Морозно

      Ощущение было странным, но смутно знакомым — воздушная, почти пьянящая уверенность пульсировала где-то под рёбрами. Алфёдов вёл Джаста внутрь храма, и это простое действие — шаг в знакомую прохладу в компании другого человека — отзывалось внутри непривычным теплом. Воздух, как всегда густой от ладана, сегодня не давил, а обволакивал, словно старый друг. Солнечные лучи, падающие сквозь витражи, казались ему сегодня не безжалостным допросом, а торжественным освещением.       Пока они шли, в голове у него пронеслась мысль, острая и ясная.       «Сегодня мне хочется сделать это».       Он давно уже не ощущал этого дрожащего внутри подъёма, этого желания вложить в заученные тексты не просто безупречную технику, а частицу этого странного, забытого чувства — лёгкости, почти что надежды. Он постарался незаметно прокашляться, мысленно примеряя интонации.       «Надо вложить силы в голос... Давно этого не делал...»       Алфёдов слегка повернул голову, жестом показывая Джасту, что тому можно расположиться на любом месте, а сам продолжил движение. Вернувшись к своим мыслям, он почувствовал, как от невесомого воодушевления глаза сами прищуриваются. — Как сказал бы батюшка: «Мы это читаем, чтобы зацепить сердца сидящих перед нами людей... Чтобы они почувствовали то же, что и мы», — поток размышлений невольно вырвался в слышимый только ему шёпот.       Алфёдов в последний раз пробежался взглядом по себе. «Прихорашиваешься?» — сказал бы Санчез. Но Алфёдов проигнорировал промелькнувший образ, возвращаясь к навязчивой фразе, продолжавшей кружиться в голове: «А может, мы хотим зацепить одно определённое...» Этот отрывок вспоминать было необязательно, он мелькнул стремительно и тут же был утоплен в бездну, но осадок от него остался — сладкий и тревожный одновременно.       Служба прошла, как один вздох. Он читал и пел, и слова, сотни раз произнесённые, вдруг обрели новую грань, новый отзвук в его собственной душе. Он ловил себя на том, что его взгляд, сам того не желая, ищет в полумраке теперь знакомый силуэт, и каждый раз, находя его, голос звучал чуть твёрже, чуть глубже. Это было воодушевление, чистое и почти детское, от которого он давно отвык, заперев его где-то в самом дальнем чулане своей души.       И вот последний звук затих, растворившись в звенящей тишине. Привычная усталость накатила, но была иной — приятной, желанной, даже гордой, как усталость после честно сделанной работы. Он сбросил с себя часть облачения с непривычной поспешностью, почти торопясь.       «Надо найти его. Я хочу услышать».       Воспрянув духом, Алфёдов не заметил, как за долгое время его нутро вновь шевельнулось, оттеснив въевшееся смирение. Эта мысль гнала его вперёд, заставляя обходить неожиданно до ужаса медлительных прихожан. И вот он стоит за его спиной, касается плеча, и сердце на мгновение замирает в груди от необъяснимого ожидания. — Ну, как вам? — его собственный голос прозвучал неприемлемо торопливо. Алфёдов вдруг опомнился и постарался скрыть ту самую, сбивчивую нотку, которую обычно оставлял за стенами храма.       Джаст оборачивается, и его глаза смотрят словно внутрь души, которую Алфёдов уже долгое время прятал. Диакон слегка дёрганно сжимает и разжимает пальцы в ожидании чужой оценки, но, желая не выдавать своих истинных чувств, заводит руки за спину. Джаст, видимо, ничего не заметивший, начинает говорить. Как всегда сдержанно, но честно, иногда запинаясь, подбирая слова. — Честно? Очень... необычно. Ваш голос... он здесь звучит совсем по-другому, но не в плохом смысле. Вокалистом быть не надо, чтобы услышать, что над ним действительно работали. А вот всё это... — Джаст запнулся и слегка махнул рукой, очерчивая антураж вокруг, — для меня в новинку, но опыт безусловно интересный, и...       Эти слова падали в душу Алфёдова горячими угольками, раздувая внутри тот самый, едва родившийся огонёк. Он слушал, и ему хотелось, чтобы этот момент длился вечность, чтобы этот искренний, связный поток не прекращался.       Но в следующий миг его взгляд, скользнув за спину Джаста, наткнулся на другую пару глаз. Холодных, спокойных, всевидящих. Епископ Диамкей. Он стоял в тени у алтаря, неподвижный, как сама скала, и его молчаливый взгляд был громче любых слов. В нём не было гнева. Была лишь бездонная, всепонимающая тишина, которая давила тяжелее свинца.       Всё внутри Алфёдова рухнуло в одночасье. Воодушевление испарилось, словно его и не было. По спине пробежал ледяной пот, а в висках застучал молоточек паники. — Простите, — его собственный голос прозвучал резко, отрывисто, перебивая Джаста на полуслове. Разум лихорадочно искал предлог, любое оправдание, чтобы бежать, спрятаться, — Я... Я кое-что забыл... Сделать... Кадило. Не убрал.       Ложь обожгла горло, как глоток кислоты. Он, не дожидаясь ответа, развернулся и почти побежал, чувствуя, как на него смотрят — и прихожане, и тот, чей взгляд жёг его спину немигающим, леденящим пламенем.       Дверь в подсобку захлопнулась с глухим, финальным стуком, отсекая внешний мир. Алфёдов прислонился к шершавой деревянной поверхности спиной, пытаясь вжать себя в неё, стать невидимым. Но безопасность не наступала. Тихое, пыльное помещение с гробами, сложенными у стены, внезапно превратилось в одиночную камеру.       И тогда это началось.       Сначала — просто учащённое сердцебиение, отдающееся в висках навязчивым, тревожным ритмом. Потом дыхание перехватило. Он попытался сделать глубокий вдох, но грудь не слушалась, будто её сдавили стальным обручем. Воздух не шёл в лёгкие, он застревал где-то в горле, короткими, бесполезными порциями.       «Дыши. Просто дыши», — приказал он себе, но тело будто взбунтовалось.       В ушах зазвенело, нарастая до оглушительного гула, сквозь который едва пробивались звуки из храма. Мир поплыл, закружился. Он оттолкнулся от двери, сделав несколько неуверенных шагов в глубь подсобки, и схватился за край старого деревянного стола, чтобы не упасть. Пальцы впились в древесину так, как будто от этого зависела его жизнь. Бегающий взгляд упал на побелевшие костяшки.       «Дурак. Опрометчивый, жалкий дурак! На что ты надеялся? На какую-то милость?»       Мысль, острая и ядовитая, вонзилась в мозг, не давая сосредоточиться. Перед глазами стояло лицо Диамкея. Не гневное, нет. Спокойное. Спокойствие ледника, под которым погребено всё живое. Это спокойствие было страшнее любого крика. Оно видело. Оно всегда видело. Видело его малодушный побег, эту неприличную, наивную поспешность. Видело ту самую, запретную оттепель в его душе, когда он заговорил с Джастом.       «Он заметил. Знает, что внутри меня что-то сломалось. Или, что хуже, — изменилось».       Приступ паники накатил новой волной, более сильной. Его бросило в жар, по телу пробежали мурашки, а кожа на лице и руках онемела, стала чужой, ватной. Он почувствовал тошноту, горький привкус прямо на корне языка.       «Сейчас меня вырвет. Прямо здесь, среди этих гробов. Какой кошмар. Какой позор».       Он зажмурился, пытаясь отсечь хоть часть ощущений, но внутри чёрной пелены век только ярче вспыхивали образы. Он видел себя со стороны — жалкую, дрожащую фигуру в чёрном, согнувшуюся в три погибели над дряхлым столом, в какой-то пыльной каморке. Диакон. Служитель.       «Какой служитель? Ты не можешь даже контролировать собственное тело!» — Тихо, — просипел он сам себе, и его собственный голос, сдавленный и хриплый, испугал его ещё сильнее, — Тихо же...       Он съёжился, оттолкнулся в сторону, глухо ударившись в бетонную стену, сполз по ней на пол, подтянув колени к подбородку. Холод каменных плит просачивался сквозь ткань рясы, но это никак не замедляло кровообращение. Он почти не чувствовал проникающего мороза — внутри всё горело огнём стыда и унижения. Дрожь стала такой сильной, что он слышал, как стучат его зубы. Казалось, вот-вот, и он развалится на части, рассыплется в прах прямо здесь, и от него останется лишь лужица пота и чёрная ткань.       «Что я сделал? Что я сделал такого? — завопил он внутри, уже почти не мысля, а чувствуя, — Просто обратился к кому-то. Просто... захотел поинтересоваться. Поговорить. Ненадолго. Это уже преступление? Тоже считается кощунством?»       Он уткнулся лицом в колени, пытаясь заглушить рыдающий стон, который рвался из груди. Вдруг, сквозь хаос, прорвалась детская, но светлая мысль, слегка унявшая дрожь.       «Другие ведут себя куда хуже. Да тот же Санчез... Санчез пляшет здесь чуть ли не на амвоне, и ему всё сходит с рук! А мне... мне нельзя даже улыбнуться? Нельзя проявить простую человеческую вежливость? Нельзя... захотеть, чтобы мои слова кто-то услышал по-настоящему?»       Эта мысль, простая и справедливая, стала первым якорем. Он ухватился за неё, как тонущий за соломинку.       «Я же ничего не сделал. Ничего дурного. Поговорил с прихожанином. Это ведь часть моей работы тоже. Пастырское попечение. Да, именно так».       Он заставил себя сделать вдох. Не глубокий — это было пока невозможно, — а просто осознанный. Потом выдох. Ещё вдох. Сердце всё ещё колотилось, но уже не так бешено. Дрожь понемногу отступала, оставляя после себя тяжёлое, свинцовое опустошение, будто он только что пробежал марафон. Он разжал онемевшие пальцы и оторвал ладони от влажного от пота лица.       «Ничего страшного не произошло. Просто нервы. Устал, с кем не бывает, — лгал он сам себе, но уже спокойнее, — Сейчас встану, умоюсь, приведу себя в порядок. И вернусь. Всё будет как обычно. Как всегда».       И тут, словно удар обухом, его осенило.       «Джаст. Я же его бросил. Оставил одного в зале, —Алфёдов зажмурил глаза, почти свистом втягивая в себя очередную порцию воздуха, — Он меня за идиота какого-нибудь, небось, считает сейчас. Или трусом. Так резво только они и бегают, наверное».       Чувство вины нахлынуло с новой силой, но на этот раз оно было иным — не паническим, а собранным, целевым. Оно заставило его подняться на ноги, опираясь на стол рядом. Ноги были ватными, подкашивались, но держали, что уже было хорошо. Он подошёл к маленькому умывальнику в углу, пустил ледяную воду и с силой провёл мокрыми ладонями по лицу, по шее, пытаясь смыть следы паники. Вода стекала за воротник рясы, заставляя вздрагивать, но зато она возвращала к реальности.       Он посмотрел на своё отражение в потёртом зеркале над раковиной. Бледное, осунувшееся лицо, мокрые пряди будто выцветших волос на лбу, огромные, по-прежнему испуганные глаза. Но это был он. Не призрак, не рассыпающаяся субстанция. Он глубоко, наконец-то полноценно вздохнул.       Но тут до него донёсся громкий возглас. Отчётливый, насмешливый тон, раздавшийся откуда-то из-за двери.       Всё: паника, рефлексия, самобичевание — всё это мгновенно испарилось, сменившись одним ясным, жгучим порывом. Кто-то обижал того, кого он... кого он оставил без защиты. И этот «кто-то» со стопроцентной вероятностью является Санчезом. Всё внутри Алфёдова сжалось.       Злость оказалась проще паники. Она дала ему силы. Алфёдов резко расправил плечи, сгладил рясу решительным движением и натянул на лицо привычную маску холодной строгости. Тело ещё слабо ныло после пережитого, но ум был кристально чист.       