Ясно

      Что вы думаете о ясной погоде? Не о той, что обещает летний зной или весеннюю свежесть, а о той, что наступает после долгих недель осенней хмари. Когда свинцовая пелена туч рассеивается в одночасье, и небо предстает бесконечно высоким, холодным и безжалостно чистым. Солнце в такие дни — не ласковый друг, а преследователь с фонарём. Оно заливает мир прямым, бескомпромиссным светом, в котором нет места полутонам. Каждая трещинка на асфальте видна, как шрам, каждый пыльный лист на берёзе кажется укором, каждая неидеальность обнажена и выставлена напоказ. В таком свете невозможно спрятаться. Он проникает повсюду, вытаскивая на поверхность всё, что ты старательно прятал даже от самого себя.       Джаст сидел в почти пустом храме и чувствовал себя именно так — разоблачённым, вывернутым наизнанку, будто все его внутренние трещины и сомнения теперь видны невооружённым глазом. Он не смог отказаться от внезапного приглашения, поначалу радуясь, что ему буквально на блюдечке принесли так искомую им возможность добиться лучших результатов в собственном «исследовании», но внезапно напрягающая атмосфера достала из задворок сознания мысль, что он уже успел пожалеть о том, что согласился. Солнечные лучи, не смягчённые облаками, пробивались сквозь высокие витражи, раскаляя воздух, густой от сладковато-горького запаха ладана и воска. Мириады пылинок плясали в этих золотистых столбах, словно живые существа, и Джаст следил за их хаотичным вальсом, пытаясь унять лёгкую дрожь в коленях.       Он пришёл отсидеть службу. Не из внезапно нахлынувшей веры — эта дверь в его душе всё ещё была наглухо закрыта, завалена щебнем рационализма и скепсиса. Скорее из странного, необъяснимого уважения. К ритуалу, к этой звенящей, многовековой тишине, к тому, кто всего час назад стоял на амвоне, и чей голос лился мощным, ровным потоком, заполняя собой всё пространство.       Этот голос и сейчас отдавался в его ушах, но в памяти он странным образом расщеплялся надвое. Тот, что звучал под липой, был человеческим — тихим, с лёгкой, сбивчивой хрипотцой, с паузами, в которые можно было вписать целые вселенные невысказанного. В нём была жизнь. Голос же с амвона был инструментом, безупречно отлаженной деталью величественного механизма. Он был красив, мощен, но бездушен, как идеально настроенный метроном. И всё же, слушая его, Джаст ловил себя на том, что его подсознание ищет в этом идеальном потоке те самые, живые, сбивчивые нотки, те микроскопические сбои, что выдавали бы в диаконе человека, а не функцию.       Он мысленно возвращался к началу службы, пытаясь заново пережить каждый момент. Как Алфёдов двигался по солее́ — не шёл, а словно скользил, его движения были размеренны, полны некой отстранённой грации, будто он не просто исполнял обряд, а был его неотъемлемой частью, ожившим продолжением этих древних стен и икон. Его тёмная ряса сливалась с полумраком у алтаря, и лишь бледность лица и рук мерцала в отсветах дрожащего пламени свечей, как призрачное видение.       Взгляд Джаста тогда скользил по залу, выхватывая детали, пытаясь найти в них точку опоры. Пожилые женщины, их лица, испещрённые морщинами, казались немыми хрониками прожитых лет и немеркнущей, простой веры. Они кланялись и крестились с автоматической, почти машинальной точностью, их губы беззвучно шевелились. А в углу, у самого входа, — пара подростков, которые явно пришли «за компанию» и теперь подавляли смешки, перешёптываясь и тыкая друг друга в бока. Джаст почувствовал острое, почти физическое раздражение, подступивший к горлу комок.       «Зачем вы здесь? — пронеслось в его голове с неожиданным недовольством, — Зачем пришли, если ничего не понимаете? Разве не понимаете , что вам здесь не место? Только место занимаете так ещё и атмосферу рушите».       Он отвернулся, не желая более портить себе настроение. Вместо этого он постарался представить, как Секби вёл бы себя на их месте — наверняка тоже строил бы комично-благоговейные рожицы и не менее тихо, но куда как остроумнее, комментировал происходящее своим саркастичным шёпотом. Мысль об этом заставила его губы дрогнуть в сдержанной, почти невольной улыбке. Но тут же он поймал себя на этой осуждающей мысли, что сейчас сам мало чем отличается от бестактных подростков, и ему стало жарко и неловко.       Всего несколько недель назад он сам был таким же посторонним, стоящим за оградой, а теперь уже мысленно примеряет на себя роль ревнивого хранителя святыни. Горькая ирония ситуации заставила его внутренне усмехнуться. Он попытался снова сосредоточиться на службе, на словах молитв, но они пролетали мимо, не задерживаясь в сознании, как птицы, не находящие места для гнезда. Вместо этого он ловил себя на том, как его взгляд, словно намагниченный, снова и снова возвращается к фигуре в тёмной рясе, к бледным, почти прозрачным пальцам, перелистывающим страницы, к резкому профилю, на мгновения освещённому всполохом огня.       