Прохладно

      Воздух на кухне загустел, стал сладковатым и тяжёлым от запаха остывающего чая. За окном медленно сгущались сумерки, заливая комнату сизыми, уставшими тонами. Секби медленно, будто вытаскивая из себя каждое слово, протянул: — Слушай, я, конечно, безмерно рад, что ты открыл для себя всю прелесть православного мира... — он сделал паузу, его пальцы бессознательно водили по шершавому краю керамической кружки. — Но если ты ещё раз сыграешь в молчанку и бросишь бедного, несчастного меня одного на растерзание университетским шакалам, я тебя прямиком в этот монастырь и сдам, раз уж ты так проникся. У меня, между прочим, связи есть. Ну... найдутся, короче.       Последнюю фразу он выпалил торопливо,словно стесняясь собственного вранья, и уставился на Джаста выжидающим взглядом.       Тот показательно закатил глаза. Взгляд упёрся в потолок, где прилепилась одинокая паутина, колышащаяся от сквозняка, а затем скользнул в сторону окна, где медленно угасал день. Он сделал очередной глоток. Остывшая жидкость неприятно проскользнула по языку и нёбу, но этот знакомый дискомфорт был странно приятен — он, как якорь, возвращал к реальности. К этой тесной кухне, заваленной пакетиками чая и конспектами. К Секби, чьё лицо уже начало терять маску оскорблённой невинности, но всё ещё пыталось её удержать. В ответ на это молчание Секби с преувеличенным шумом отхлебнул из своей кружки — и тут же поперхнулся, снова позабыв о непривычной, терпкой горечи полыни. — Всего один раз забыл тебе сказать, что не приду, а ты уже ноешь, — Джаст наконец опустил кружку на стол с тихим стуком. — Ну, поплачь, не знаю. Ты даже полный день не отсидел. Как тебя вообще в высшее заведение приняли с таким-то рвением к учёбе? — Вот спорь со мной, сколько влезет, Джаст, а я слово своё держу, — парировал Секби, и в его голосе прозвучали стальные нотки. — Так что ты не забывай, я своё обещание, чуть что, да выполню.       С этими словами он с резким, оглушительным лязгом поставил кружку на стол. Деревянная поверхность впитала удар, содрогнувшись, и несколько капель давно остывшего чая выплеснулись наружу, оставив на столешнице влажные тёмные следы. Секби поднялся со стула, жалобно заскрипевшего под его весом, и сладко потянулся, заполнив собой всё пространство маленькой кухни. Джаст наблюдал за ним со странным, почти отеческим раздражением, смешанным с привычной снисходительностью. Этот человек был подобен весеннему половодью — разрушительный, шумный, но, если приглядеться, угадываемый в своей хаотичности. — Так, ну, вроде всё обсудили. Давай тогда, я пошёл, — бросил Секби и, не выдержав и секунды паузы, ринулся к выходу.       Джаст, чей слух давно притупился под напором чужой непредсказуемости, даже не шелохнулся, но сдержать едкое замечание не смог: — И что, даже посуду за собой не уберёшь? Ну ты и свинья, конечно. — Я всё-таки больше люблю, когда ты меня называешь своей ящеркой, — из прихожей донёсся голос.       Секби замер в дверном проёме, его силуэт вырисовывался на фоне тёмного коридора. Он сложил руки в замысловатый замок, прижал их к щеке, изображая умильную гримасу. — И да, вот так бесстыдно я убегаю от тебя. Я, в конце концов, гость, а ты — хозяин. Так что разберёшься!       Последние слова были поглощены громким, решительным хлопком входной двери, от которого в тишине квартиры зазвенели стеклянные полки.       На это Джаст мог лишь безэмоционально хмыкнуть. Его взгляд упал на одинокую, пёструю кружку напротив. Без своего такого же яркого хозяина она будто потускнела, потеряла часть своего бьющего через край жизнелюбия, но всё ещё кричаще выделялась на фоне его строгого, почти аскетичного интерьера. Единственное, о чём с досадой подумал Джаст в ту секунду, так это о том, что он так и не успел ввернуть шутку про фетишизм Секби. Досадное упущение.       Тишина, нахлынувшая вслед за уходом друга, была особенной. Не та давящая, гулкая пустота, что выворачивает душу наизнанку и давит на голову, а мягкая, бархатистая, словно старый, пропахший нафталином плед. Она обволакивала, приглушала острые углы тревог, оставляя после себя лишь душноватый осадок одиночества.       Джаст медленно, растягивая момент, сделал последний глоток своего чая, чувствуя, как финальная волна прохлады растекается по пищеводу, взбадривая изнутри. Затем, будто на автомате, он резко поднялся, собрал обе кружки и понёс их к раковине.       