Он распахнул дверь и вышел обратно в храм, уже не прячась, а целясь взглядом в одну-единственную точку. Точку, где он трусливо бросил Джаста.       И пошёл в атаку.       С каждым шагом его походка обретала всё больше сил, хоть он не мог удержать себя полностью от нервных мыслей, направленных в сторону алтаря. Он старался не осматриваться, направляя все свои силы на одну цель, и тут же его взгляд упал на то самое место, где сидел Джаст, зацепив и Санчеза. Длинноволосого, ухмыляющегося, с этими чёртовыми алыми заколками. Он стоял слишком близко, почти что вплотную к Джасту, отираясь сзади зажатого парня, и пытался заглянуть в чужой телефон. Вся его поза, его насмешливый голос, долетавший с другого конца храма, кричали об одном — он донимает гостя. А ему, между прочим, не дозволено.       Это стало последней каплей. Вся накопленная за эти несчастные пару часов гамма чувств — воодушевление, страх, паника, вина — нашла себе мгновенный и ясный выход. Безраздельный гнев. Чистый, праведный и очень личный. — Санчез! — его голос прозвучал как удар бича, тихо, но с такой леденящей сталью, что даже он сам на мгновение удивился, — Сколько раз тебе ещё надо сказать одно и то же, чтобы ты наконец понял, что тебе запретили подходить к прихожанам и, в особенности, с ними общаться?       Он шагнул вперёд, не думая ни о чём, кроме одного — нужно остановить это. Защитить. Он резко, не тратя время на прелюдии, оказался прямо перед ранее поднявшимся со своего места Джастом. Попытка ухватиться за неугомонного дьячка, стоявшего позади скамьи, оказалась неудачной. Тот ловко отшатнулся назад, осмеливаясь при этом открыто злорадствовать. Осознав, что ловить Санчеза сейчас — бессмысленно, рука вновь потянулась вперёд, но схватила Джаста за локоть. Хватка была судорожной, и, возможно, слишком сильной, что он не проконтролировал. В ней было всё его напряжение, вся потребность вырваться отсюда, увести этого человека подальше от любопытных глаз и ехидных улыбок. Он почувствовал, как чужие мышцы слегка напряглись под его пальцами. — Пойдёмте, — бросил он, и в его голосе не было места для сомнений. Он, ведомый единственным ясным чувством, оставшимся после всей этой бури — жгучим желанием поскорее оказаться наедине и избавиться от надоедливой компании, — вёл Джаста к выходу, чувствуя, как тот, немного ошарашенный, покорно следует за ним. В спину ему билась неугомонная, пропитанная иронией, речь Санчеза. Алфёдов прикладывал все усилия, чтобы сохранить хоть остатки воспитанности. А Саша же, видимо, ничем не смущённый, продолжал семенить следом, явно не планируя заканчивать своё шоу. — Ага, уже повёл своего единственного и неповторимого фаната в укромное местечко?.. Я смотрю, вы время не теряете. А я, что, третий лишний? Непорядок. Не по-христиански как-то.       Алфёдов, не останавливаясь, почувствовал, как сердце пропустило удар от очередной опасной колкости, но через плечо с невозмутимостью, которая стоила ему неимоверных усилий, бросил: — Идём гробы в подсобке пересчитывать. Инвентаризация. Хочешь с нами? Для тебя как раз один свободный найдётся, прям в тон твоему образу.       Силы были на исходе, и Алфёдов искал любые остатки самообладания, что он вообще имел. Однако неожиданно для него рядом раздался короткий, сдержанный смешок Джаста. Этот звук — нервный, сдобренный облегчением, — странным образом отозвался в Алфёдове короткой вспышкой тепла, неким удовлетворением.       «А его не сложно рассмешить. Хотя, Санчез тот ещё клоун, ему много усилий не надо».       Уголок губ Алфёдова дрогнул в кроткой улыбке. Раздражение медленно начало растворяться, и он даже захотел поделиться этим чувством с Санчезом. Медленно повернув голову к своему другу, он заглянул в чужие глаза, ожидая увидеть там зашкаливающую язвительность, которую собирался снисходительно проигнорировать, но увидел не привычное злорадство, а какой-то слишком понимающий огонёк. Дьячок с довольной ухмылкой мелко указал лишь пальцем на его руку, всё ещё цепко вцепившуюся в чужой локоть. Осознание истинного смысла, который Санчез вкладывал в это незамысловатое действие, ощущалось так, будто Алфёдова окатили ледяной водой. Всё приятное наваждение как рукой сняло.       Пальцы сами разжались, отпуская Джаста. Прикосновение исчезло, оставив странное чувство пустоты и стыда. Эти ощущения вновь взбалмошили уже почти погребённую злость, но сил ни кричать, ни что-либо говорить просто не осталось. Алфёдов и не собирался что-либо произносить, эта злость нашла выход в... простой обиде. Смотря в чужие яркие глаза, он, как в немом кино, попытался лишь взглядом передать это острое ощущение необъяснимого разочарования в чужом поведении. Да, это было инфантильно, но, видимо, против Санчеза только детские методы и работали. Тот, наконец-то осознав, что его глумливая компания здесь нежеланна, нарочито громко вздохнул и махнул руками в примирительном жесте. — Ладно, я понял, я лишний, — с преувеличенной, театральной грустью в голосе пробурчал Санчез и, развернувшись, побрёл обратно к храму, совсем не озабоченный своим бестактным поведением по-настоящему.       Сдержав измотанный вздох с невероятным трудом, Алфёдов молча кивнул в сторону двора, и его рука сама потянулась поправить складки рясы — жест нервный, почти суетливый. Жалкая попытка выпустить накопленный стресс. Порывы прохладного, почти нагретого ветра трепали волосы и приносили с собой запах влажной земли и увядающих листьев. Воздух, резко став душным, казался гуще обычного, и простое дыхание оказалось затруднительным. Но где-то в глубине, почти незаметно, снова шевельнулось тёплое чувство.       