Когда служба подошла к концу и зазвучали заключительные песнопения, Джаст почувствовал странную пустоту, будто что-то важное и значимое безвозвратно ушло вместе с последним звуком. Началось привычное, неспешное движение к выходу. Он уже приготовился плыть по этому потоку, как вдруг почувствовал лёгкое, почти невесомое прикосновение к своему плечу. От неожиданности он почти что вздрогнул, сердце на мгновение замерло в груди, а затем забилось с новой силой, заглушая все остальные звуки. — Ну, как вам? — тот самый, знакомый голос, но теперь без церковного эха, прозвучал прямо за его спиной, совсем близко.       Джаст обернулся. Алфёдов стоял перед ним, всё ещё в полном облачении, орарь перекинут через плечо, но вблизи его черты казались ещё более резкими, высеченными из мрамора, а бледность кожи под ясным, безжалостным светом из окон была почти призрачной. На его лице лежала та же отстранённая, «рабочая» маска, что и на амвоне, но в уголках губ таилась тень усталости. — Честно? — начал Джаст, чувствуя, как слова, подогретые переполнявшими его впечатлениями, рвутся наружу, опережая мысли. Внутри всё изворачивалось от странного, щемящего волнения, — Очень... необычно. Ваш голос... он здесь звучит совсем по-другому, но не в плохом смысле, вокалистом быть не надо, чтобы услышать, что над ним действительно работали. А вот всё это... — он запнулся, пытаясь найти точное сравнение, боясь сказать слишком много или, наоборот, слишком мало, — для меня в новизну, но опыт безусловно интересный, и-..       Но он не успел договорить, развить свою мысль. Взгляд Алфёдова внезапно метнулся куда-то в сторону алтаря, и на его идеально спокойном лице промелькнуло что-то похожее на внезапную панику, быстро сменённую виноватой, почти детской скорбью. Он нервно, почти судорожно провёл рукой по шелковистой ткани орари, поправляя её. — Простите, — резко, почти отрывисто перебил он, и в его голосе снова проскользнули те самые, живые, неидеальные нотки, та самая хрипотца, которую Джаст подсознательно искал всё это время, — Я... я кое-что забыл..Сделать.. Кадило. Не убрал. Вы не могли бы подождать? Я — быстро.       Не дожидаясь ответа, он развернулся и почти побежал обратно в глубь храма, его тёмная ряса мелькнула и растворилась в сумраке бокового придела. Джаст проводил его взглядом, смущённый и одновременно тронутый этой внезапной вспышкой человеческой, совершенно бытовой слабости. «Кадило». Это слово прозвучало так приземлённо, так по-человечески, так далеко от возвышенного образа служителя культа. Это маленькое, почти комичное недоразумение вдруг сделало Алфёдова ближе, реальнее, сбивало с него налёт недосягаемости, превращало из иконы в живого человека, который может что-то забыть, запаниковать и извиниться. В этом была какая-то пронзительная, обезоруживающая правда.       Пожимая плечами в попытке казаться невозмутимее, чем он был на самом деле, он отошёл в сторону от основного потока прихожан и отыскал свободную скамью в тени у стены. Достал телефон. Экран ожил, показывая несколько сообщений от Секби, которые приходили ещё во время службы.       «Джаааастик... А ты куда запропастился? Чтобы ты, да и не пришёл?? Ты в плену? Мне уже подавать заяву в спасительные службы?»       «Лекция по базам данных уже началась, а тебя всё ещё нет. Лабораторная по SQL сейчас, если что. Слушай, а ты случаем не решил в монастырь податься? Вымаливать диплом типа? А то предпосылки были».       «Если умер, то RIP, братан, но если нет — ты предатель. Гордость универа на прогуле. Я в шоке, я в ужасе, я в отчаянии. Мог хотя бы сказать, что не придёшь, я бы тоже не пришёл((»       «Пришли весточку хотя бы, что жив.»       Джаст слабо ухмыльнулся, проводя пальцем по холодному стеклу экрана. Он и правда забыл, что сегодня понедельник, забыл про пары, про лабораторные, про весь тот привычный мир, который ещё недавно казался единственно возможным. В погоне за своим странным, навязчивым «проектом» под названием Алфёдов время потеряло всякий смысл, расплылось в серой, но такой насыщенной массе будней, наполненных ожиданием и тихим, постоянным внутренним диалогом. Универ, пары, задания — всё это отошло на второй план, уступив место необъяснимому, магнетическому интересу к человеку в чёрной рясе. Он уже собирался написать хоть какой-то ответ, отмахнуться шуткой, как вдруг... — Опа! Ну, нашёлся, главный подозреваемый! — над самым его ухом, снова нарушая его уединение, прозвучал насмешливый, слегка осипший от холода голос.       