Ветрено

      Что вы думаете о ветреной погоде? Ветер — символ перемен, слышали ведь такое? О, однозначно слышали. И слышите сейчас, и услышите про это ещё не раз. Все мы, в той или иной мере, надеемся на лучшее, которое этот ветер может принести. Ту самую желанную белую полосу после нескончаемой чёрной, например. Или хотя бы долгожданное спокойствие в бесконечном круговороте тревоги, стресса и работы. Но не стоит отметать и негативный аспект данного явления. Слишком частые изменения так сильно перегружают нас всех, заставляют в отчаянии хвататься за голову и бегать без остановки в попытке найти золотую середину, что иногда задохнуться в застоявшемся воздухе привычных и контролируемых событий — перспективнее, даже если это значит хроническую хандру и ненависть ко всему окружающему, чем адаптироваться к новым условиям, вдыхающим в нашу жизнь нотки риска, хаоса, новизны и страха перед неизвестным. Так скажите же, что для вас лучше: проживать жизнь, полную белых и чёрных полос, но никогда не знать, какая именно вас поджидает следом и насколько долго вам суждено застрять в ней, или жить в вечной серой полосе, но зато без страха потери невидимого контроля над собственной жизнью?       Поднявшийся студёный ветер грубо разогнал остатки утреннего тумана, знаменуя начало пасмурного дня. Джаст стоял под жёсткими порывами, смотря на далёкий, казалось, вновь недосягаемый вход. Церковь перед ним со всей своей аскетичной аккуратностью показалась ещё суровее и строже после исчезновения одной персоны.       «Что, простите, это было?»       Прошлая встреча ведь прошла так гладко и спокойно. Наконец незримая стена из масок и образов для враждебного социума между ними слегка ослабила свою оборону, позволив взглянуть на более человеческую сторону их обоих, доведя тот морозный, но ясный день до ума. А сейчас? Сейчас от него явно сбежали, причём в открытую. И самое главное — никаких предпосылок не было.       Джаст медленно отвернулся от здания перед собой, зажмурившись от резкого порыва ветра, врезавшегося прямо в лицо. Тело само двинулось в направлении квартиры, привычно огибая проходящих мимо людей, заставляя маневрировать и прижиматься всё ближе к стенам сменяющихся зданий в попытке отдалиться от громких возгласов и остальных не очень приятных шумов улицы. Но сами мысли будто не были до конца уверены, в какую сторону держать курс. Воодушевлённый запал однозначно сошёл на нет: витавшая вокруг сырость незаметно, но упорно пробиралась сквозь пальто, давала о себе знать, заставляя тело иногда вздрагивать; колючий воздух, смешавший в себе мороз и влагу, неприятно царапал носоглотку при каждом вдохе, заставляя перебарывать желание приткнуться замёрзшим носом в тёплый воротник. Но и меланхолия в привычном ему виде, то есть каждый раз так и норовящая вытянуть его из реальности в круговорот одних и тех же изматывающих мыслей, не сдавливала голову своими тисками.       Поднявшийся гул, смешавший в себе завывания ветра и восклики гуляющих незнакомцев, и выросшие вокруг знакомые улицы никак не позволяли достичь хоть какого-то умозаключения, так или иначе отвлекая и заставляя возвращаться в реальный мир.       Вид входной двери напротив, ведущей в знакомое пространство, стал заключающей нотой преследовавшей его какофонии, приводя Джаста в некое чувство приземлённости. Замёрзшие пальцы уже на автомате проворачивали ключ в замочной скважине, перебарывая онемение. Когда ноги переступили порог, а дверь за спиной захлопнулась с глухим стуком, Джаст наконец позволил себе сосредоточиться.       «Возможно, у него просто появились дела?»       От этой мысли он сам усмехнулся, медленно снимая пальто и избавляясь от других уличных атрибутов.       «Тогда можно было по-человечески сказать об этом. Нет, я понимаю, он вообще не должен отчитываться передо мной, но...»       В голове всплыл чужой образ. Спокойный, умиротворяющий взгляд, движения, будто специально заторможенные, но этим заставляющие сфокусироваться на цели, а не на утекающем времени.       И искры язвительности, как мелкие шипы на растениях, похожие издалека на пух и напоминающие, что перед тобой всё ещё живой человек, а не святой дух.       «Но он явно видел, что я шёл к нему. Зачем было убегать?»       Вид чужих, панических серых глаз вызывал смешанные чувства: чувство непонимания и нелепости происходящего. Диакон сам себе противоречил, а Джаст очень недолюбливает противоречия. И весь этот внезапный диссонанс так неожиданно ввёл его в ступор, что мысли сумели собраться в хоть какое-то подобие порядка только сейчас. Но даже от этого мимолётного баланса его отвлёк вспыхнувший экран телефона.       Неспешно добравшись до спальни и присев на постель, он разблокировал устройство. Фактором, отвлёкшим внимание, оказался жаркий спор одногруппников, который, кто бы мог подумать, пытался разрешить Секби. Но вся его миротворческая деятельность терялась в бурном течении сообщений, бессовестно обесцениваясь. Безмолвно наблюдая за этой картиной, что-то в голове Джаста щёлкнуло, заставляя отбросить телефон в сторону.       Ноутбук, заваленный папками и бумагой, безучастно лежал на столе, совсем не вызывая интереса. Волна утомлённого раздражения пронеслась по телу, вынудив подняться и подойти к объекту. Облокотившись одной рукой на поверхность стола, второй он смахнул лишние листы в сторону, не всматриваясь в исчерченную бумагу. Вид набранных долгов и незаконченных работ пробудил уже почти погребённую сторону праведного студента, сразу затрубившего о важности выполнения заданий, негодуя, что Джаст совсем отбился от рук. Но имманентное отвержение в паре с раздражением и внутренним диссонансом, перемешиваясь внутри, перебороло мимолётное рвение к учёбе. Так что с недовольным вздохом Джаст отстранился от ноутбука, выбрав провести наступающий вечер за любым другим делом. Желательно поприятнее.       Мысли же о сегодняшнем визите в церковь подавлялись сразу по мере их возникновения. Морочить себе голову ещё сильнее Джаст более не желал.