Когда они сели на лавку, дерево было на удивление тёплым — видимо, кору дерева солнце успело прогреть. Эта окружающая природная теплота проникала сквозь ткань, растворяя лёгкую дрожь в бёдрах. Между ними осталось расстояние, которое физически ощущалось как натянутая струна, вибрирующая от невысказанного и неизвестного. Алфёдов чувствовал, как его собственная кожа становится гиперчувствительной — он буквально ощущал движение воздуха между ними, каждый микропорыв, нарушавший эту незримую преграду.       Однако инициатива заговорить, что удивительно, изошла от него. Несмотря на весь спектр эмоций, бушевавший внутри, что-то сподвигло его действовать первым. Сделать первый... Нет, уже получается, второй шаг в их странном общении. Отдать переданный ему ход назад, новоиспечённому оппоненту. — Так вы... студент? — сделал он неловкую попытку заговорить, закрыв глаза и давая себе передышку от своих назойливых мыслей.       Вопрос ощущался как старание разрядить обстановку. Голос прозвучал глубже обычного, слова формировались медленнее, весомее. В горле першило, будто он долго не говорил, хотя прошло всего несколько минут. — Верно. IT-специальность. Программирование, если быть точнее, — моментально ответил Джаст.       Ответ поверг Алфёдова в лёгкий шок. Не гуманитарий. Технарь. Быстро осмотрев своего собеседника ещё раз, был вынесен точный вердикт — его стереотипы рухнули, были разрушены в пух и прах. От накатившей на него неловкости ладони стали влажными, и он незаметно вытер их о грубую шерсть одеяний. Возникшее напряжение в плечах смешалось с внезапным любопытством — колющей искрой где-то под рёбрами. Алфёдов попытался отшутиться, но Джаст, не тратя и секунды на размышления, парировал с лёгкой усмешкой, и ему стало жарко от смущения.       Однако это раззадорило. Захотелось копнуть глубже, и их диалог постепенно раскручивался, как клубок. С каждым обменом репликами мышцы лица расслаблялись всё больше. Челюсть разжималась, исчезала привычная зажатость в уголках губ. Дыхание выравнивалось, становясь глубже, полнее. Он начал замечать странную лёгкость в груди — будто кто-то убрал оттуда тяжёлый, холодный камень, который он носил в себе так долго, что перестал замечать. Алфёдов ловил себя на том, что говорит свободнее, забывает о своей роли, о нужных, выверенных интонациях.       Он чувствовал, как внутри что-то оттаивает.       И тогда Джаст вдруг произнёс: — Вы так уверенно рассуждаете, словно сами разбираетесь в технологиях.       Мир не замер — просто резко потерял насыщенность, вновь становясь тесным и душным. Пальцы сами сжались, а ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Воспоминания о его неуклюжем «хобби» промелькнули, будто киноплёнка. Нет, это было личное. Слишком личное и сокровенное, чтобы упоминать об этом даже невзначай. Он почувствовал внезапный озноб, хотя гуляющий ветер был совсем не холодным.       Он заставил себя разжать кулаки, сделать вид, что просто задумался. Но расслабить напряжённые плечи не получалось — они оставались скованными, будто залитыми бетоном. — Ну, я не живу же в храме, — слова прозвучали неестественно громко и это напрягло ещё больше, — На улице тоже бываю. Мир не стоит на месте, волей-неволей что-то цепляется.       Слова вышли с усилием, голос каким-то образом сдавленным. Он почувствовал, как горит лицо, и надеялся, что это не заметно под слепящими лучами солнца. На языке остался горьковатый привкус страха и стыда.       «Какая дурацкая отмазка», — подумал он, но что получше в голову не пришло.       Дальнейший разговор же, однако, сразу свернул в безопасное русло, и напряжение стало медленно отступать, оставляя после себя странную пустоту в желудке и лёгкую дрожь в коленях. Беседа пошла более плавно, сгладив острые грани постыдной тревоги. Но всему приходит конец. В этот раз он снова выступил инициатором, только уже завершения диалога. Они встали друг напротив друга, и Алфёдов ещё раз заглянул в чужие глаза, скрытые за небольшими линзами очков. В движениях его собеседника всё ещё ощущалась некая неловкость, но поведение его говорило о том, что тот стал чувствовать себя куда увереннее. — До свидания, Джаст, — даже не «Прощайте».       И он направился назад к храму. Ощущения были как после долгой пробежки — всё тело ныло приятной усталостью. Там, на той половине тела, напротив которой несколько секунд назад сидел человек, осталось ощущение тепла — не физического, а какого-то иного, которое ещё долго витало в пространстве вокруг, постепенно рассеиваясь. Ладонь, которой он машинально провёл по своей рясе, ощутила остаточное тепло.       Он продолжал идти, глядя в пустоту. В горле стоял комок, который не получалось сглотнуть. Где-то глубоко в груди поселилось странное чувство — смесь облегчения и потери, будто что-то важное едва успели схватить, и оно тут же выскользнуло из пальцев. Воздух вокруг охладел за несколько десяток секунд, вновь стал разрежённым. — Ну что, доволен? — Санчез возник, как джинн, стоило Алфёдову сделать пару шагов в церкви.       Он ощутил его присутствие раньше, чем услышал — изменилось давление воздуха, послышались лёгкие шаги. Тело отозвалось на вторжение лёгким напряжением — в очередной раз, после только что наступившего расслабления.       