Джаст вздрогнул так, что чуть не выронил телефон, и, обернувшись вполоборота, поднял глаза на нарушителя его спокойствия. Сердце снова застучало где-то в горле, но уже от неожиданности. Перед ним, нарушая своим присутствием торжественность пространства, стоял тот самый дьячок, коего он замечал ранее. Его длинные, белокурые, почти льняные волосы, спадающие чуть ли не до плеч, были собраны в небрежный, низкий хвост, из которого во все стороны выбивались непослушные пряди, а в них, словно капли свежей крови, алели ярко-красные заколки. Он ухмылялся во весь рот, обнажая ровные зубы. И в его жёлтых, как у молодого ястреба, глазах плясали озорные, почти бесовские искорки. Он стоял, слегка раскачиваясь на носках, засунув руки в карманы своего поношенного подрясника, и всё его существо излучало неугомонную, бьющую через край энергию, такую чужеродную в этой атмосфере умиротворения. — Мы уж думали, на тебя заявление в полицию писать пора, — продолжил он с явным, нескрываемым удовольствием, наблюдая, как Джаст пытается прийти в себя, — Стоял тут неделями, как неприкаянный призрак, глаз не сводя. Алфёдов наш аж нервничать начал, а он у нас, между прочим, эталон спокойствия. Вроде как отмазывал тебя: «Парень просто стеснительный, не решается подойти». А я ему: «Да он тебя, дурака, под стекло собирается! Изучать будет, как диковинный экземпляр!» — Я не сталкер, — буркнул Джаст, в жалкой попытке защититься, невольно представляя образ Секби у себя в голове, который также обвинил его в данном преступлении, хоть и всё это было не по-настоящему. Джаст почувствовал, как по щекам и шее разливается предательский, обжигающий жар. Ему до боли хотелось провалиться сквозь каменные плиты пола. Это было в тысячу раз хуже, чем любая университетская защита, — Я просто... — он снова запнулся, не в силах найти правдоподобное оправдание, которое не звучало бы как полное безумие.       Но его снова прервали. На этот раз — стремительное, почти гневное появление Алфёдова. Он вернулся, и выглядел так, будто только что отбивался от целой стаи голодных, назойливых демонов, а не просто убирал кадило. Его обычно бледное лицо было неестественно раскрасневшимся, на лбу выступили капельки пота, которые он смахнул тыльной стороной ладони. В серых, обычно таких спокойных глазах стояло выражение предельного, сдерживаемого последними силами раздражения. Он шёл быстрыми, резкими шагами, и его ряса развевалась вокруг него, как тёмные крылья. — Санчез, — его голос прозвучал тихо, но с такой ледяной, отточенной сталью, что Джаст невольно поднялся с насиженного места и выпрямился во весь рост, по спине пробежал холодок, смешанный с каким-то странным облегчением, — Ты опять за своё? Сколько раз тебе говорили — не приставать к прихожанам. Ни к каким. Особенно к новым. Ты что, все правила выучил только для того, чтобы знать, как их эффектнее и изощрённее нарушить?       Алфёдов резко, почти броском шагнул вперёд, оказавшись в опасной близости со студентом, почти прижавшись к нему, и также резко взмахнул рукой, видимо, в тщетной попытке схватить Санчеза. Прежде чем Джаст успел что-либо осознать, холодная от уличного воздуха рука уверенно схватила его за локоть, чуть выше сгиба. Хватка была твёрдой, почти судорожной, в ней чувствовалось всё накопленное напряжение, усталость и безраздельное желание поскорее увести отсюда, из-под этого раздражающего внимания. — Пойдёмте, — коротко, без лишних слов бросил Алфёдов, уже поворачиваясь и ведя его к выходу, и в его интонации не было ни капли места для возражений или обсуждений. Джаст, ошеломлённый, сбитый с толку этим вихрем событий, почти не сопротивляясь, позволил себя вести, чувствуя, как его ноги сами движутся в такт этим решительным шагам.       Санчез, ни капли не смутившись ситуации, лишь фыркнул и тут же засеменил следом, как навязчивый, но неопасный щенок. — Ага, повёл своего единственного и неповторимого фаната в укромное местечко. Я смотрю, вы, Алф, не теряете времени. А меня, значит, гнать? Я что, третий лишний? Непорядок. Не по-христиански как-то.       Алфёдов, не останавливаясь и не оборачиваясь, через плечо бросил с убийственной, отточенной невозмутимостью: — Идём гробы в подсобке пересчитывать. Инвентаризация. Хочешь с нами? Для тебя как раз один свободный найдётся. Из красного дерева. В тон твоему образу.       Пытаясь обработать всю абсурдность внезапно нахлынувших событий, которых здесь он никак не ожидал, Джаст не сдержал короткого, звонкого, почти истеричного смешка. Это было так неожиданно, так цинично, так идеально вписывалось в окружающую их сюрреалистичную ситуацию, что смех вырвался сам собой, снимая часть накопившегося напряжения, как клапан, выпускающий пар. Он чувствовал, как его плечи слегка трясутся.       И тут произошло нечто странное, почти мистическое. Алфёдов замер на полуслове. Его взгляд, только что полный ехидства, раздражения и усталости, стал отсутствующим, устремлённым куда-то внутрь себя, в какую-то давно забытую глубину. Он медленно, почти механически обернулся к Санчезу, будто увидел в нём не дьячка-хулигана, а некий символ, какую-то давно забытую истину. Его пальцы, всё ещё сжимавшие локоть Джаста, вдруг разжались, как будто он только что осознал, что держит живого человека, а не просто ведёт неодушевлённый объект.       