Струя воды ударила по керамике, разбиваясь на множество сверкающих брызг. Капля попала ему на щёку, и он машинально стёр её тыльной стороной ладони. Мыло почти мгновенно вспенилось в его руках, превратившись в холодную, скользкую, белоснежную массу. Он водил губкой по дну кружки, смывая чайные разводы, тёмно-коричневые следы минувшего разговора, и с удивлением ловил себя на мысли, что делает это без привычного, изматывающего раздражения, без внутреннего ворчания. Просто делал. И всё. Вода смывала пену, а вместе с ней — и остатки напряжения, унося их в сливное отверстие.       Прохладный осенний вечер тянулся за окном лениво и, видимо, нескоро планировал заканчиваться. Вместо того чтобы, как обычно, нырнуть с головой в кипу конспектов, его вдруг потянуло на нечто иное — на долгожданную, почти медитативную уборку. Он разобрал залежи посуды в раковине, смахнул пыль с подоконников, в которой застыли отпечатки прошедших дождей, пропылесосил потёртый ковер. Это была не генеральная уборка, в которой его квартира нуждалась как в глотке свежего воздуха, но даже эти нехитрые действия заставили пространство вздохнуть свободнее. Каждое движение давалось на удивление легче, чем он привык, без знакомого внутреннего сопротивления, этого вечного саботажника, шепчущего о бессмысленности любых усилий.       Монотонная работа, которую он в последнее время особенно недолюбливал, впервые за долгие месяцы принесла не бунт, а странное, глубинное спокойствие. Она позволяла мыслям течь плавно, не цепляясь за тревоги, подобно воде, омывающей гладкие камни.       Позже, стоя в длинной очереди в ближайшем магазине, Джаст с удивлением отметил, что не чувствует привычного раздражения от медлительности кассирши. Его врождённая придирчивость, обычно выискивающая малейший изъян, сегодня молчала, позволяя ему без суеты выбирать самые простые, доступные его кошельку продукты. Мир вокруг будто сгладился, потерял свои острые, цепляющие грани. Даже яркий, болезненный свет люминесцентных ламп, обычно заставлявший его щуриться и торопиться сбежать, сегодня лишь неприятно освещал лицо.       Вернувшись домой с увесистыми пакетами, он аккуратно, с непривычной бережностью, расставил продукты по полкам и принялся за то, что уже давно стало для него рудиментом — за готовку. В его рационе усердного студента прочно обосновались полуфабрикаты, не требующие ни времени, ни души. Чувство ленивого отторжения попыталось поднять голову, но было мгновенно сметено внезапной, острой волной ностальгии по домашней, настоящей еде. Запах раскалённого подсолнечного масла, давно приевшийся и вызывавший тошноту, сегодня пах... уютом. Пах детством. Он ел, уставившись в мерцающий экран ноутбука, но не в бесконечную ленту социальных сетей, а в профессиональные форумы, и, решив наконец вчитаться в содержимое, с изумлением обнаружил, что сухие строки кода и технические обсуждения могут быть по-настоящему увлекательными.       Оставшись в полном одиночестве, он не ощутил той разъедающей пустоты, что обычно заползала в грудь холодным комком. Вместо неё внутри поселилось странное, согревающее чувство, которое слегка оттеснило вечную, промозглую сырость его будней. Непогода за окном всё ещё давила на виски, но в душе появилось немного места для чего-то иного, чего-то, что, словно и Секби, отгоняло прочь тяжёлую меланхолию.       Он лёг на кровать, уставившись в потолок, где танцевали тени от фар проезжающих машин, и позволил мыслям унестись в прошлое. Они возвращались к храму. К низкому, отработанному, гулкому голосу, разносившемуся под сводами. К тому, как грубая шерстяная ткань рясы шуршала о каменные плиты, словно шепча древние молитвы. К резкому, иссеченному аскезой профилю, вырисовывавшемуся на фоне разноцветных витражей. И к тому, как чужие, холодные пальцы с неожиданной силой сжали его локоть. Это воспоминание было особенным — тактильным, практически осязаемым.       Он почувствовал на коже призрачное, но отчётливое давление, ледяное и твёрдое, и странное, щемящее ощущение, будто на ней навсегда остался незримый след. Он провёл кончиками пальцев по тому месту, пытаясь воссоздать то самое чувство, но тщетно. Оно жило где-то глубже, под кожей, в самых потаённых уголках памяти.       Сон пришёл не сразу, но когда пришёл, он был непривычно глубоким и спокойным, без тревожных посылов о незаконченных проектах.       Утро началось же не с изнурительной борьбы с самим собой, и это стало главным откровением. Джаст открыл глаза за несколько минут до треля будильника и просто лежал, прислушиваясь к тому, как за окном просыпается город: к рокоту мусоровоза, к крикам первых птиц, к отдалённому гудку поезда. Голова не была тяжёлой, конечности не ныли тупой усталостью, а веки не слипались намертво. Вместо этого — непривычная, немного мутная лёгкость, почти невесомая уверенность в каждом движении.       