Алфёдов не ответил. Он повернул своё лицо к небу, видневшемуся из открытых дверей. Проникающие лучи солнца, находящегося в зените, заставили его прищуриться. Веки оказались неожиданно тяжёлыми. — Знаешь, Саш... — его собственный голос проскрежетал, будто заржавевший механизм наконец сбросил многолетнюю пыль, — Кажется, я сегодня впервые за долгое время... просто поговорил с человеком. Не как диакон. А как... я. Просто я.       При этих словах в груди что-то ёкнуло — тёплый, болезненный толчок где-то близ сердца. Санчез хмыкнул, но в его глазах мелькнуло понимание. — Я снисходительно проигнорирую то, что, по факту, ты сказал, будто я тебе не друг. А так, ну, слава Богу. А то я уж думал, ты совсем очерствел.       Они помолчали. Тишина была густой, но не неловкой — она обволакивала, как мягкое, но прохладное одеяло. Алфёдов чувствовал, как медленно отпускает зажатые мышцы спины. — Ладно, пошли, закрывай храм, местный монумент, — Санчез тронул его за плечо, — А то Диамкей ещё прибежит, проверять, не осквернил ли ты случаем его святыню своим приземлённым человеческим общением.       Не много расслабления выпало ему на долю. Имя, как удар хлыста. Тело отреагировало раньше сознания — резкий спазм в животе, мгновенный холодок между лопатками. Мурашки снова побежали по рукам, и он непроизвольно сгорбился, будто защищаясь от нападения. Во рту снова появился тот самый горьковатый привкус. — Идём, — коротко бросил он.       Слово вышло коротким и плоским, лишённым каких-либо интонаций. Голосовые связки вновь онемели.       Он продолжил идти, продвигаясь всё глубже в храм, и с каждым шагом ощущал, как внутри что-то сжимается, твердеет, покрывается ледяной коркой. Тепло, которое ещё недавно согревало изнутри, угасло, оставив после себя лишь зябкую пустоту. Лучи солнца коснулись его спины, но уже не грели, а лишь подчёркивали наступающий холод. В мышцах снова появилось знакомое напряжение — та самая броня, которую он носил годами и которую сегодня ненадолго ослабил. Неожиданно приятная оттепель закончилась так же быстро, как и началась.

***

      Храм погрузился в вечернюю тишину. Последние прихожане разошлись, оставив за собой лишь лёгкое эхо шагов. Алфёдов остался один в опустевшем главном зале. Он медленно ходил между рядами скамей, его чёрная ряса мягко шуршала по каменному полу.       Остановившись у аналоя, он взял в руки массивный требник и аккуратно его открыл.       Мысли неустанно кружились в голове: голос, который зазвучал по-настоящему впервые за долгое время. Смешок Джаста, что показался мелодичнее всех колоколов, которые он когда-либо слышал. Все неловкости, которые было неловко вспоминать. Всё это отзывалось болезненной невесомой теплотой. — Что, ищешь вдохновения? — раздался сзади знакомый голос.       Алфёдов не обернулся, но закусил губу, почувствовав укол разочарования от нарушенной атмосферы. — Смотрю, за какие грехи тебя Диамкею стоит покарать в первую очередь, — сухо бросил он. В словах просочилась накопленная обида, — Выбор богатый.       Санчез подошёл ближе, устроившись на краю скамьи. Послышался смешок. — Да мне-то что? Я у него в любимчиках. Мне всё сходит с рук. В отличие от некоторых.       Эта фраза, произнесённая с такой лёгкостью, ударила Алфёдова больнее, чем могло бы любое прямое оскорбление. — Иди уже, не мешай, — буркнул он, сжимая угол требника сильнее, слегка замяв страницы.       Но Санчез, как всегда, не унимался. Он вдруг поднялся с места и прилип к нему, вторгаясь в личное пространство. — Ну не начинай, святой отец. А если серьёзно, я давно тебя таким не видел.       Алфёдов склонил голову и зажмурил глаза, пытаясь проглотить всю колкость, бурлившую уже в горле. — Это же каким, таким? — получилось не совсем удачно, интонация вышла слишком язвительной. — Ну, знаешь... почти что живым, — Санчез решил долго не подбирать слова. — Бессмыслица. Я всегда живой, — пробормотал Алфёдов, расслабляя пальцы и поудобнее перехватывая требник. — Ты... — дьячок недовольно цыкнул, пытаясь донести свою мысль, — физически может и да, а вот... духовно таким не кажешься. Вот это я имею в виду. Видишь, ради тебя аж замудрённо заговорил.       Алфёдов бегал глазами по открытым страницам в попытках отвлечься и подавить шевелящуюся на языке язвительность. Санчез продолжил свой монолог. — Сегодня ты... нервничал. Открыто. Насколько это можно так назвать, конечно. Злился. Улыбался даже. Это же прогресс! — О каком прогрессе ты бл... — Алфёдов чуть ли не прикрикнул, но вовремя себя остановил, и в итоге слова просто врезались в стиснутые зубы. Он сделал рваный вдох, — ...говоришь. Какой прогресс? — поступивший кислород всё же помог немного остудиться. Эти слова вышли плавнее, — В чём? Я тебе, что, душевно больной на реабилитации? — Ты переворачиваешь мои слова, — Санчез недовольно фыркнул, — Это же наоборот хорошо!       Диакон закатил глаза, и Санчез, заметив это, просто вздохнул и отошёл, наконец давая пространство. — Ладно, забыли. Ты чего вообще тут один торчишь-то, собственно? Пора бы и домой, — явная попытка сменить тему. — Наслаждаюсь тишиной, — уже спокойнее ответил Алфёдов, украдкой взглянув на собеседника, — Редко выпадает возможность. Без чьего-либо дурацкого комментария. — Тишина — это скучно, — Санчез широко ухмыльнулся, почувствовав смену атмосферы, — А я, между прочим, беспокоюсь о тебе. Жду не дождусь, когда же мой наставник наконец снизойдёт до мирских радостей вроде ужина и тёплой кровати. Или... — он сделал преувеличенно-задумчивое лицо, — ты всё ждёшь, пока твой программист вернётся с пиццей? Кстати, я заметил — парень уже который раз приходит, а свечку ни разу так и не поставил. Непорядок. Отец диакон, вы фигово обрабатываете паству! Совсем ремесло забыли.       