Прикосновение исчезло так же внезапно, как и появилось, оставив после себя странное, щемящее ощущение пустоты. И в этой внезапной тишине, наступившей внутри него, Джаст с предельной ясностью осознал разницу. Прикосновения Секби, его дружеские, шумные хлопки по плечу, повисшие руки — они были тёплыми, шумными, частью его привычного фонового шума жизни. Они несли в себе энергию, суету, компанейское, беззаботное тепло. Они были как яркий, но быстро гаснущий, безопасный всполох.       Но прикосновение Алфёдова было другим. Холодным от осеннего воздуха, твёрдым, почти властным, не допускающим возражений. Оно не было просто жестом; оно было действием, поступком, границей, которую перешли, защитой. И оно оставило на коже под тонкой тканью рубашки и пальто странное, щемящее, почти болезненное ощущение, будто кто-то провёл по нему раскалённой льдинкой, оставив невидимый, но совершенно явственный след. Оно было... значимым. Весомым. Требующим осмысления. Джаст непроизвольно, почти рефлекторно потёр то место, где секунду назад с такой силой лежали его пальцы. — Ладно, я понял, я лишний, — с преувеличенной, театральной обидой в голосе пробурчал Санчез и наконец отстал, развернулся и побрёл обратно к храму, беззаботно насвистывая какой-то незамысловатый, весёлый мотивчик и размахивая руками, будто дирижируя невидимому оркестру.       Алфёдов молча, лишь чуть кивнув в сторону двора, снова, но уже без прикосновений, движением головы показал Джасту направление и повёл его к той самой старой липе, под сенью которой всё и началось несколько недель назад. Они сели на потрёпанную временем и непогодой деревянную лавочку, оставив между собой забавно большое, почти церемонное расстояние, будто боялись, что любое неосторожное сокращение дистанции будет расценено как нечто большее, как вторжение в личное пространство, которое каждый из них так тщательно оберегал.       Ясное, безоблачное небо было безжалостным. Оно выбеливало и без того бледную кожу Алфёдова, делая его почти прозрачным, невесомым, и заставляло Джаста щуриться, прячась от навязчивого, режущего глаза света. Тишина повисла между ними, густая, плотная и невероятно звонкая, нарушаемая лишь шелестом последних сухих листьев под порывами резкого ветра и отдалённым, приглушённым гудком машины.       Джаст чувствовал, как его сердце всё ещё бешено колотится где-то в основании горла. Он постарался глубоко вздохнуть, надеясь вернуть себе невозмутимость не только внешне, но и внутренне. Однако получился только рваный вдох и такой же прерывистый выдох. Он сжал ладони в кулаки, отчаянно надеясь, что его подрагивающие руки и шумное дыхание на так заметно со стороны.       Несколько долгих минут они просто молчали, оба погружённые в свои мысли, в осмысление только что произошедшего небольшого вихря. Джаст разглядывал причудливые узоры на потрескавшейся коре старой липы, пытаясь с концами унять дрожь в кончиках пальцев. Он украдкой, краем глаза наблюдал за Алфёдовым: тот сидел, откинув голову на грубую, прохладную спинку лавки, его глаза были закрыты, а на лице застыло выражение глубокой, почти физической усталости. Казалось, вся та энергия, что двигала им внутри храма, когда он отчитывал Санчеза, окончательно иссякла, испарилась, оставив после себя лишь пустоту и изнеможение. — Так вы... студент? — наконец нарушил тишину Алфёдов, не открывая глаз. Его голос прозвучал тихо, без прежней стальной нотки, но и без теплоты — просто констатация факта, попытка найти хоть какую-то точку отсчёта в этом неловком молчании.       Вопрос застал Джаста врасплох. Он ожидал чего-то другого — вопроса о службе, о его впечатлениях, о вере, о чём-то возвышенном и сложном. — Да,— кивнул он, хотя Алфёдов его не видел, и его собственный голос прозвучал чуть сипло. Он прокашлялся, — IT-специальность. Программирование. Если быть точнее.       Алфёдов медленно, будто с усилием открыл глаза и повернул голову. Его серые глаза, казалось, впитывали в себя ослепительный солнечный свет, не отражая его, словно два глубоких, бездонных озера. — IT...— произнёс он, будто пробуя это короткое, современное слово на вкус, ощущая его непривычную форму на своём языке. Его взгляд стал чуть более сосредоточенным, заинтересованным, — А я почему-то подумал, что вы... гуманитарий. Что-то в ваших... рассуждениях, в той вашей... пасмурной философии.       Джаст почувствовал лёгкий, почти невесомый укол — не то чтобы обиды, а скорее живого удивления. Его стереотипное восприятие священнослужителя вновь дало трещину. — Потому что я могу связать два слова в присутствии представителя духовенства? — он не смог сдержать лёгкой, снимающей напряжение усмешки, — Или потому что стою как вкопанный и пялюсь на храм неделями, словно герой какого-нибудь дешёвого романа о вечных поисках смысла? Извините, но это довольно стереотипно. Код, алгоритмы — они тоже требуют своего рода красноречия и глубины мысли. Только язык другой. Более... строгий.       