Туманно

      Что вы думаете о тумане? Может, он кажется вам уютным одеялом, окутывающим мир в мягкую, зыбкую вату, скрывающую всё лишнее и оставляющую лишь ближайшие, самые важные очертания? А может, вы видите в нём дымку безразличия, когда краски мира смешиваются в единую блеклую массу, а знакомые тропы теряют ясность, заставляя идти на ощупь?       Туман — это сама неопределённость. Состояние между сном и явью, где всё зыбко, призрачно и лишено острых углов. Иногда Алфёдову казалось, что его собственная жизнь — это и есть непрекращающийся туман. Не густой и зловещий, а разрежённый, привычный, затянувший его будни плотной, мутной дымкой, сквозь которую он давно разучился различать цвета и формы собственных желаний.       Церковный двор, ряса, службы, заученные молитвы, запах ладана и воска — всё это было знакомо до боли, притупляя ощущения до полного исчезновения каких-либо чувств. Вся его жизнь была словно расписана без возможности перемен, и он проживал её точно по пунктам, которые никогда не менялись. Каждый день начинался одинаково и тянулся невыносимо долго, превращаясь в рутину, чей конец терялся далеко в непроглядной дымке.       Он заученно подметал опавшие листья с мокрой плитки широкой метлой. Каждое движение было отточено до автоматизма — размах, нажим, сметание. Рука сама знала траекторию, тело — позу. Иногда ему казалось, что если он остановится, то уже не двинется и просто застынет навеки, как каменная глыба в этой бледной дымке. Он принимал прихожан и читал положенное. Голос звучал ровно, низко, чуть глуховато — идеально отлаженный инструмент, в котором не осталось ни капли настоящего чувства.       И только потом он находил минутку на своё «развлечение» — астры. Вечно поникшие от сырости, они требовали внимания, которое редко кто-то кроме него оказывал. Он медленно поправлял их пальцами, смахивая капли дождя с бархатистых лепестков. В этих простых действиях был свой, ясный и не требующий лишних размышлений смысл. Здесь не нужно было притворяться. Цветы не ждали от него ни благоговения, ни показного смирения. Они просто были. И он просто был с ними. Эта тихая взаимность становилась глотком воздуха в его душном мире.       Остальные свои обязанности он выполнял с механической точностью. Руки двигались сами, голос звучал ровно и глухо, а где-то внутри была лишь пустота, нескончаемый гул, как в морской раковине, поднесённой к уху. Он не чувствовал ни благоговения, какое наблюдал у суетных старушек, ни отторжения, которое большинство подростков высказывали, проходя мимо. Ничего. Он просто существовал. Просто делал. Потому что нужно. Потому что это была выданная ему роль в этом затянувшемся спектакле.       Иногда, когда он совсем задыхался в собственных обязанностях, он всматривался в незнакомые лица проходящих мимо него людей. Размышлял над тем, почему тот или иной человек решился зайти в храм. Почему они искали просвещения? А находили ли в итоге или так и оставались в бесконечных тихих скитаниях, обречённые на душевные муки, которые им не будет суждено с кем-то разделить?       Некоторые из прихожан с ним здоровались, узнавая. Некоторые задавали банальные вопросы, вроде: «А у вас действительно есть ночные службы? Прям вот всю-всю ночь стоите?» Или вообще устраивали целый экзамен, испытывая его знания теологии. Такие гости, безусловно, раздражали, но он ведь «святоша», он не должен показывать своё недовольство. Его всё устраивало. Эта мысль отзывалась в нём горькой иронией. Да, его всё устраивало — так же, как заключённого устраивает его камера, в которой он провёл уже достаточно времени, чтобы забыть вкус свободы.       Перед утренними службами его обычно находил дьячок Санчез. Единственный луч в его жизни, пробивающий заплывающую пелену ощущений и не дающий сгинуть в мир иной от удушающей скуки. Кружащее вокруг олицетворение нахальной гиперактивности так или иначе вечно маячило в поле зрения, не давая о себе забыть. Его вечная торопливая суета, непоседливые руки и язвительные комментарии заставляли функционировать сверх меры, отклоняться от привычного густого спокойствия. Вдыхали в его рутину хоть и мизерной, но новизны. Наконец, служили живым напоминанием, что за стенами храма существует и другая жизнь.       «Преподобный, тебя Диамкей зовёт, — как-то раз возник будто из-под земли дьячок, потирая замёрзшие руки, — Кажется, опять про твоё «недостаточно проникновенное» чтение псалмов говорить будет».       Алфёдов лишь вздохнул, отряхивая рясу от несуществующей пыли.       «Назови меня «преподобным» ещё раз, и следующую службу будешь стоять с крысами в подсобке».       Санчез в ответ только ухмылялся, зная, что это пустые угрозы. Их дружба началась с нелепого вопроса дьячка и, с тех пор, держалась на взаимном подкалывании и редком, но искреннем понимании, в котором они оба, сами того не осознавая, нуждались.       Но когда рутина слишком уж начинала давить на голову, Алфёдов всё-таки решал поддаться воспоминаниям об их знакомстве.