Алфёдов почувствовал, как только подавленное раздражение вспыхнуло острой искрой. Эта тема была сейчас болезненной, как свежий ожог. — Может, хватит уже нести эту чушь? — он хлопнул требником и отложил его на место с чуть большей силой, чем было нужно, — Иди домой, Санчез. Займись чем-нибудь полезным для общества, а не только для себя. Помолчи, например. Это уже было бы восьмым чудом света.       Санчез поднял брови, немного опешив от резко обращённого в свою сторону негатива. Быстро вернувшаяся насмешка в его глазах так же стремительно сменилась настороженным интересом. — Вау, какая резкость. Чувствую предвзятость в свою сторону. Попал по больному? Ладно, ладно, не кипятись. Тогда пошли вместе. А то в темноте тебя кто-нибудь обидит, а я потом муки совести за твои слёзы испытывать буду, — он немного помолчал, но тише, чем обычно, всё же добавил, — ...А вообще... что-то случилось?       Словно током прошило. Алфёдов замер, ощущая, как по спине бегут мурашки. Хотелось проигнорировать чужой вопрос после стольких обид, но рациональность вынуждала об обратном. В груди неприятно защемило от мыслей, что ему могло предстоять переваривать все эти чувства самостоятельно. — Диамкей случился, — тихо, мрачно и совсем неохотно выдавил он. — А, наш владыка-инквизитор, — Санчез скривился, — Ну и что он сделал? Поймал тебя за разговорами с паствой? Какой ужас, я не могу. — Он смотрел так, будто я тут оргию прилюдно устраиваю. — Да тебе не плевать? — Санчез махнул рукой, — Ты что, ему в рабстве служишь? Или поговорить с человеком нельзя? Он же не на исповеди у тебя богохульства изливает, вроде. Ничего смертельного не вижу.       Алфёдов молча смотрел в пол.       «Конечно, ведь тебе никогда не прилетало по-настоящему».       Он не смог удержать ядовитых, но таких очевидных мыслей и ему стало жарко от стыда на самого себя. — Слушай, Алф, — Санчез зазвучал неестественно серьёзно для себя, — Может хватит всё время так оборачиваться на Диамкея? Так ведь реально с ума сойти несложно. Ты или служишь Богу, или служишь Диамкею. В таком то случае. Выбирай.       Алфёдов удивлённо обернулся к Санчезу. Тот пристально посмотрел в ответ. Фраза: «служишь Богу или Диамкею» моментально засела в мозгу, как заноза. Видимо, заметив задумчивый взгляд, Санчез безмолвно направился к выходу.       Алфёдов глубоко вздохнул и выпрямился. Страх никуда не делся, но его оттеснило странное, внезапно возникшее чувство оскорблённого достоинства. — Честно говоря, я не ожидал от тебя умных слов, Саш, — недолго помолчав, сказал он с приглушённым смешком. — Всё ради тебя. Я умею удивлять, — послышался довольный ответ. — Ладно, фокусник, я храм закрываю. Иди без меня, — бросил он Санчезу, который уже поджидал его у дверей. — Нет уж, я тебя не оставлю с твоими депрессивными мыслями! — дьячок сказал эти слова слишком радостно. — Нет, я серьёзно говорю. Иди без меня. Мне к... Владыке зайти, — последние слова Алфёдов чуть ли не выплюнул, чувствуя, как внутри всё сжимается.       Наступила пауза. — Погоди, сейчас что ли? — голос Санчеза стал глубже, — В такое время? Неужто за чрезмерное гостеприимство теперь реально вызывают на ковёр? — А тебе-то что, — Алфёдов устало провёл рукой по лицу, — Ты же у него в любимчиках ходишь. Как обычно. — в его голосе слышалась не злость, а скорее горькая ирония, — Так что давай, иди. Не жди меня.       Санчез что-то пробормотал под нос, а после вздохнул. — Как скажешь, босс. Только смотри, не наговори лишнего. Он же слова на вес золота взвешивает. Так ещё и местный рентген со своим пристальным взглядом, — Санчез неуютно поёжился, что было ему несвойственно.       Проводив того взглядом, Алфёдов остался совсем один в огромном пустом зале. Тишина снова навалилась на него, но она растеряла прежний комфорт и теплоту. Он медленно, словно на каторгу, направился вглубь храма, по длинному, слабо освещённому коридору, ведущему в личные покои епископа. Его сердце стучало где-то в горле, отдаваясь глухим эхом в ушах.       Дверь в келью епископа была приоткрыта, как всегда. Алфёдов постучал костяшками пальцев по тёмному дереву. — Войдите, — послышался невозмутимый голос.       Диакон переступил порог. Комната была аскетичной до бескомпромиссности. Епископ Диамкей сидел за столом, погружённый в чтение старого фолианта. Он не поднял глаз, когда Алфёдов вошёл. — Садитесь, отец диакон, — тон заметно смягчился, предрасполагая к себе. Спокойный, глубокий, с той самой лёгкой шепелявостью, что придавала словам особую, почти змеиную плавность.       Алфёдов молча опустился на стул напротив, сцепив руки на коленях. Тишина в комнате была густой, нарушаемой лишь шелестом страниц под тонкими пальцами епископа.       Диамкей как будто нарочно не спешил. Он медленно дочитал абзац, поставил закладку и только тогда поднял на Алфёдова свой пронзительный взгляд. — Вечерняя тишина в храме... — начал он, беззаботно откидываясь на спинку стула, — Она особенная, не находите? Не та торжественная тишина службы, а... интимная. Как будто стены наконец могут выдохнуть.       Алфёдов заторможенно кивнул, не сразу осознав, к чему клонят разговор. — Да, Владыка, — несмотря на все предписания, у него создавалось стойкое ощущение, что «Владыкой» Диамкея только он и называл. — В такой тишине особенно заметно становится, кто задерживается после всех, — продолжил Диамкей, его пальцы принялись мягко барабанить по столешнице, а на лице растянулась блаженная улыбка, — Кто-то — чтобы помолиться в одиночестве. Кто-то — чтобы поставить свечу. А кто-то... — он сделал крошечную паузу, мечтательно посмотрев куда-то ввысь, — чтобы просто постоять. Посмотреть. Подумать, может.       