнения. Это был целомудренный, почти что церемониальный поцелуй, но в самой его сдержанности заключалась такая мощь, что у неё перехватило дыхание. В нём была вся обещанная вечность, вся тайна его мира и вся та дикая, необузданная страсть, что она видела во снах и что пока была скована железной волей. Он оторвался первым, и они остались сидеть совсем близко, лоб касаясь лба, дыхание их смешалось, учащённое и сбитое. В воздухе висело невысказанное «больше». Она хотела этого «больше» всем своим существом. И по тёмному огню в его взгляде, по тому, как напряглись его пальцы, сжимающие её руку, она понимала — он хочет того же. Но здесь и сейчас, в этой лодке под холодной луной, им обоим было достаточно и этого — обещания, скреплённого первым, целомудренным, но бесконечно значимым прикосновением.