***

      В тот день был густой утренний туман и на редкость очень яркое солнце. Свет, отражаясь от микроскопических капель, невыносимо слепил всех вокруг. Остальные ярого недовольства не выказывали, продолжая подготавливаться к наступающим рабочим часам, но, наблюдая за их прищуренными и напряжёнными лицами, чужое негодование так и витало в воздухе.       Санчез тогда только первую неделю отрабатывал и вечно отирался вокруг епископа. Однако в тот день, видимо, сам чёрт потянул его обратить внимание на остальных, особенно на Алфёдова с его извечной бледностью. Абсолютно бестактно, тот внезапно оказался позади диакона и, пристально рассматривая его кожу, спросил: — Погоди, а ты что, альбинос?       Алфёдов так опешил, что чуть не споткнулся о свою же ногу, когда поднимался на амвон. Опешил ли он больше от того, что к нему стояли почти вплотную, или от того, что ему задали такой бестактный вопрос — он не разобрался. Но в чём он разобрался точно, так это то, что этот очень любопытный парень не знает, что такое скромность, и развить хоть какое-то чувство такта ему бы не помешало. Это объясняло, почему с такой миловидной внешностью его не подпускали к людям без чьего-либо присмотра со стороны старших.       В тот момент Алфёдов, незаметно поддавшись недовольной атмосфере, позволил себе уронить образ преисполненного святого и, с осуждающими нотками, медленно проговорил: — ...Нет.       Ему в ответ Санчез очень глупо, даже как-то по-собачьи наклонил голову, явно неудовлетворённый ответом. Смотря в чужие глаза напротив, что под ослепляющим светом казались ярко-жёлтыми, диакон уже начал выстраивать архетип человека перед ним, и результат не вызывал доверия. По храму разнёсся раздражённый вздох. — Железодефицитная анемия. Теперь ты доволен? — Алфёдов сдался, сам себя убеждая, что от таких людей нет смысла чего-то утаивать, и произнёс это почти шёпотом, слегка опустив голову.       Дьячок на мгновение задумался, затем лицо его озарилось широкой, совершенно нецерковной ухмылкой. — Знаешь,а у моей бабушки тоже была анемия! Она каждый день гранаты ела. Хочешь, я тебе гранат принесу?       Это было настолько неожиданно и глупо, что Алфёдов не удержался — уголок его рта дрогнул в первой за долгие недели искренней, не вымученной улыбке. — Не надо. — Как знаешь. Я, кстати, Санчез. Буду тут прислуживать.       И новоиспечённый работник наконец отступил, возвращая расстояние между ними. Его лицо расплылось в приветливой улыбке, и, к досаде Алфёдова, из-за этого он не смог на него злиться по-настоящему. Так они и познакомились.