На кухне он не стал заливать кипятком брикет растворимой лапши, а решился сварить овсянку. Помнил, как это делала мать. Ел не торопясь, за столом, чувствуя, как тёплая, немного пресная каша согревает его изнутри, наполняя желудок приятной тяжестью.       «Ну, разумеется, не сравнится с маминой стряпнёй, — быстрой искрой промелькнула мысль, — но получилось... даже неплохо».       Дорога в университет тоже преподнесла сюрпризы. Обычно невыносимо душная маршрутка, пропитанная запахом пота и дешёвого парфюма, показалась сегодня почти сносной. Он прислонился лбом к прохладному, немного грязноватому стеклу и наблюдал, как город проплывает за окном — не как безликий, серый лабиринт, а как ожившая картина, обретшая глубину и полустёртые краски. Даже вечно кричащие и ноющие дети в салоне вели себя на удивление смирно. Поэтому часовая поездка, наполовину состоящая из стояния в пробках и не слишком культурных комментариев водителя, подкосила его настрой лишь слегка, оставив после себя лёгкую усталость.       Сам университет встретил его привычным оглушительным гамом и давящей суетой сотен студентов, но сегодня этот шум показался почти что домашним, привычным гулом. В гардеробе он почти что столкнулся нос к носу с Секби, который, завидев его, тут же сложил ладони рупором у лба, изображая бинокль. — Так, так, так, — довольно протянул тот, растягивая слова. — Кого это я вижу. Всё-таки явился. Но какой-то ты слишком... живой. Здоровый. И даже отдалённо не напоминаешь зомби. Ты что, решил подослать своего брата-близнеца? Смотри, это не пройдёт, мы договаривались на настоящего Джаста! — Очень смешно, — фыркнул Джаст, снимая куртку и вешая её на вешалку, — Но, если рассуждать юридически, то в нашем договоре деталь, что быть с тобой должен именно я, прямо не оговаривалась. Я обязан не утаивать от тебя своих планов, но выражение «бросить одного» не подразумевает, что с тобой должен быть конкретно я. Я могу отослать кого-то со своей стороны, и, технически, это можно засчитать как исполнение обязательств. Так что, по факту, это могло бы и прокатить. А во-вторых, — он позволил себе лёгкую победную ухмылку. — Может, я просто выспался. — Ой, ладно, я забыл, что ты слова, как старый извращенец, туда-сюда вертишь, — отмахнулся Секби, — Но погоди, выспался? — Он прищурился, его взгляд стал изучающим, даже детективным. — Ты за все годы учёбы не высыпался ни разу. Признавайся, ты подсел на какие-то новые витаминки? Поделись ссылочкой, я матери закажу. — Отстань, — Джаст не смог сдержать широкой, непринуждённой улыбки. — Просто... хороший день. — Хороший день? Во вторник? — Секби вновь задействовал свой полный арсенал интонаций, от комического ужаса до трагической скорби. — Неужели твой синдром отличника опять воскрес? А я-то уж подумал, что у тебя появился шанс на здоровую, полноценную жизнь. А теперь я вижу — ты точно неизлечим.       Откуда-то из гудящей толщи студентов послышался громкий оклик, и Секби, словно пёс на охоте, мгновенно на него среагировал. Он хлопнул Джаста по плечу, бросив короткое: «Ладно, я побежал, ещё свидимся!» — и растворился в плывущем людском море, оставив после себя лишь вихрь беспокойной, но почему-то подбадривающей энергии.       Джаст ещё несколько секунд ощущал на плече тепло его ладони и не мог сдержать тихого, саркастичного смешка.       На первой паре — программированию — случилось нечто удивительное. Когда преподаватель раздал задание по оптимизации старого, громоздкого кода, Джаст не испытал ни единой секунды ставшей привычной, тошной тревоги. Вместо неё в груди вспыхнул странный, забытый азарт, щекочущее чувство вызова. Он открыл среду разработки, и его пальцы сами потянулись к клавиатуре, будто вспоминая давно утраченный танец. Строки кода ложились ровно, логично, выстраиваясь в элегантные конструкции. Он чувствовал лёгкое, почти эротичное жжение в кончиках пальцев — знакомое ощущение «потока», состояния полного погружения, которого он не испытывал многие месяцы. Мысли текли плавно и ясно, без обычных заторов и мучительных сбоев. — Ты чего такой сосредоточенный? — прошипел Секби, как чёрт из табакерки возникнув рядом с его столом. — Неужели тебя реально опять попёрло на эту скукоту? — Отстань, мешаешь, — буркнул Джаст, но без тени былого раздражения; это было сказано почти нежно.       