***

      Пронзительная трель будильника заставила резко открыть глаза, о чём Джаст сразу же пожалел. Страдальчески зажмурившись в попытке перебороть острую сухость, он приподнялся с матраса, чтобы схватить смартфон. Отключив неприятный звук, Джаст с громким кряхтением упал назад на подушку, положив руку себе на лоб. Приглушённый стон, вырвавшийся непроизвольно, ознаменовал приход старой головной боли, в ответ на которую парень просто начал массировать виски.       Он лежал так ещё минут пять, слушая редкие завывания ветра снаружи, пытаясь осознать, где он находится и для чего существует, и всё больше поддаваясь сладкому сну, который так и норовил затянуть его в себя, пока его вдруг не озарило.       Старых ошибок уже в какой раз Джаст не планировал совершать, поэтому поднялся с постели он медленно и аккуратно, а не вскакивая, как подраненный. Схватив телефон и проверив время, он облегчённо выдохнул. Времени было ещё предостаточно.       Ванная встретила его режущим глаза холодным светом, так или иначе заставляющим оставаться в бодрствующем состоянии. Он открыл кран, пытаясь добиться хотя бы тёплой воды, сразу подставляя ладонь под напор, а второй проводя по щеке. Зеркало отражало уставшее лицо, не источавшее и толики рвения получать знания, и растрёпанные волосы, чья укладка оставляла желать лучшего. Коснувшись мокрыми пальцами нижнего века, Джаст прищурил взгляд — зелёные глаза смотрели без привычно скрывающих их линз, вызывая невесомое внутреннее противоречие, а мешки под глазами удобно прятались на смуглой коже, почти не выделяясь.       «Прям будто я каждый день высыпаюсь».       Закончив мысль, он поднёс к лицу не руки, а воду, смывающую прилипчивые остатки сна.