***

      Алфёдов в принципе часто предавался воспоминаниям, а Санчез всегда появлялся неожиданно, ловля диакона в его глубоких размышлениях.       «Опять в прострации? — в другой раз, подскакивая к нему, бросил Санчез, поправляя свои дурацкие красные заколки, — Смотри, а то прихожане подумают, что ты святых отцов в молитве увидел, а ты просто в потолок пялишься».       «Я не пялюсь, я размышляю», — отозвался Алфёдов, не меняя позы.       «О чём? О бренности бытия? Опять? — Санчез усмехнулся, — Может, лучше поразмышляешь о том, где бы мне второй подрясник раздобыть? Я, по-твоему, железный? Здесь аж зябко!» Алфёдов лишь искоса взглянул на друга. Он был благодарен, что с Санчезом мог быть самим собой. Не священнослужителем, не пленником храма, а просто человеком. Позволить себе лёгкую ухмылку, сарказм, усталое закатывание глаз. Мог вести себя слегка цинично, без притворного смирения. Это было единственное, что хоть как-то заставляло лёд внутри немного таять.       Но каким бы чудом ни был Санчез в его жизни, полностью из удушающего тумана он вытянуть не мог. Он всё ещё стоял на своём месте, отвечая на реплики епископа Диамкея низким, отстранённым «Господи, помилуй». Взгляд его лениво скользил по смутно-знакомым лицам прихожан — старушек, заученно крестящихся, парочек студентов, смущённо перешёптывающихся в углу, — не задерживаясь ни на одном. Мысли же были пусты, как эхо в огромном зале. Он был просто функцией, частью интерьера. Человеком в рясе, чья вера давно превратилась в рутину, а рвение — в профессиональную привычку. Он не был фанатиком, нет. Он был… сотрудником. И всё чаще ловил себя на мысли, что эта работа не приносит ни желанного утешения, ни обещанных ответов. Только тихий, постоянный гул недоумения.       Дни сменялись днями, а недели — неделями. И иногда после служб, если выдавалась минутка, он мог зайти в маленькую комнатку за алтарём, где они с Санчезом хранили свой нехитрый скарб. Санчез же, как правило, уже был там, согревая свои вечно холодные руки о кружку с чаем. Именно здесь, в этой тесной комнатке, пахнущей старыми книгами и пылью, Алфёдов с чистой душой мог позволить вести себя так, как он хочет, а не как положено.       Однажды, на одной из их встреч, потягивая обжигающий чай, Санчез упёрся взглядом в потолок и бросил словно случайную мысль: — Слушай, Алф, а тебя не дёргало когда-нибудь всё это бросить и переучиться?       Вопрос врезался в тишину, резкий и не ко времени. Алфёдов медленно, будто под водой, развернулся к другу. — Чего? — голос прозвучал приглушённо, хотя он расслышал отлично. — Ну, не знаю. Может, тебе когда-то казалось, что вот это всё, — дьячок оторвал руку от кружки и махнул ею вокруг, очерчивая в воздухе стены, алтарь, их судьбу, — не твоё? Что могло бы быть что-то... другое.       «Не твоё».       Слова, как отравленная стрела, вонзились куда-то глубоко и засели там, пульсируя тупой болью. — Слушай, а ты вообще веришь? — не глядя на него, спросил Санчез, продолжая наблюдать за витающими пылинками в солнечных лучах.       Алфёдов замер: «Что?» — Ну, в Него. Во всё это, — Санчез махнул рукой, указывая на алтарь, — Или мы тут просто клерки в рясах?       Слова висели в воздухе, тяжелые и опасные. Алфёдов посмотрел на свои руки — бледные, холодные. Такие же, как и его вера. Когда-то горячая и искренняя, теперь она превратилась в набор заученных ритуалов. — Не знаю, — тихо признался он. Раньше такие слова показались бы ему непростительным кощунством. Теперь — лишь боязливой констатацией факта, — Иногда мне кажется, я просто актер, играющий роль диакона.       Санчез внимательно посмотрел на него, без обычной шутливости: —А мне нравится на твои службы ходить. Когда ты читаешь, голос такой... ровный. Спокойный. Как будто и правда всё будет хорошо. — Я просто умею читать, не запинаясь, — отшутился Алфёдов. —Нет, не в этом дело. Ты звучишь... как будто сам веришь в то, что говоришь. Даже если не веришь. Это классно, наверное.       