Когда через два часа он нажал заветную кнопку «компиляция» и увидел сообщение «успешно», по его телу разлилась волна глубокого, тёплого удовлетворения. Это была не просто сдача задания — это было маленькое личное преодоление. Победа над самим собой.       Лекция по базам данных, обычно превращавшаяся в борьбу со сном и рассеянностью, сегодня тоже прошла иначе. Сухие, как пыль, формулы и схемы внезапно обрели внутреннюю гармонию, стройность и красоту отлаженного часового механизма. Его руки снова сами потянулись к ноутбуку, и он начал набрасывать каркас для своего учебного проекта не потому, что «надо», а потому, что ему искренне захотелось. И в голове, наконец-то, мысли текли легко и целесообразно, а мутное чувство тяжести, как назойливый туман, отступило куда-то на задний план.       После пар они вместе с Секби заскочили в столовую. И Джаст, даже без обычной брезгливой гримасы, съел свою порцию какого-то мясного рагу, хотя качество некоторых его компонентов всё ещё не внушало особого доверия. — Я не понимаю, что с тобой происходит, — говорил Секби, с набитым ртом размахивая вилкой, словно дирижёрской палочкой, — Ты не нервничаешь из-за дедлайна по SQL. Ты ешь эту... бурду, — он почти что поковырял своим прибором в тарелке Джаста, — от чего я не то что в шоке, я в ахуе. Ты улыбаешься. Ты уверен, что у тебя всё хорошо? — Секби вдруг понизил голос до заговорческого шёпота, — А то, знаешь, я как-то слышал, что если у людей скоро какой-то необратимый пиздец намечается, ну, самоубийство, там, например, то они в последний день свои — добрые-предобрые. И всё у них, типа, хорошо. — Он посмотрел на Джаста с внезапной, неподдельной тревогой. — Ты же не вздумал ничего такого? Только посмей, я тебя с того света достану, клянусь! — Ты совсем идиот? Это ужасный юмор, Секби, — попытался свернуть тему Джаст, невольно поддаваясь чужой игре наивностью. — Лучше считай, что у меня просто... отпуск начался. — Ага, медовый месяц с самим собой, — фыркнул Секби, явно не смущённый собственными словами. — Ну ладно, рад за тебя. Только, смотри, не зазнавайся, а то я тебя быстро с небес на грешную землю верну.       Надолго в душном, пропахшем жареным... невесть чем помещении они задерживаться не стали и вскоре оказались на улице. Уже темнело. Фонари зажигали на мокром от недавней мороси асфальте длинные, дрожащие жёлтые пятна, в которых, как в разбитом зеркале, искажались огни города. — Ну что, повелитель кода, куда направимся? — Секби засунул руки в карманы своего яркого, жёлтого пуховика. — Предлагаю отметить твоё возвращение к жизни. Пицца? Или шаурма, как в старые, добрые, голодные времена? — М-м-м, я дома поем, — неожиданно даже для себя ответил Джаст. — Вчера продуктов купил.       Секби остановился как вкопанный. Его лицо выражало невероятное потрясение, по старой привычке, как всегда, преувеличенное. — Ты... ты сейчас серьёзно? Джаст предлагает поесть дома? Приготовленную собственными ручками еду? — он сделал паузу, что-то обдумывая, — А... Эм, слушай, — Секби внезапно замялся, переступая с ноги на ногу, — Мне тут мама передала пирога своего фирменного, с яблоками и корицей. Помнишь, ты как-то пробовал, чуть не расплакался тогда! — попытка звучать как обычно вылилась в громкий, срывающийся возглас. — Так вот, может, хочешь ко мне заскочить? Перекусим вместе?       Джаст колебался. Все его внутренние инстинкты, годами отточенные, кричали ему, что нужно бежать, что вечера в гостях — это потеря времени, это нарушение режима, это невыученные конспекты. Но сегодня мысль о тёплом, душистом пироге, о гостеприимной, вечно немного разгромленной квартире Секби показалась ему... невероятно заманчивой. — Я... пожалуй, откажусь, — с тихим вздохом пробормотал он, и в его собственных ушах это прозвучало как приговор.       Секби неуютно повёл плечами, и будто сам он слегка поник. Но почти сразу же он встряхнулся, и его лицо снова озарила привычная авантюрная улыбка. — Давай тогда я тебе с собой кусочек дам! Не притворяйся, я же знаю, что ты его обожаешь! — он ткнул Джаста локтем в плечо, уже без обиды, а скорее с азартом. — А там и разойдёмся, а? Договорились?       Не желая омрачать настроение друга ещё больше, Джаст посчитал такой компромисс идеальным и, пытаясь подбодрить и его, и себя, произнёс более оживлённо, почти радостно: — Давай. Почему бы и нет. — Йес! — Секби взмахнул кулаками в победном жесте, словно только что выиграл Олимпиаду. — Пошли тогда, шевели булками.       