***

      Тёмная улица, освещаемая белыми вспышками проезжающих машин, радушно ударила холодным ветром в лицо. А автобусная остановка одиноко стояла под лучом фонарного столба, навевая тоску. Если бы не пара других людей, возможно, тоже студентов, а может, и просто взрослых, то выглядело бы всё слишком уж опустошённо, навевая чего-нибудь похлеще простого уныния.       К удивлению, знакомая маршрутка не заставила себя долго ждать, пропуская в свой почти что тёплый салон. Привычная духота была рассеяна беспощадными порывами, а слегка жёлтое освещение чуть ли не убаюкивало, заставляя Джаста без конца отвлекаться то на телефон, то на мелькающий пейзаж за окном, чтобы не поддаться сну. Умиротворяющую идиллию нарушали разве что только слишком горланящие дети, чьи источники энергии до сих пор оставались загадкой. Благо наушники неплохо справлялись с шумоподавлением.       Однако гул суетной университетской толпы полностью заглушить не было под силу даже громкой музыке, поэтому, заведомо подготавливаясь ко встрече своего не менее шумного друга, он снял гарнитуру.       Снимая своё пальто в гардеробе, Джаст по обычаю ждал твёрдого похлопывания по плечу или, что похуже, ледяных пальцев на беззащитной шее, но ничего не происходило. В лёгком замешательстве он обернулся, ища взглядом родную высокую макушку, которую искать, в общем-то, долго и не пришлось. Ярко-жёлтая шерсть свитера выделялась на фоне нейтральных цветов, моментально приковывая внимание.       Секби, обычно сразу занимавший всё личное пространство Джаста, в этот раз нарушал чьё-то чужое. К несчастью, жертву было не разглядеть благодаря большому расстоянию и неидеальному зрению в том числе, а из общих очертаний удалось выявить только обилие чёрного и фиолетового цветов вкупе с надетым капюшоном, не позволяющим заглянуть в лицо. Но и не то чтобы Джаст сильно в этом нуждался. Спутавшиеся мысли и какой-то внутренний порыв неожиданно повели его подальше от возможной компании своего звонкого друга. Подальше от знакомых подколов и неумолимых вопросов. И, поскорее разобравшись с непослушным крючком, он поспешил к нужной аудитории.       Только вот первую пару по «Основам программирования» Джаст будто пропустил сквозь сито. Его пальцы на клавиатуре послушно исполняли приказы — они двигались, выводили на экран аккуратные строки кода, но связь между мыслью и действием словно разорвалась. Синтаксис, обычно лёгкий и прозрачный, как воздух, то и дело норовил превратиться в набор бессмысленных символов. Циклы for и операторы if теряли логику, уподобившись древним рунам, шифратор от которых он внезапно утратил. Он смотрел на монитор, пытался сосредоточиться, но видел в отражении тёмного экрана высокие церковные окна и убегающую спину в чёрном.       Голос профессора, ровный и методичный, долетал будто из-под толстой воды. — …именно поэтому наследование является краеугольным камнем объектно-ориентированного подхода. Это не просто копирование, это создание иерархии, новой сущности на основе существующей…       Слова отскакивали от сознания, не задерживаясь. Джаст пытался вникнуть, но его собственные мысли гудели на другой, тревожной частоте.       «Зачем было убегать?»       Это был тот же навязчивый while True, бесконечный цикл, не имеющий условия для выхода. В ушах стоял нарастающий гул, будто от перегруженного процессора. — Джаст.       Имя, произнесённое чуть громче, прорезало водную толщу. Он вздрогнул, оторвавшись от экрана. Вся аудитория смотрела на него. Профессор стоял у доски, в руке — стилус, замерший у схемы классов. — Продемонстрируйте нам на этом примере принцип полиморфизма. Уверен, для вас это проще простого.       Тишина в аудитории стала осязаемой и тяжёлой. Джаст медленно поднялся, почувствовав, как холодеют кончики пальцев. Его взгляд скользнул по знакомой схеме. Он знал это. Он объяснял это Секби месяц назад на кухне, рисуя на вечно рвущейся салфетке, под аккомпанемент звонкого хохота и возмущённых возгласов друга. Но сейчас знания рассыпались в прах. Его мозг, отлаженная машина, будто обрёл собственное сознание, поддаваясь неожиданным эмоциям.       