Эта мысль поразила Алфёдова. Возможно, Санчез был прав. Возможно, вера — это не чувство, а действие. Не огонь в груди, а простое движение руки, поправляющее свечу. Не уверенность, а привычка приходить снова и снова.       Всё детство — церковь. Не по зову сердца, а по накатанной семейной колее. Разговоры с родителями, которые исподволь, но неумолимо подводили к «истинному пути». Его так ловко убедили, что это его выбор. И он почти поверил. Почти.       Но потом пришла она — апатия. Та самая, что выедает всё нутро, оставляя лишь пустую, звонкую скорлупу. Она и была тем самым густым туманом. И в её удушающей пелене рождалось одно-единственное, яростное желание — сбежать. Вырваться из этой роли, этого глупого костюма, этой вечной притворной игры в благочестие. Но что-то холодное сковывало сердце, не давая в полной мере исполнить собственных желаний.       Он опустил взгляд, наблюдая, как пылинки пляшут в луче света. Пальцы сами собой впились в край стола. — Зачем ломать то, что и так кое-как работает? — голос прозвучал ровно, но внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок, — Здесь всё... предсказуемо... и знакомо.       Санчез лишь хмыкнул, но не стал давить, опуская свой взгляд назад к кружке. В этом и была их дружба — в умении задать больной вопрос и не ждать на него честного ответа.       Но его слова не прошли бесследно. По вечерам, приходя домой в свою небольшую, аскетичную квартиру, он с облегчением снимал рясу. Домашняя одежда — простые тёмные штаны и мягкий, потёртый свитер — делала его простым человеком. Молодым парнем по имени Алфёдов, а не диаконом. Он стоял у окна, глядя на огни города, и чувствовал, как тишина квартиры гудит иначе, чем гулкая, давящая тишина храма. Она была пустой, но своей.       Иногда он включал ноутбук, и тогда экран оживал совсем другими иконами — иконками графических редакторов, вкладками с уроками по веб-дизайну. Это была его тайная жизнь. Его личное скромное бунтарство. Пока все думали, что он в беспамятстве погружён в молитвы, он осваивал HTML и CSS, пытаясь поймать в цифровых сетях хоть крупицу настоящего интереса, того, что заставляло бы мозг шевелиться, а не просто отбывать бессмысленное существование. Курсы были его спасательным кругом, тем самым «другим», о котором спрашивал Санчез. Билетом в другую, не серую и не пахнущую ладаном жизнь.       Но все вызовы, что он бросал, было суждено услышать, по его мнению, только его квартире. Так что Алфёдов, смиренно, но честно продолжал работать. Однако в предвкушении чего-то нового, чего-то неординарного для его заученной назубок рутины, он находил в себе всё больше сил доползти до дома, а посиделки с дьячком незаметно подкрепляли собственную уверенность.       Кстати, на очередной из их посиделок, Санчез первым и заметил его: — Смотри-ка, твой сталкер снова объявился. Ходит сюда, как на работу, — он ткнул пальцем в запылённое окно.       Алфёдов подошёл к пыльному стеклу. Там, на тротуаре за оградой, как вкопанный, стоял незнакомец. Парень с белыми волосами и глазами цвета перемороженной зелени. Руки его были глубоко в карманах, а плечи, слегка подрагивая от редких ледяных дуновений ветерка, подняты к ушам. Зелёные глаза сквозь тонкие линзы очков смотрели на храм так, будто пытались разгадать некий шифр, никому доселе неизвестный. — Он не сталкер, — поправил Алфёдов, — Просто проходящий мимо. Видно, ищет что-то. — Мимо? В пятый раз за неделю? — Санчез поднял брови, а его слегка осипший голос на издевательских тонах так и сквозил неверием, — А ты у нас типа справочным бюро подрабатываешь? Он или самый набожный парень в городе, или ты ему определённо нравишься. — Не гони, Саш, — отрезал Алфёдов, угрожающе понизив голос, но взгляд не отрывал. В этой настырности было что-то... заразное.       Санчез же в ответ на ощутимый упрёк просто закатывал глаза.