Дорога до дома Секби прошла в лёгком, почти воздушном темпе. Они вспоминали старые проделки, смешные случаи из университетской жизни, давно забытые шутки. Джаст, к собственному изумлению, не чувствовал привычной рассеянности, ловил себя на том, что сторонние мысли не загромождали его голову, а типичная меланхолия отступила куда-то на фон, толком и не проскальзывая в голове. И это ощущение было таким же новым и пьянящим, как и всё, что происходило с ним в последние дни.       Квартира Секби встретила их тёплым, желтоватым светом настольной лампы и лёгким хаосом, который, однако, был уютным и обжитым. — Я быстро!       Секби ловко нырнул в глубь квартиры, и из маленькой кухни тут же донёсся звук чего-то упавшего, тихое шипение и парочка отборных ругательств. Затем послышалось активное, торопливое шуршание пластикового пакета.       Джаст стоял в прихожей, улыбаясь самому себе, и чувствовал, как по его щекам разливается приятный, согревающий жар. Рука сама потянулась в карман пальто, нащупав гладкий, холодный корпус телефона. Достав устройство, он мельком взглянул на вспыхнувший экран. Маленькая, едва зародившаяся улыбка медленно сползла с его лица, уступив место лёгкой, но отчётливой досаде.       «Уже слишком поздно. Сегодня не получится», — промелькнуло у него в голове, холодной, тяжёлой гирькой. — Нашёл! Вот-вот, погоди, уже несу!       Джаст почти что швырнул телефон обратно в карман, будто обжигаясь о него, и вновь растянул губы в натянутой, но старательной улыбке, поднимая голову на подходящего Секби. Тот вложил ему в руки громко шелестящий кулёк, внутри которого угадывался пластиковый контейнер. Тепло его содержимого, душистое и щемяще-родное, приятной волной растекалось по его озябшим ладоням, проходя даже сквозь пластик. — Ну всё, теперь я могу с чистой совестью доложить маме, что главный ценитель её кулинарного искусства вернулся в строй и получил свою законную порцию. Только, чур, не забудь потом передать мне свои впечатления в полном объёме!       Получив в ответ немой кивок, Секби удовлетворённо хмыкнул, и его пальцы потянулись к грубоватому пуховику, небрежно брошенному всего мгновение назад. Когда они снова вышли на улицу, хмурое небо налилось свинцовой тяжестью и первые редкие капли дождя застучали по асфальту. Джаст чувствовал, как в животе ноет тянущая и мучительная пустота, но внутри, в самой глубине души расползалось тёплое, сытное пятно. — Ну, что ж, — Секби ткнул его локтем в ребро, и этот знакомый, грубоватый жест отозвался в теле Джаста не раздражительной болью, а скорее лёгким снисхождением. — Повелитель баз данных, рад, что ты ожил. А то уже несколько месяцев, как убитый ходишь. — Да уж, — уголки губ Джаста дрогнули, и на его лице вновь расцвела неуверенная, искренняя улыбка. — Ну, твой пирог обладает реанимирующими свойствами. Настоящая вакцина. — Ага, мамина выпечка лечит все болезни, — с важным видом изрёк Секби, подмигнув. — Даже хроническую экзистенциальную хандру и задротство.       Они вернулись к перекрёстку, где их пути расходились. Фонари, зажжённые задолго до вечера из-за непроглядной серости едва ли помогали, только отбрасывая на мокрый асфальт длинные, искажённые тени, дрожащие в струях начинающегося дождя. — Вот и проводил, — Секби тяжело, по-медвежьи, похлопал его по плечу, и ладонь друга, тёплая и увесистая, на секунду придала уверенности. — Отсыпайся. И... Джаст. — Что? — он поднял глаза, поймав на себе необычно серьёзный взгляд. — Я правда рад. Что ты... ну. Что ты снова такой.       Джаст лишь кивнул, чувствуя, как в горле встаёт горячий, тугой ком. Слова застревали где-то глубоко, не в силах вылиться в эмпатичный поток. Они стояли так несколько секунд, под тихий аккомпанемент набирающего силу дождя, как Секби, с характерным для него фырканьем, вдруг развернулся и, втянув голову в плечи, зашагал прочь, быстро растворяясь в серой пелене. Джаст смотрел ему вслед, и в сердце, вопреки промозглой погоде и давящему небу, было тихо и спокойно, как в убежище после бури..       На следующий день на лекции по философии случилось нечто очень ему несвойственное. Джаст был уверен — будь рядом его верный друг, тот бы немедленно окрестил произошедшее чудом, и был бы по-своему прав.       