Он стоял, ощущая, как под взглядами одногруппников из-под него выбивают опору, оставляя лишь пустую, звенящую оболочку. — Кажется, сегодня не ваш день, — раздался голос профессора, и в нём прозвучала не столько досада, сколько любопытство учёного, наблюдающего сбой в работе исправного механизма. — Ладно. Я прощу это на первый раз. Но к следующему разу советую перечитать базовые главы. Садитесь.       Где-то с первого ряда поднялся другой студент и бойко, с расстановкой, начал сыпать терминами: «переопределение методов», «интерфейсы», «абстрактные классы». Его голос был ясным гвоздём, вбиваемым в крышку гроба сегодняшней репутации Джаста. Тот опустился на стул, но на удивление не чувствовал ни жара стыда, ни ледяного укола обиды. Внутри была только одна команда: полное завершение работы.       Но кое-кто был очень оскорблён его публичным унижением. В его правое ухо, нарушая тишину личным вторжением, ворвался сдавленный, кипящий шёпот Секби: — Ну вот, дед конченый, обязательно при всех надо было выражаться? Ну забыл человек, бывает. С кем не бывает!? А-... Э-эй, а вообще, что с тобой? Ты же это знаешь.       Джаст не обернулся. Он сделал лёгкое, почти изящное движение плечом, будто сбрасывая невидимую пылинку или отгоняя надоедливую мошку. Этот жест был красноречивее любого слова. Он был чистым, беспримесным игнорированием. Игнорированием унижения. Игнорированием попытки защиты — этой назойливой всплывающей подсказки, которую он отключил раз и навсегда.       За спиной он почувствовал, как замирает Секби. Обычно бурлящий, неугомонный, сейчас он излучал волну ошарашенного недоумения, которую можно было ощутить спиной, как холодок от открытой двери. Мир Секби, где Джаст был нерушимой скалой сарказма и компетентности, дал вдруг глубокую трещину. Он готов был к злости, к ядовитому шипению, к театральному закатыванию глаз — к чему угодно, но только не к этому ледяному, абсолютному нулю.       Но Джасту, непривычно для самого себя, было плевать. В это время он смотрел не на экран, а в окно. На ветку дерева, которая яростно дёргалась в такт порывам ветра. Она билась о стекло, то затихая, то снова начиная свой безумный танец. Совсем как его собственные мысли, которые не могли ни успокоиться, ни найти выхода. И где-то там, в этом хаотичном движении, мелькало смутное отражение — не окон, не веток, а тревожных серых глаз.       Сложный и непонятный код, к которому он никогда не хотел прикасаться и который он не мог ни скомпилировать, ни отладить: чужие и собственные эмоции. Код, в котором он теперь только ошибка.       Время протекало мимо него. И, завидев собирающихся однокурсников, даже не смотря на часы, Джаст и сам поспешил собрать свои вещи, быстрым шагом направляясь к выходу из аудитории.       Лавируя между потоком студентов, он вздрогнул, когда тяжёлая рука внезапно опустилась на его плечо, заставляя притормозить. Секби вновь бессовестно нарушал личное пространство, в этот раз притягивая к себе ещё сильнее. От этого Джаст чуть ли не запнулся о собственную ногу, но крепко прижимавшая к своему телу рука Секби не позволила этому случиться. Высокая макушка нависла прямо над ухом. — Слушай, Джаст. Э-эм... Случилось что? Просто вся эта хрень с профессором, — осознав, что прямо в лицо заглянуть не получится, Секби немного отстранился, всё также придерживая друга за плечо. — Ну ты же никогда не терпел такое. Да и настроение твоё опять какое-то... Поникшее.       Желание сбросить с себя цепкую ладонь росло в геометрической прогрессии, но мысли снова дали сбой. Некий внезапный порыв заставил проглотить рвущуюся наружу колкость. — Да... — Джаст замялся, подбирая слова, — ...Да не выспался, видимо. Так в сон клонит, что как-то и не до пары вообще было. — он выпалил эти слова на одном дыхании.       