Алфёдов почувствовал, как ухнуло сердце и по спине пробежал холодок.       «Ну, конечно. Тупо было надеяться, что он не заметит». — Этот молодой человек, — Диамкей резко перескочил с темы, но произнёс это так, будто просто констатировал погоду, — с белоснежными волосами. Я и не знал, что можно добиться такого чистого оттенка! — вдруг воскликнул епископ и невзначай провёл по своим серым локонам, снова соскользнув с темы, — Он стал появляться здесь с... завидной регулярностью. Практически наш постоянный декор. Вы, конечно, его заметили?       Диамкей смотрел с беззаботной улыбкой, подперев подбородок кулаком, будто какая-то подружка. Но эта напускная доброжелательность только туже сдавливала горло, заставляя непроизвольно следить за каждым собственным движением. Алфёдов общался с ним не первый день, вопрос однозначно был ловушкой. Сказать «нет» — значит солгать, и Диамкей это поймёт. Сказать «да» — значит признать особое внимание. — Я... Я видел его, Владыка, — осторожно ответил Алфёдов, стараясь не мямлить себе под нос, чтобы не казаться с концами загнанным зверьком. — У-у-у, всё же видели, — повторил Диамкей, и его улыбка растянулась ещё сильнее, на мгновение обнажив клыки, — Как интересно! А вы не заметили одну особенность? Он приходит, стоит, наблюдает... но ни разу так и не подошёл к свечному ящику. Ни разу не перекрестился даже, — весь его весёлый тон стремительно упал в преувеличенную жалость, — Странная форма... интереса к вере, не находите? Напоминает скорее работу искусствоведа, нежели искателя истины.       Диалог казался почти светским, но тело начинало болеть от нарастающего напряжения. Каждое слово било точно в цель. — Владыка, путь каждого к вере уникален, — попытался парировать Алфёдов, чувствуя, как слабеет его собственная позиция, — Возможно, он просто стесняется, такое с многими бывает. Присматривается. — Ох, присматривается, — с насмешливой лёгкостью подхватил Диамкей, — К чему? К архитектуре? Или, может быть... к служителям? — он слегка накренился вперёд, и его взгляд неожиданно стал острее, — Знаете, в миру есть такое понятие — «целевая аудитория». Очень практичное, деловое. Ты, кажется, нашёл свою.       Алфёдов не знал, что ответить. Он сидел, чувствуя, как жар стыда разливается по его щекам. Чувствовал неумолимо приближающееся собственное поражение. Епископ отстранился, и улыбка сползла с его лица. — Ваше служение, отец диакон, — голос Диамкея снова изменился, став более формальным и жёстким, — всегда напоминало мне безупречно отлаженный механизм. Все шестерёнки на месте, все движения выверены. Ну просто загляденье. Но вы ведь знаете, механизм — он бездушен. В нём нет той искры, которая отличает истинное служение от простого исполнения обязанностей.       Он помолчал, давая словам проникнуть глубже. Алфёдов так и не мог набраться смелости, чтобы заглянуть в чужие глаза хотя бы единожды. — И я ведь столько раз пытался тебе с этим помочь! — голос Диамкея вновь напитался театральной трагедией, — Усердно пытался добраться до твоего холодного сердца, и всё безрезультатно! — будь это не конец дня, Алфёдов уверен, что епископ бы всплеснул руками для эффектности, но того хватило только лениво развести руками, — Но сегодня, так неожиданно, когда в поле твоего зрения появился этот... конкретный молодой человек, механизм вдруг начал давать сбои. Проявлять несвойственную ему... оживлённость. Личную заинтересованность, — лицо Диамкея потемнело, и Алфёдов уже внутренне сжался, готовый к удару, но тот вдруг снова повеселел. — Однако я услышал ту самую искорку, так усердно мною искомую в твоих словах, и был даже горд! — Алфёдов снова опешил от этой активной игры настроением и хотел уже поднять голову, но Диамкей сразу же отбил это желание, опасно понизив свой тон, — Только вот, как мы уже выяснили, не совсем я являюсь причиной внезапного повышения качества твоей работы. Ты не находишь эти совпадения несколько... подозрительными?       Алфёдов продолжал молчать, понимая, что любой ответ будет использован против него. Он смотрел на свои сцепленные пальцы, чувствуя, как гнев, стыд и бессилие борются внутри. — Церковь, — продолжил Диамкей с неким усталым вздохом, вставая и подходя к окну, — это не площадка для личных экспериментов. И уж тем более не место для удовлетворения мирских... любопытств. Наша задача — вести души к Богу, а не искать в них отражение собственных нерешённых вопросов.       Он повернулся к Алфёдову. Его лицо было строгим и неумолимым. — Будьте осмотрительны, отец диакон. Ваш сан обязывает к большей, чем у других, строгости к себе. Помните, чьи интересы вы представляете. И не позволяйте личному затмить собой главное.       Это не было криком. Это было холодное, взвешенное предупреждение, произнесённое с позиции абсолютной власти. И от этого оно было в тысячу раз страшнее. — Я вас понимаю, Владыка, — всё же выжал из себя жалкое подобие слов Алфёдов, поднимаясь. Его ноги были ватными. — Надеюсь, что да, — Диамкей снова отвернулся к окну, — Искренне надеюсь.       Алфёдов вышел из кельи, чувствуя, как ледяная тяжесть опускается ему на плечи. Голова кружилась, будто он только что побывал на настоящих, а не эмоциональных качелях. Тело почти не слушалось, но он заставлял идти себя вперёд. Он не мог позволить себе свалиться прямо здесь — за сегодня он и так испытал слишком много унижений. Диамкей всем своим существом дал понять, что любое нарушение установленных границ будет иметь довольно серьёзные последствия.       