Аудитория, пропитанная запахом старого паркета и втоптанной в неё вековой пыли, была залита холодным матовым светом, что лился из высоких окон. Преподаватель, молодой аспирант с глазами, пылающими внутренним огнём фанатичной убеждённости, завёл речь о поиске смысла в абсурдном, нелогичном мире. И Джаст, который обычно клевал носом, уставясь в запотевшее стекло и почти проваливаясь в тяжёлый, беспокойный сон, вдруг поймал себя на мысли, что не просто слышит, а ловит нить монолога. Слова, обычно отскакивавшие от его сознания, как горох от стены, теперь цеплялись за что-то живое внутри, обретая некую плоть, объем и жгучий, личный смысл. Эта философия отчаяния и свободы, рождённая в дымных кафе и на окопных полях, всё ещё была неумолимо далека от него, но где-то на задворках сознания, в тёмном, заброшенном углу, что-то слабо и настойчиво зазвенело, отозвавшись, словно давно забытый, но родной камертон. Он сидел, затаив дыхание, и физически чувствовал, как серая, липкая пелена, пытавшаяся накрыть его с самого утра, медленно, с почти слышным шипением, отступает, уступая место странной, щекочущей нервы ясности, от которой дышать становилось легче.       После пары он, движимый неловким и внезапным порывом, будто толчком изнутри, подошёл к аспиранту, пока тот собирал свои потрёпанные конспекты. — Извините, — голос Джаста дрогнул, едва срываясь на шёпот, выдавая всю его неуверенность и смущение. Он сглотнул ком в горле и попробовал снова, уже громче, но голос всё равно прозвучал осипшим, однако, по-крайней мере, уже более уверенно, — А можно... список литературы по этой теме?       Аспирант удивлённо поднял на него глаза, задержал взгляд на секунду дольше обычного, и на его усталом, бледном лице расплылась тёплая, одобрительная улыбка, сметая маску академической строгости. — Конечно. Вот, — он наскоро исписал клочок бумаги размашистым, летящим почерком, буквы расползались от быстрого нажима. — Рад, что тема заинтересовала.       Джаст вышел из аудитории с этим листком, испещрённым названиями книг, будто с тайной картой. Он держал его в пальцах, неуклюже вертя, ощущая шершавость бумаги и влажный, ещё не высохший след от ручки.       Чернила, торопливые и синие, с каждым неосторожным трением подушечек пальцев размывались всё сильнее, расплываясь в маленькие, похожие на призрачные тучи, кляксы, угрожая стереть хрупкое знание.       К чему ему, адепту строгой логики и нулей с единицами, эти философские терзания? Что ж, Джаст безусловно любил вести дискуссии, но уверенно рассуждать на тему, от которой чувствовал себя неимоверно далёким, — он считал кощунством, по крайней мере, по отношению к самому себе. Так что этот клочок бумаги был не просто списком. Это был ключ. Ключ к общению, к пониманию того, что бушевало в его собственной душе, к возможному диалогу с тем, чей образ уже начинал тихо и неумолимо выжигать его изнутри.       Вечером, ведомый неведомой силой, он оказался у тяжёлых дверей университетской библиотеки. Пыльный, густой запах старых переплётов и выцветшей бумаги, обычно душивший его и заставлявший заходиться в сухом кашле, на этот раз показался просто глубоким и древним, хотя всё равно вызывал острое першение в горле. Он прошёлся меж высоких стеллажей, отбрасывающих длинные, густые тени, лениво пробегаясь взглядом по бесчисленным корешкам, на которых золотом отливались фамилии великих. Зацепив глазами знакомое название из списка, его рука, почти без участия разума, сама потянулась к твёрдому корешку. Выловив первую незанятую лавку, спрятанную далеко в углу, где свет одинокой лампы падал тусклым, жёлтым пятном, он поспешил занять свободное место, покрепче перехватив книгу, ощущая её вес и прохладу обложки.       Назвать это осознанным чтением — было бы ложью. Это было стремительное, жадное погружение с головой. Некий экспресс курс. Глаза скользили по строчкам, выхватывая отдельные фразы, подмечая общий смысл, главную суть. Мелькающие слова, если вообще усваивались, то ложились на душу болезненно, обжигающе, но... очищающе. Да, мир абсурден и иррационален. Да, в нём нет готовых смыслов и шаблонов, следуя по которым, можно прийти к единственно верному результату. Но именно это и давало свободу — свободу создавать свои собственные смыслы. Свой собственный мир, где он больше не был бракованной деталью.       Он шёл домой позднее, чем обычно. Ноги были ватными, а дорога под ногами из-за тяжёлой усталости слегка плыла, но где-то глубоко в грудной клетке, за рёбрами, трепетала какая-то новая, незнакомая жизнь. Голова гудела от нахлынувших мыслей, желание завалиться спать росло в геометрической прогрессии, но это новое чувство — чувство переполненности, почти творческого опьянения — настойчиво пело ему об обратном. Мысли бушевали, сталкивались, высекая новые вопросы, новые искры. Он смотрел на огни города, на спешащих людей, отбрасывающих длинные, искажённые тени, и впервые не чувствовал себя чужим среди них. Возможно, он впервые по-настоящему разделил с ними эту огромную, чужеродную городскую суету.