На тонких, бледных губах Алфёдова дрогнула тень улыбки, едва заметная, но настоящая. — Виноват. Видимо, Санчез уже успел заразить меня своим уникальным талантом делать самые поспешные и зачастую неверные выводы. — он помолчал, глядя куда-то в пространство перед собой, на осыпающиеся золотом листья у своих ног, — А что же вас привело в IT? Не каждый же день встречаешь будущего программиста, который выглядит так, будто... — он запнулся, подбирая слова, явно стараясь избежать очередного стереотипа. — Будто по ошибке пошёл писать программы вместо книг? — закончил за него Джаст, решив добить шутку про гуманитария, и на этот раз улыбнулся уже сам, широко и открыто, чувствуя, как камень спадает с души. В голове промелькнули воспоминания о том, как часто его принимали за литератора, нежели математика, что тоже вызывало улыбку.       Алфёдов фыркнул, и это был короткий, почти неслышный, но совершенно искренний, человеческий звук, такой контрастный его церковному голосу. — Что-то вроде того, да. — А вы часто проводите столь детальный психологический анализ прихожан, отец диакон? — спросил Джаст, чувствуя, как в груди нарастает странная, давно забытая лёгкость, похожая на лёгкое опьянение. Напряжение начало понемногу отступать, уступая место чему-то новому, хрупкому и очень живому. — Только самых настойчивых и... визуально интересных, — парировал Алфёдов, и его серые глаза наконец встретились с зелёными взглядом Джаста. В них не было ни святого, отстранённого спокойствия, ни рабочей маски, ни бывшего раздражения. Была лишь усталая, живая, неподдельная человеческая заинтересованность. И в этой новой, ясной, незащищённой прямоте его взгляда было куда больше правды, глубины и притягательности, чем во всей предыдущей, туманной неопределённости их странного общения.       Солнце припекало спину Джаста сквозь ткань пальто, согревая его до костей. Резкий ветерок шевелил пряди его выбеленных волос, заставляя их падать на лоб. Они сидели под старой, молчаливой липой, двое совершенно разных, одиноких людей из, казалось бы, абсолютно несовместимых миров, и между ними только что начался самый обычный, простой, и от того самый невероятный и важный разговор в их жизни. Настоящий. Без масок и ритуалов. И в этой ясности, обнажившей все их трещины и странности, было бесконечно больше уюта и надежды, чем в любой, самой густой и защищающей пасмурности. ‎      Солнце, неумолимо поднимаясь выше, разогнало последние остатки утренней прохлады. Их разговор, поначалу робкий и состоявший из общих фраз, постепенно набирал силу, как ручей после дождя. — А вы не находите, что в этом есть что-то общее? — вдруг оживившись, спросил Джаст, — Ритуал и код? И там, и там есть своя литургия, свой канон. Одно неверное движение, один неправильный символ — и всё, система не работает. Либо программа не компилируется, либо... ну, я не знаю, молитва не доходит.       Алфёдов задумался, его пальцы медленно гладили шершавую древесину лавки. — Интересная параллель. Но код стремится к одному, единственно верному результату. А ритуал... он для тысяч разных людей открывает тысячи разных дверей. Он не столь точен. Или точен но... по-другому. Его цель — не вывод данных, а отклик души. А душа, знаете ли, куда как сложнее любого алгоритма. — Вы говорите, как человек, который знает и то, и другое, — удивился Джаст. — ..Мой мир не ограничивается стенами храма, — замешкавшись, тихо ответил Алфёдов. Его пальцы вдруг сжались, а взгляд на секунду стал отстранённым, — ...Чтобы понимать людей, нужно хоть немного понимать мир, в котором они живут. Даже если этот мир кажется тебе чужим. — всё же продолжил свою речь диакон, внезапно возвращая себе беспечный вид.       Они не говорили о Боге или вере — эти темы, явно приевшиеся к этому месту, витали где-то на окраине, тенью от церковных куполов — вместо этого они затронули другие темы: книги, которые оставляют послевкусие, раздражающая навязчивость городского шума, странное утешение, которое можно найти в монотонном звуке дождя. Их беседы состояли из простых будничных рассуждений, но были куда интересней и захватывающей, чем все дискуссии, которые Джаст когда-либо вёл. И к своему удивлению, студент ловил себя на том, что говорит без привычного саркастичного фильтра, без защитной маски уставшего циника. А Алфёдов слушал; его серые глаза, обычно такие отстранённые, были сосредоточенны и внимательны, и в них то и дело мелькали искорки того самого ехидства, что он прежде прятал за рясой.       Но всему приходит конец. Алфёдов первым нарушил затянувшуюся паузу, посмотрев на свои часы. — Боюсь, мне пора. У меня есть... обязанности, — произнёс он с лёгкой, привычной покорностью, — Спасибо за беседу. Она была... освежающей. — Спасибо вам за приглашение, — искренне ответил Джаст, поднимаясь с лавочки. В мышцах ног приятно ныло от долгого сидения, — За... ну, за всё. И за спасение от... — Джаст прикрыл глаза, напрягая память, — Санчеза. — О, это моя постоянная работа. Почти как уборка кадила, — в его глазах блеснула та самая, редкая искорка.       