***

      Алфёдов запомнил их первую встречу. Он помнил, как поправлял промокшие астры под липой, а тот стоял на краю двора, мокрый и будто потерянный. Казалось бы, тот вечер, пасмурный и промозглый, ничем не должен был отличаться от десяток других. Но этот юноша вдруг подошёл. Его шаги по мокрому камню было тяжело расслышать, поэтому тихий вежливый кашель за спиной чуть не заставил диакона от неожиданности раздавить астру, что была у него меж пальцев.       «Сейчас что, какой-то тренд на белые волосы, или что?» — были первые мысли Алфёдова, за которые было даже немного неловко, когда он рассматривал гостя. Чужая смуглая кожа сильно выделялась на фоне остальных, дополнительно контрастируя на фоне его собственной. — Скажите, а когда следующая служба? Вечерняя? — голос прозвучал хрипло.       Вопрос был до глупости нелепым — расписание висело на самом видном месте. Но его поразил пристальный взгляд напротив. Зелёные, острые, с дымкой знакомой тоски и немого вызова: глаза приковывали внимание. Это были глаза того, кто ищет спасательный круг, но уже не верит, что он есть. «Любопытно», — отметил про себя Алфёдов.       Следующие дни туман его будней стал чуть менее однородным. Он стал замечать этого парня. Сначала краем глаза, потом — уже сознательно. Тот возвращался снова и снова. Стоял по ту сторону ограды, словно маятник, колеблясь то в сторону входа, то, будто ошпаренный, снова возвращаясь на свою исходную точку. Алфёдов видел его замерзающим на ветру, как тот растирал свои руки, пытаясь согреть их разгорячённым дыханием. Видел, как он поправлял свои без конца соскальзывающие с носа очки тонкими пальцами, а внимательные глаза, скрывающиеся за линзами, тщательно осматривали здание перед собой, время от времени замирая на его фигуре.       «Всё-таки он странный, — немного тревожно констатировал про себя Алфёдов, методично подметая ту же самую плитку, что подметал вчера и позавчера, — Что ему нужно?»       Эта давно забытая тревога рождала в нём слабое, почти научное любопытство. Осевшая рутина приобрела новый, едва уловимый оттенок. Теперь, выходя во двор, он невольно отмечал про себя: «А, опять здесь». Это было похоже на наблюдение за птицей, которая каждый день прилетает к одному и тому же окну. Не более.       Алфёдов наблюдал за чужими метаниями, как тот уже собирался поставить свою ногу во двор, но вдруг виновато одёргивал себя, разворачивался и уходил. В этом было что-то до боли знакомое. И сам того не осознавая, он начал подыгрывать, становился чуть более «диаконным» — движения становились нарочито плавными, взгляд — отстранённым. Ему всё же стало любопытно это немое общение.       Алфёдов наблюдал из тени, как этот юноша наконец вошёл внутрь храма с запиской, и это событие даже принесло лёгкое чувство гордости. Он видел его растерянность и до смешного серьёзное лицо. И когда тот вышел, явно разочарованный, Алфёдов не смог удержаться. Решил нарочно задержаться, чтобы встретить его на выходе. Он подошёл. Спросил. И снова, не без тревоги, но с интересом заглянул в зелёные глаза.       После этого они стали редко перекидываться словами. Их короткие нелепые фразы нельзя было даже назвать беседой. Но они стали странным экспериментом, даже некой отдушиной.       «Прекрасная погода».       «Вам не тяжело здесь стоять?»       Впервые за долгое время кто-то начал задавать ему простые, человеческие вопросы, не о вере или о чёртовом расписании, а о нём самом. И это было... непривычно. Это слабо отдавалось глубоко в душе волнующим интересом, что будничные проблемы того, как он выдержит стоять на улице при низких температурах, отошли на второй план.       Алфёдов тщательно вслушивался в адресованные ему фразы, следил за чужим выражением лица и наконец услышал немой вопрос: «Как вам это удаётся?» А секрета не было. Не было ничего, кроме заученных движений и слов. Ничего, кроме выработанных до автомата реакций. Разве что только туман, наступивший в его жизни. Настолько плотный, что солнца он уже не пытался разглядеть.       