***

      Несколько дней спустя предстояла сложная лабораторная работа — та самая, которой он поневоле пожертвовал. Лаборатория встретила его оглушительным гулом системных блоков, нервным мерцанием десятков мониторов и специфическим, едким воздухом, пахнущим озоном, перегретым железом и пылью, которую выжигали из раскалённых радиаторов. Джаст нашёл своё место, отмеченное царапинами на столешнице и тёмными кольцами от бесчисленных чашек кофе. Кресло неприятно, предательски скрипнуло под ним. Он сделал глубокий вдох, запустил среду разработки, и тёмное, бездушное окно терминала уставилось на него мигающим курсором, словно бросая вызов.       Задание требовало не просто механического знания синтаксиса, а глубокого, почти интуитивного понимания структур данных, умения видеть невидимые связи. И тогда он снова поймал тот самый, забытый поток. Весь мир сузился до размеров монитора. Звуки — отдалённый стук клавиатур, обрывки смеха, чьи-то шаги — отступили, превратившись в далёкий, не имеющий значения гул.       Его пальцы, ставшие неуклюжими и медлительными за последние мучительные месяцы, вновь обрели прежнюю уверенность — они изящно и точно порхали по клавишам, словно пальцы виртуоза, исполняющего сложную, давно знакомую партитуру. Строки запросов складывались в лаконичные, элегантные конструкции, алгоритмы выстраивались в чёткие, безупречно логичные цепочки. Он не просто выполнял задание — он творил, чувствуя, как оживает каждая строка кода.       Он чувствовал лёгкий, согревающий жар в щеках, слышал собственное учащённое, ритмичное сердцебиение — не от страха провала, а от азарта, от которого он успел отвыкнуть, от упоительного, пьянящего чувства контроля и полного понимания.       Когда он отправил готовую работу и в ответном окне вспыхнул заветный высший балл, его охватила забытая, пьянящая эйфория, волной разлившаяся по телу. Это было больше, чем просто оценка. Это было осязаемое, неоспоримое доказательство самому себе, что он может. Что он всегда мог, просто что-то долгое время мешало, а теперь это «что-то» наконец отпустило свою ледяную хватку.       После занятий Секби, сияя как новогодняя гирлянда, подбежал к нему, едва не снося по пути пару однокурсников. — Ну что, техногений, как успехи? Сдал? — от запыхавшегося друга пахло свежим ветром и морозной свежестью. — Сдал, конечно, — кивнул Джаст, пытаясь сохранять невозмутимость, но предательская, широкая улыбка рвалась наружу, растягивая губы. — Я знал! — Секби с силой хлопнул в ладоши, и гулкий, радостный звук разнёсся по коридору, сразу утопая в окружающем шуме. — Точнее, не сомневался. Но, знаешь, что это значит? — Что? — Это значит, что мы сегодня идём и отмечаем! Высшая кулинария нас ждёт, и я угощаю! — Секби сладко протянул последние слова, и Джаст физически ощутил, как его желудок отзывается волчьим, радостным подвыванием. — А вообще, я просто пиздец как есть хочу, я весь день голодный, как зверь.       И Джаст не стал отказываться. Они пошли в ближайшее кафе, которое, к слову, было бы крайне некорректно назвать «высшей кухней», с грохотом завалили стол подносами с едой, и Джаст вгрызался в этот, безусловно, вредный, но божественно вкусный, пропитанный соусом бургер. И он чувствовал себя... по-настоящему счастливым. По-простому, по-студенчески, беззаботно счастливым. Будто он снял какой-то невидимый внутренний блок, и все реакции мира стали мягче, проще, чище. Секби что-то трещал без умолку, размахивая руками и картошкой фри, а он слушал и смеялся, настоящим, громким, идущим из самой груди смехом, и в этот момент все сложности, все абсурды и философские терзания отступили, растворились в воздухе. Существовали только он, его лучший друг, невероятно вкусная еда и тёплый, яркий, уютный свет кафе, надежно отгораживающий их от всего остального мира.