Они постояли друг напротив друга несколько неловких секунд, не зная, как завершить этот странный эпизод. Рукопожатие? Кивок? —До свидания, Джаст, — наконец сказал Алфёдов, просто кивнув, и повернулся к церкви.       Джаст смотрел ему вслед, пока тёмная фигура не растворилась в проёме двери. Затем он медленно побрёл домой. В голове стоял непривычный гул — не от усталости, а от переполнявших его мыслей и чувств. Он засунул руки в карманы и наткнулся на холодный корпус телефона. Достав его, он с ужасом увидел десяток непрочитанных сообщений и три пропущенных звонка от Секби. Последнее сообщение гласило: «Джаст, я тебя по косточкам разберу. Где ты???» ‎ ‎      Он вздохнул, чувствуя приступ вины. Пальцы привычно вывели короткое: «Прости. Забегался в другом конце города. Уже выхожу к дому». Он не солгал, но и правды не сказал, и от этой полуправды на душе стало слегка противно. Он только успел отправить сообщение, как услышал за спиной быстрые, знакомые шаги. ‎ ‎— Ну конечно, «выхожу к дому»! — раздался над самым ухом звонкий, полный притворной трагедии голос, — А я тут, понимаешь ли, за тебя волновался! Думал, тебя в салон красоты похитили, раз ты на первую пару не явился! ‎ ‎      Джаст обернулся и увидел Секби. Тот стоял, уперев руки в бока, его лицо изображало крайнюю степень обиды, но в весёлых голубых глазах плясали чёртики. ‎ ‎— Привет, мой любимый ящер, — устало попытался смягчить углы Джаст, разворачиваясь назад в направлении своей квартиры, — Давай потом, я сейчас не в форме. ‎ ‎— Не, не, не, «потом» не получится! — Секби легко догнал его и зашагал рядом, наступая на пятки, — Ты пропускаешь самую важную лабораторную по SQL! Ты! Наш местный гений! Гордость факультета! И даже мне, своему лучшему другу, не написал! Я бы тоже прогулял, солидарность, понимаешь ли! А ты бросил меня, так ещё тут один по каким-то таким «делам» видите ли бегаешь. А по каким конкретно, ты меня, я так понимаю, просветить не хочешь? ‎ ‎      Они свернули на его улицу. Джаст, решив тактично промолчать на весь град вопросов в свою сторону, копался в карманах в поисках ключей, чувствуя, как на него давит тяжёлый, вопрошающий взгляд друга. ‎ ‎— Ладно, — Секби понизил голос, становясь серьёзнее, — Скажи честно. Всё в порядке? С семьёй что? Деньги нужны? ‎       Джаст, опешив от такого предположения, эмоционально фыркнул, всё же обернувшись и посмотрев в глаза друга. ‎— Какие деньги? Секби, всё нормально, — Джаст наконец нашёл ключи, возвращаясь в изначальное положение, и с облегчением вставил их в замочную скважину, — Просто... нужно было кое-куда сходить. ‎       ‎Он распахнул дверь и шагнул в прохладную, знакомую темноту прихожей. Секби проскользнул за ним, как тень, и по-хозяйски щёлкнул выключателем. ‎ ‎— «Кое-куда», — передразнил он, снимая куртку и накидывая её на вешалку с привычной скоростью, — Это что за такое таинственное место, ради которого сам Джаст, раб расписания и долга, впервые за всю историю наблюдений идёт на осознанный прогул? ‎ ‎      Джаст прошёл на кухню, чтобы включить чайник. Секби всё также не отставал. ‎ ‎— Ну? — он уселся на стул, ловко разворачивая его задом наперед, и обхватил руками спинку, уставившись на Джаста с наигранным подозрением. Но его усталость после учёбы было не сложно заметить в опущенной на руки голове, — Не заставляй меня пускать в ход тяжёлую артиллерию. Я ведь начну строить догадки. Ты был на тайном свидании? Подрабатываешь курьером в запрещённой организации? Вступил в секту? ‎       ‎Последняя фраза заставила Джаста невольно дёрнуться. Он отвернулся, сделав вид, что невероятно занят поиском пакетиков чая в кухонных шкафчиках, и надеясь, что друг не заметил его реакции. И будь проклята внимательность Секби, которую Джаст так ценил, ведь Секби заметил всё. Его брови поползли вверх. ‎ ‎— Секту я угадал? — прошептал он с преувеличенным ужасом, — Джаст, голубчик, тебя завербовали? Ты теперь будешь в белых одеждах по центру города с плакатиком «Конец света близко!» ходить? ‎ ‎— Отстань, — буркнул Джаст, наливая в чашки кипяток, — Ни в какие секты я не вступал. ‎ ‎— Ага, а я тебе верю, как экзорцист демону, — улыбаясь от своей остроумной шутки, Секби взял предложенную чашку, но вдруг пристально посмотрел на друга через поднимающийся пар, — Ладно. Давай по-взрослому. Где ты был, Джаст? Прямо вот. Честно. ‎       ‎Джаст вздохнул, захватив свою кружку, и сел напротив. Он посмотрел в лицо Секби — на его смешные рыжие веснушки, на всегда насмешливый, но сейчас по-настоящему озабоченный взгляд. И понял, что врать и слезать с темы бесполезно, как бы громко идея назвать Секби озабоченным родителем не кричала у него в голове. ‎ ‎— Я был в церкви, — тихо сказал он, уставившись на тёмную поверхность чая. ‎       ‎На кухне воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов.       