Этой сбивчивой речи было достаточно. Секби, сразу повеселев, легко похлопал своей ладонью по чужой руке, активно поддерживая диалог. — О-о-о, вернулась бессонница-чертовка! Эта неделька, я так полагаю, была разовой акцией, да? Ну всё, пора спускаться с небес на землю, Джастик. Порадовались студенческой жизни и хватит. — во всю улыбаясь, подметил Секби.       Только Джаст не слушал. Он смотрел куда угодно: под ноги, вперёд по коридору, иногда даже в мелькающие мимоходом окна; но только не на своего друга. И, заметив, что тот перестал говорить, Джаст утвердительно хмыкнул, пытаясь создать образ слушателя.       Периферийным зрением он видел, как Секби пристально смотрел на него. И тут он набрал воздуха, планируя что-то сказать, но по какой-то причине остановил самого себя. Джаст почувствовал, как тёплая рука отпустила его, пропуская к телу окружающий их сквозняк. Остаток пути они провели в тишине.       Джаст пришёл на вторую пару с железной установкой: концентрироваться. Только учебник, голос лектора, линии в тетради. Ничего лишнего. Он решил нырнуть в учебный процесс с головой, как в ледяную воду — резко и без оглядки. Пусть этот шок затопит всё остальное.       Он методично разложил всё на столе: учебник под прямым углом к краю, два карандаша и ничего лишнего. Взгляд — прикован к профессору. Мир должен был сузиться до меловой пыли, растираемой по доске, до монотонного голоса, до правильных, предсказуемых формул.       Секби, сидевший под боком и наблюдавший за этой странной церемонией, фыркнул. Он постучал костяшками пальцев по парте, привлекая внимание. Настойчивый и раздражающий звук. — Ты чего это вдруг? — прошипел он так, чтобы слышал только Джаст. — Внезапный камбек твоей занудной версии? Я, конечно, всё понимаю, но сидеть как первоклассник даже для тебя слишком.       Джаст не дрогнул. Даже бровью не повёл. Он лишь медленно перевёл взгляд с доски на страницу учебника, грациозно проведя пальцами по шершавой поверхности листов, подчёркивая строки.       Секби, так и не получив ответа, с тяжёлым вздохом принялся собирать вещи, показушничая преувеличенной аккуратностью. Около уха раздался щелчок барсетки. — Ладно, — сказал он уже громче, — Сиди тут и занимайся самым собой. Я пойду туда, где мою компанию ценят.       Он ловко перекочевал на соседний ряд, к шумной компании с задних парт. Расстояние было небольшим — лишь пара метров. Джаст слегка повернул голову, чтобы друг попал в его поле зрения. Он видел, как Секби сказал соседу всего пару слов, и тот сразу начал посмеиваться. Секби тоже не скупился на реакцию. Его смех был знакомым, звонким и иногда задыхающимся. Но теперь в нём чувствовалась какая-то новая, показная лёгкость. Она резала слух.       Джаст резко отвернулся, сильнее сжал карандаш, стараясь сконцентрироваться на тупой боли в пальцах. Он углубился в конспект, пытаясь разобрать свои же вчерашние каракули. Но слова будто стали просто бессвязными, лишились своей логики. Его собственный мозг, этот предатель, на фоне напряжённой тишины начал подсовывать обрывки совсем других сцен. Не вчерашних тревожных, а обыденных, тёплых: как Секби, согнувшись над этой же тетрадью, рисовал на полях мелких ящерок. Как он до хрипоты рассказывал о них и о бесконечном множестве своих других историй. Как он сейчас, за этой невидимой стеной, жестикулировал, рассказывая что-то новым соседям, и в его позе читалось знакомое, живое возбуждение.       План «нырнуть с головой» давал трещину. Собственное сознание давало сбой, играло с воспоминаниями, будто это самая обычная обыденность, заставляя подавлять желание впиться пальцами в волосы, чтобы вернуть мнимый контроль. Туман, сквозь который он пытался пробиться к спокойствию, оказался слишком густым. Он что-то потерял. Или потерялся сам. И с каждым взрывом смеха с задних парт он заходил в этот туман всё дальше. Он сидел неподвижно, с идеальной осанкой, но он понимал, что всё это тоже лишь показуха. Чувствовал, как где-то глубоко внутри нарастает глухой, немой гул — будто где-то далеко упал тяжелый железный люк, отсекая что-то важное.