***

      Прошла ещё неделя. Джаст не превратился в другого человека — нет, он всё так же возвращался в квартиру выжатый, как лимон, всё так же мог ворчливо раздражаться и язвительно съехидничать. Мир не перевернулся с ног на голову в одночасье. Но перевернулось его собственное восприятие. Выполнение заданий поздней ночью, которое раньше напоминало изнурительное сражение с собственным изнеможением и сонливостью, теперь было просто сложной, но интересной работой. Его язвительность и раздражительность стали аккуратнее, потеряли свою ядовитую, разрушительную силу, перестали нести единственную цель — оттолкнуть от себя всех и вся. Теперь это были неотёсанные, но искренние попытки выразить и донести свои чувства, а не просто ранить.       Словно кто-то внутри него бережно подкрутил какую-то внутреннюю ручку настройки, и резкость, веками искажавшая картинку, сменилась на мягкий, целостный фокус. Словно его собственное «железо» наконец-то получило долгожданное обновление, и всё внутри начало работать так, как должно было всегда. Исчезло то фоновое, подспудное чувство тотальной неправильности всего сущего. Мир перестал казаться враждебным полем боя. Он стал полем для деятельности. Сложным, часто неприятным, полным несправедливостей и абсурда, но всё же бесконечно интересным и полным возможностей.       И с каждым днём в этой новой, обновлённой реальности, из тумана будущего всё отчётливее и настойчивее проступал один и тот же образ. Тёмная, практически чёрная ряса, поглощающая свет. Бледные, около прозрачные пальцы, с неожиданной силой сжимавшие его локоть в тот памятный день. Серые, как сама извечная пасмурность, глаза, в которых под сенью старой липы он увидел не служителя культа, не символ, а просто человека — усталого, ироничного, до боли живого. Их разговор стал для него тёплым, сокровенным воспоминанием, точкой отсчёта, с которой всё и началось.       Желание вернуться туда росло постепенно, как тихая, но навязчивая мелодия, которую невозможно выбросить из головы. Оно не было осознанным, взвешенным решением. Скорее, инстинктивным порывом, глубокой, физической потребностью проверить — было ли то, что он чувствовал, подлинной реальностью, или всего лишь продуктом его расшатанной, а теперь пришедшей в хрупкое равновесие психики.       Поэтому в один из дней, когда пары закончились раньше обычного и солнце только-только начало клониться к закату, окрашивая небо в нежные, пастельные тона, он не пошёл домой. Ноги сами, без каких-либо раздумий и внутренних споров, понесли его по знакомому, уже протоптанному в памяти и сердце маршруту. Он шёл, и в груди что-то трепетало — не тревога, а сладкое, щекочущее и колющее одновременно предвкушение. Солнце припекало спину, пробиваясь сквозь тонкую ткань куртки, но по его коже, под ней, бегали мелкие, леденящие мурашки.       Храм возник в поле зрения таким же, как и в прошлый раз — величественным, немного чуждым своим возрастом и молчаливой торжественностью. Но как всегда — неумолимо манящим. Однако сегодня он не пугал. Джаст замедлил шаг, его дыхание стало глубже, ровнее. Он искал глазами знакомую, строгую фигуру и вскоре нашёл её.       Алфёдов стоял на паперти, склонив голову к пожилой прихожанке. Его профиль был так же резок и аскетичен, поза — полна собранности и некой отстранённой, почти неземной грации. Джаст уже сделал шаг вперёд, готовый подойти, как только тот освободится, и почувствовал, как в висках застучал знакомый, учащённый ритм, а внутри всё замерло в сладком, томительном ожидании.       И в этот самый момент Алфёдов повернул голову. Их взгляды встретились всего на одну короткую долю секунды. Джаст уже начал робкую, вежливую улыбку, но...       В серых, всегда таких спокойных и глубоких глазах мелькнуло нечто, от чего его собственное сердце на мгновение замерло. Это не было удивление. Не было и тени той усталой, но живой заинтересованности, что согревала его в их последний разговор. Это было нечто иное — испуганное, почти паническое, животное отчуждение. Алфёдов резко, почти грубо, отвернулся, что-то коротко и отрывисто бросил старушке и, не оглядываясь, скрылся в тёмном, не пропускающем свет проёме храмовых дверей. Движение было стремительным, резким, безошибочно читающимся как бегство.       Улыбка застыла на губах Джаста, не успев оформиться, оставляя его с нелепым выражением лица. Он замер на месте, словно его с размаху окунули в ледяную воду целиком, с головой. Предвкушение, трепетавшее в груди всего секунду назад, лопнуло, оставив после себя щемящую, леденящую пустоту. То хрупкое, тёплое чувство где-то глубоко в грудной клетке, та самая оболочка, что защищала его все эти дни от витающей вокруг холодной сырости, звонко, как хрусталь, треснула, вновь впуская внутрь привычную, давящую головную боль. Воздух вокруг снова стал густым и тяжёлым, неприятно царапая горло ледяными порывами, пахнущими влажным камнем и увяданием.       Джаст стоял посреди пустынного двора ещё несколько минут, не в силах сдвинуться с места, глядя на захлопнувшуюся, словно навсегда похоронившую что-то важное, дверь, пытаясь осмыслить произошедшее. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. В горле встал тугой, горячий ком, но никакого приступа эмпатии или понимания уже и в помине не было.       Вся та лёгкость, то ощущение полёта, что сопровождало его последние дни, — всё это развеялось в одно мгновение, сметённое одним-единственным, ледяным взглядом.       Что-то пошло не так. Что-то изменилось. Он не знал что. Он не знал почему. Но ему внезапно, до тошноты знакомо стало промозгло и холодно.