Вечерний свет, густой и медовый, пробивался сквозь полуспущенные жалюзи, рисуя на стене длинные полосатые тени. Джаст, вдруг решивший осмотреть антураж собственного места жительства, только сжимал свою керамическую кружку, иногда цепляясь глазами за кричаще-яркую, с мультяшным динозавром, кружку Секби, которую тот когда-то притащил в подарок и теперь считал своей.       Джаст сделал глоток чая, чувствуя, как травяной настой с легкой горчинкой разливается по усталому телу. Он выложил Секби голый факт, очищенный от сути, тактично опустив всё остальное, — бледное лицо в тени липы, серые глаза, в которых он тщетно искал ответы, и тишина, что звенела иначе, чем в этой самой комнате, — оставляя это за кадром. Это было его личное, слишком хрупкое, чтобы выносить на свет привычной для Секби насмешки.       Секби, отложив свою пёструю кружку, уставился на него, будто Джаст только что сообщил о своем решении стать космонавтом. Он слегка привстал, разворачивая стул назад так же ловко, как и пару минут назад, и откинулся на его спинку, совсем растекаясь на сидении. Его поза была такой непринуждённой, словно он был здесь полноправным хозяином. — В... церкви, — медленно, словно пробуя это слово по слогам, повторил он, и было видно, как шестерёнки в его голове со скрипом проворачиваются, пытаясь совместить несовместимое. Его взгляд скользнул по заляпанному неизвестным содержимым потолку, потом по груде немытой посуды в раковине, будто ища подтверждения в знакомой, абсолютно светской обстановке, — Стой, а не в той ли, которая как раз в той стороне, откуда ты сейчас шёл? Та, серая недалеко от дома твоего?.. Так вот куда ты всё время пропадал после пар! А я-то голову ломал, что ж ты тогда, на нашей прошлой посиделке, про веру и Бога так дотошно расспрашивал, прямо как студент перед экзаменом. И то есть ты реально из всех дней выбрал именно понедельник? — Секби фыркнул, и его лицо расплылось в знакомой ехидной ухмылке. Он потянулся к своей кружке, но промахнулся и чуть не опрокинул ее, — Слушай, если хотел прогулять пары, то мог бы спросить совета у профессионала — я бы тебе посоветовал места поинтересней и повеселее. Завалиться ко мне, например. Или хоть снова в тот же КФС.       Секби не поскупился на сарказм, размахивая руками и чуть не задев в очередной раз выстраданную кружку, но вдруг резко замолчал. Его брови поползли вверх, а взгляд стал отсутствующим, уставившись на причудливую разводу на столе. Джаст, всё это время безучастно пялившийся на трещинку в своей керамической кружке, почувствовал нарастающее напряжение и недоумённо поднял взгляд. Выражение лица Секби говорило о том, что в его голове происходит невероятно сложный мыслительный процесс, способный поспорить по накалу с подготовкой к сессии.       Решив дождаться этого немыслимо гениального умозаключения, Джаст медленно поднес край кружки к губам, делая вид, что сохраняет ледяное спокойствие, но внутри готовясь к тому, что его эмоциональный собеседник вот-вот взорвется очередной догадкой. За стеной сосед включил телевизор, и приглушенные звуки новостей на секунду заполнили комнату.       Однако, на удивление, когда Секби заговорил снова, его голос был тихим, почти шепот, и лишь к концу фразы набрал привычную громкость и драматизм. — Погоди-ка... Погоди-ка-ка-ка... — он постучал пальцем по коленке, будто выбивая ритм своим мыслям, — А ты случаем не в церковь ли меня тогда, где-то несколько недель назад, потащил? Вот в тот самый день, когда я сбежал по срочному звонку?.. Блин, Джаст, ну ты даешь!       Джаст тут же вспомнил тот день. Яркое, почти физическое воспоминание о том, как он стоял напротив храма, чувствуя, как холодная дрожь неуверенности сковывает ноги, и как отчаянно он надеялся, что присутствие болтливого, неугомонного Секби даст ему необходимую смелость переступить этот порог. И как горько и одиноко стало, когда тот, сославшись на «важнейшего человечка», умчался, оставив его одного наедине с его страхами и странным, тянущим чувством. И вот виновник прямо здесь сидел на поскрипывающем стуле, уставившись в зелёные глаза.       Желая как-то филигранно отыграться за то предательство, Джаст нарочито громко отхлебнул чая, поставил кружку на деревянную поверхность с таким звонким стуком, что Секби вздрогнул, и уставился на друга осуждающим, немым взглядом, вкладывая в него весь накопившийся укор. Он видел, как его молчаливый спектакль возымел действие — в голубых глазах Секби мелькнула искренняя, паническая вина. — Ну, Джастик, ну прости! Честное пионерское, не специально! — Секби опасно подпрыгнул на сидении, отчего многолетнее дерево жалобно заскрипело, и протянул свою руку, пытаясь схватить Джаста за запястье, но тот её отдёрнул, сделав вид, что поправляет растянутый воротник своего старого домашнего свитера, — Мне там реально важный человечек позвонил! Дело было! А ты... А ты тоже блин хорош, мог хотя бы намекнуть, куда меня, как на свидание, заманивал! А то посмотрите на него: сам навёл саспенса, развёл интриги, а теперь сам же и обижается, как дитё малое!       