Выбравшись на паперть, он жадно глотнул холодного ночного воздуха, пытаясь очистить лёгкие от спёртой атмосферы той комнаты. Однако вместо ожидаемого не очень гордого одиночества он увидел своего белокурого друга. Санчез сидел на верхней ступеньке, поджав ноги, кутаясь в свой поношенный подрясник, и что-то рассеянно чертил на каменной пыли пальцем. — Я же сказал, не ждать, — хрипло произнёс Алфёдов, останавливаясь рядом. В его голосе не осталось никаких сил.       Санчез поднял голову. При тусклом свете уличного фонаря его лицо казалось непривычно уставшим. Ни тени обычной насмешки. — Ну, я же местный идиот, — пожал он плечами, — Решил, что тебе может понадобиться... ну, не знаю. Психологическая помощь после душеспасительной беседы. Может, публика, чтобы молча посидеть на ступеньках. Или просто компания до первого угла, чтобы не так одиноко было.       Алфёдов молча смотрел на него. Вся ярость и обида, копившиеся внутри, вдруг ушли, сменившись давящим, всепоглощающим изнеможением. Он аккуратно встал рядом. — Он... — Алфёдов приложил жалкие остатки оставшегося самообладания, чтобы проигнорировать ощущение окутавших его сердца ледяных тисков при попытке откровения, — ...Он мне предъявил за то, что моё чтение, якобы, стало слишком воодушевлённым сегодня, — всё же собрав некие стопы, сипло и обиженно прошептал он, глядя в тёмное небо, — Понастроил догадок, что это из-за Джаста, и сам же этим оскорбился. — Ну, конечно, он же у нас главный вдохновитель, ты что, — Санчез вздохнул, — Это же Диамкей. Все наши достижения автоматом начисляются ему. — Санчез украдкой взглянул на диакона, — ...Ты же не принимаешь его слова близко к сердцу? Он всем недоволен. Это его работа такая — быть недовольным. — Он сказал... что у меня нет веры, — продолжил Алфёдов, и эти слова было произнести больнее всего.       Санчез отвёл взгляд куда-то вдаль, не говоря ни слова. — А ты разве сам этого не знал? — наконец сказал он тихо, — Я думал, что уже давно. Так какая разница, что он это озвучил?       Эта простая, безжалостная правда обожгла сильнее любых упрёков Диамкея. Алфёдов отвернулся, пряча своё лицо. — Да и вообще, мне кажется, тебе достаточно ему в глаза посмотреть, и он тебе скажет, о чём ты думал, когда тебе было пять лет и ты в песочнице играл. Смотри, камеры у себя в комнате не найди, — Санчез внезапно попытался звонко отшутиться, медленно поднимаясь с насиженного места, — ...Пойдём, Алф, — осторожнее добавил он, не встретив отдачи, — Выпьем у меня чаю. Или просто проводить тебя домой? Выбор за тобой. — Домой, — почти неслышно отозвался Алфёдов, — Просто проводи.       И они пошли по тёмным, почти пустынным улицам. Фонари отбрасывали на асфальт длинные, искажённые тени. Они почти не разговаривали, но это молчание было умиротворяющим. Оно не требовало сил, которых и так ни у кого из них не оставалось.       Подойдя к перекрёстку, где их пути расходились, Санчез остановился. Он повернулся к Алфёдову, засунув руки в карманы. Вид его был слишком задумчивым для обычно ничем не озабоченного человека. Смотреть на такого Санчеза было непривычно, даже как-то неуютно. — Слушай, — начал он, и в его голосе снова появились нотки привычного, хоть и приглушённого задора, — Не вешай нос, ладно? Я знаю, он там, в своей келье, много чего может наговорить. А этот твой... ну, программист. Он интересный человек. Новая компания, другая область интересов. Такое всегда полезно, особенно тебе. Может, тебе бы не помешал такой знакомый. Не как пастве, а просто, по-человечески. Культурный обмен, так сказать, — на последних словах дьячок не сдержал слабой усмешки.       Алфёдов почувствовал, как после чужих слов, ранее витавшее вокруг его сердца невесомое чувство паники только сильнее укутало его в своё жёсткое одеяло. Такое внимание к его самочувствию напрягало и заставляло прятаться сильнее. Но он лишь кивнул, сжав губы. Говорить было трудно. — Ладно, короче, держись там, — Санчез неожиданно коротко и по-дружески хлопнул его по плечу, — Завтра увидимся. И... не думай слишком много. Тебе не идёт. Да и голова заболит.       Он развернулся и, насвистывая какой-то бессвязный мотив, зашагал в сторону своего дома, его силуэт очень быстро растворился в темноте переулка.       Алфёдов ещё несколько минут стоял на перекрёстке, чувствуя, как холодный ветер треплет полы его рясы, и надеялся, что холодный воздух остудит разгорячённую голову.       С места сдвинуться всё-таки пришлось. Тяжело повернувшись, он медленно побрёл в сторону своего безликого жилого дома, иногда шаркая ногами. Слова Диамкея звенели в ушах, как набат, но в противовес им тихим эхом отзывались фразы Санчеза, упрямо засевшие на задворках сознания.       Он шёл по тёмной улице, и его грудь будто заключили в невидимые оковы от бушевавших внутри эмоций. Долг, призрачная вера, холодный страх и чувство вины — с одной стороны. А с другой — простое, такое желанное и такое запретное человеческое чувство — желание быть понятым. Быть живым не только в ритуале, но и в жизни. Ему всего лишь хотелось испытать ту оттепель, что он почувствовал сегодня, ещё раз, без таких нервных последствий. Но так долго преследовавший его мороз въелся слишком глубоко. И он, зажатый этими метаниями, не знал, есть ли у него силы выбирать, и есть ли у него вообще право на этот выбор.