Но он видел, как его короткие фразы задевали что-то в незнакомце. И в своей собственной апатии Алфёдов снова почувствовал слабый, но любопытный импульс. Ему стало интересно, какую ещё реакцию можно вызвать у этого напряжённого юноши. Не ради флирта, конечно. На такие думы Алфёдов слегка встряхивал головой, чувствуя поступающую панику и будто отпугивая подобный ход мыслей. Санчез плохо на него влиял, Алфёдов был в этом твёрдо уверен.       Но что было правдой наверняка: его привлекала сама странность ситуации. Молчаливый, довольно застенчивый, но настойчивый гость был новым элементом в выстроенной годами схеме его жизни. И наблюдение за ним, за его метаниями, ненамного, но уже заметно разнообразило монотонность дней. Алфёдов ждал, когда тот вернётся, и Санчез даже начал его подкалывать:       «Вон твой главный фанат снова вернулся. Что, опять бросишь меня и побежишь к нему? Он, видимо, собеседник поинтересней глупого Сашеньки. Променял братву на... эээ... Ну иди уже, короче, не хочу на твою кислую мину смотреть», — театрально строил вид жертвы Санчез, беззлобно подкалывая священнослужителя.       Алфёдов же только закатывал глаза, слабо улыбаясь, и медленно, не без сомнений, но всё же выходил во двор на встречу к незнакомцу. В ожидании новых немых разговоров. Новой дуэли, где оружием были не пистолеты и даже не слова, ведь простых взглядов было достаточно.       И вот — долгожданная кульминация. Этот юноша стоит перед ним. Без предлога. Без свечи. Просто пришёл и смотрел. И Алфёдов, глядя в ответ на это живое, испуганное и до неприличия искреннее лицо, чувствует, как его собственный фасад беспристрастия неумолимо трещит по швам. Чувствует, как маска приросшего к лицу блаженного спокойствия становится невыносимой. И в этот раз он не просто кивает. Любопытство взяло верх. Всматриваясь в чужие глаза — напряжённые, полные ожидания, он нарушил свои же негласные правила и сделал тот самый, едва заметный жест дрогнувшей рукой: «Подойди».       И когда юноша, наконец, пересилив себя, сделал шаг, Алфёдов не удержался от лёгкой победной ухмылки. Ему захотелось его немного подразнить, сбить с толку — из одного лишь спортивного интереса. И только он собирался обратиться к собеседнику, как вдруг понял — имя. Он умудрялся вести с ним, пусть и короткие, но беседы, даже единожды не обращаясь напрямую. Осознание того, что он даже этого о нём не знает, бьёт с новой силой. И поправляя непослушную орарь, он, не сдержав ехидной интонации в голосе, обратился к подошедшему парню: — Что же вы, как неродной, стоите. Знаете, я тут подумал... я ведь так и не узнал, как вас зовут.       Солнце, внезапно пробившееся сквозь облака, ослепило его, заставив щуриться и заслониться рукой. Но даже отворачиваясь от слепящего света, он заметил, как юноша напротив него краснеет, и это было до смешного забавно. И... приятно. — Джаст, — слышится всё ещё непривычный бархатный голос.       «Джаст, значит», — повторяет про себя Алфёдов. Он запомнит его имя. И запомнит это ощущение долгожданного и простого удовлетворения, от того, что рутинный паттерн наконец-то изменился. И в благодарность, о которой знал только он сам, он, наконец, решается первым завести диалог. Не о Боге, коего он не раз и не два обсуждал. А просто о погоде, желая будничного общения. И Алфёдов слушает сбивчивый, но выстраданный монолог о ценности облаков после вечной пасмурности. И понимает: они оба — пленники своего тумана. Возможно, теперь им будет проще бродить в нём вместе. — Интересно, я согласен с вами, — сдержанно кивнул Алфёдов, — Может, в этот раз вы хотите отсидеть утреннюю службу с нами? — Хочу, — спустя пару секунд твёрдо отвечает на приглашение Джаст.       Алфёдов пропускает его вперёд. Тяжёлые двери храма медленно закрываются, отсекая прошлое. Наконец, за долгое время тишина храма не давит, заставляя кусать губы в попытке хоть как-то опомниться. Впервые, сквозь привычный гул еле слышной суеты прихожан он улавливает другой звук — тихий, но отчётливый. Звук того, как ломается лёд. Как в его хорошо обустроенный туман врывается свежий, холодный и такой желанный ветер перемен, в котором он, сам того не осознавая, так долго нуждался.