Секби продолжал испытывать мебель на прочность, раскачиваясь и ёрзая, его длинные руки беспокойно теребили зацепки на старом столе. Джаст на провокации не вёлся. Он просто откинулся на спинку своего стула, уткнувшись в прохладную стенку, и изо всех сил старался подавить подступающую улыбку. Он понимал, что ведет себя немного по-детски, но в стенах своей квартиры, в этом знакомом хаосе, это было... приятно. Приятно видеть Секби в роли оправдывающейся стороны. Он старательно прикрывал лицо кружкой, делая вид, что увлечен паром, поднимающимся от горячего чая, но предательский смех уже подступал к горлу. Звонкий стук кружки о столик, который он не смог сдержать и который явно не помог скрыть подрагивающее от смеха плечи, поставил точку в его молчаливом спектакле.       Видя, что маска сорвана, Секби резко перестроился. — Тьфу ты блин, чёрт хренов. Я ведь купился, подумал, что ты и вправду обиделся. — пробубнил ящер.       Он выпрямился, наконец удачно схватил ручку своей пёстрой кружки и уставился на Джаста с притворной, преувеличенной серьёзностью. Наблюдать, как Секби строил из себя интеллигента было непривычно. — Так. Стоп. А теперь главный вопрос, — его голос приобрел ложно-вещательные, лекторские нотки, идеально контрастируя с окружающим их домашним беспорядком, — А с каких таких это пор наш Джаст, атеист до мозга костей, циник и вольнодумец, вдруг стал, прости господи, верующим? — Он сделал театральную паузу, давая словам проникнуть в сознание. В тишине комнаты было слышно, как за окном проехала машина, — Я прекрасно помню, как в прошлом году, когда я невинно заикнулся про совместный поход на Рождественскую службу «за атмосферой», ты посмотрел на меня так, будто я предложил поклоняться камню, и заявил, что предпочтёшь провести вечер, перечитывая руководство по эксплуатации стиральной машины. Ибо в нём, как ты там сказал,.. «больше смысла, логики и меньше лицемерия». Цитирую дословно! И теперь, вот те на те — церковь? Добровольно? Сам? Признавайся, тебе там медом намазано ? Или свечки там из какого-то особого, волшебного воска? ‎— Я всё ещё не верующий вообще-то, — быстро парировал Джаст, чувствуя, как горит лицо. Ситуация неожиданно начала оборачиваться не в его пользу, — Я просто... зашёл. ‎ ‎— «Просто зашёл», — Секби отхлебнул чаю и скривился от неожиданной горечи, — В восемь утра в понедельник, я повторюсь. Бросив учёбу, я ещё раз повторюсь. Да ты, я так понял, выходит, уже свой человечек там!       Джаст уже набрал воздуха, чтобы снова возразить, пока Секби с выражением мученика решился отхлебнуть горького чая ещё раз, но опоздал. Его долговязый друг резко, даже как-то ошарашенно вздохнул, а его глаза распахнулись ещё шире, выражая крайнюю удивлённость своей же гипотезе. — Или, — Секби вновь понизил голос до заговорческого шёпота, выглядя, как какой-то конспиролог, и подмигнул, — там завелась какая-нибудь прекрасная незнакомка в рясе, которая заставила тебя пойти против своих же правил..-       ‎Джаст так и остался сидеть с открытым ртом, ничего не ответив. Хоть и услышать такое предположение от Секби было самым очевидным и предсказуемым в его жизни, он почему то упустил данную переменную в своих расчётах. Просто не успел ничего придумать. И эта молчаливая реакция была красноречивее любых слов. Секби присвистнул, и его лицо расплылось в медленной, понимающей ухмылке. ‎ ‎— А-а-а... Так вот оно что, — приторно-сладко протянул он, и в его голосе зазвучали неподдельный интерес и торжество сыщика, раскрывшего некое запутанное дело, — Так это не про Бога, не про свечки всё... Ну что ж, Джастик, признавайся. Как зовут твоего личного проводника в мир горний? И когда свадьба? ‎ ‎      Джаст закрыл лицо руками и простонал, пытаясь скрыть укол разочарования в себе. Ослабить бдительность и получить инфантильную шутку о бракосочетании от Секби, ощущалось как повестись ребёнком на чужую выдуманную историю, а потом со слезами на глазах жаловаться родителям, пока те катились со смеху. — Ты бы ещё про "тили-тили тесто" пошутил, ей богу. — смазано пробормотал он. — Так я обязательно ещё так пошучу, чертёнок, ты не волнуйся. — ухмылка Секби переросла в обнажённый оскал, но воспринимать этот образ серьёзно, когда мультяшная чашка почти полностью закрывала чужую улыбку, было невозможно.       Джаст лениво убрал руку с лица, хватаясь за уже остывшую кружку, продолжая поддерживать свою свинцовую голову другой рукой. Смотря на до безумия довольного Секби, он недовольно хмурился, борясь с желанием показать тому язык. Но где-то глубоко внутри, под всеми слоями стыда, смущения и усталости, шевельнулось тёплое, живое чувство. Оно было новым, непонятным и пугающим. Но оно было. И, возможно, это «оно» стоило всех будущих допросов с пристрастием от лучшего друга.