***

      Квартира встретила студента неуютной темнотой, разбавленной оранжевым лучом света от уличного фонаря, и тяжёлой прохладой. Быстро избавившись от пальто и оставшегося лишнего груза, Джаст поплёлся к постели. Матрас жалобно заскрипел под тяжестью тела.       Джаст смотрел на ещё подрагивающие от мороза пальцы и, недолго думая, уткнулся лицом в ладони, слегка впиваясь ногтями в кожу. Веки сомкнулись на автомате, отказываясь открываться. Голова самовольно потянулась к подушке, и Джаст почти поддался усталости, но голос разума внезапно громко и ясно пронёсся в сознании, заставляя подскочить с места.       Взгляд, пробегаясь по комнате, вновь зацепился за заваленный парой папками ноутбук. Простояв истуканом пару секунд, Джаст медленно, будто стол перед ним излучал какую-то опасность, приблизился к нему. Вся эта неблагополучная тусклая картина пробудила настойчивый голос занудства, заставляя измотанный вздох вырваться из груди. Неохотно пролистнув пару страниц лежавших работ, он положил руку на крышку ноутбука. Желание находиться в вертикальном положении стремительно падало, подкрепляясь общей усталостью, но всему приходит конец. Так и пришёл конец его «лентяйству», как выразился собственный занудный голос. Поэтому он неторопливо выдвинул стул, также неспешно присаживаясь на него.

***

      Джаст прибавил громкость, проходя мимо какой-то шумной компании. Благо она решила оккупировать ненужный ему коридор, а не гардероб, поэтому, кроме Секби, никто не угрожал его личному пространству. Кстати, говоря о нём, тот не заставил себя долго ждать, буквально срывая пальто с озябших плеч и снимая наушник, на секунду прикладывая его к собственному уху. — Джаст, какого хуя ты так поздно пришёл?!       Названый недоумённо посмотрел в голубые глаза рядом, решая всё-таки взглянуть и на часы тоже. И вправду. Он пришёл позже, чем обычно, до начала пары оставалось где-то около десяти минут. Джаст глубоко вздохнул, потирая замёрзшими пальцами переносицу. Без очков на ней всё ощущалось довольно непривычно. Секби же ловко закинул его верхнюю одежду, даже не борясь с надоедливым, слегка проржавевшим крючком, после чего принялся активно подталкивать друга в спину. — У нас, блин, матан сейчас! Я уже подумал, ты меня решил бросить одного здесь, опять. — приятель едко выделил последнее слово, вызывая болезненный укол где-то в затылке. — Я тебе этого во второй раз не простил бы. Точно не простил, даже если бы ты очень сильно попросил.       Усталость, ещё и смешанная с недосыпом, неприятно давила на голову, дёргала за каждую фибру души, так и побуждая ответить колкостью, но внутри снова что-то щёлкнуло, грубо намекая стерпеть. И Джаст, чтобы его услышал только долговязый друг за спиной, сквозь зубы прошептал: — ...А если бы я искренне извинился?       Он не видел его реакции, но этого и не было нужно. Упрямые руки отстали от его спины, а их хозяин внезапно поравнялся с Джастом, ярко улыбаясь. — Ну тогда я даже и не знаю, смог бы я отказать. Я такого ведь ещё никогда не видел.       Радостный вид друга притупил всё ещё бушевавший внутри язвительный позыв, немного отгоняя и назойливый шум вокруг. Так они и забежали рысцой к первому достаточно симпатичному им месту в аудитории под взгляды некоторых одногруппников и улюлюканье Секби.

«8:56»

      Пальцы неустанно двигались по круговой траектории по коже виска, пока Джаст некими оставшимися силами пытался анализировать невнятную речь лектора. Ни теория, ни практика в сознании не задерживались, бесследно протекая мимо, зато не напрягая мозг, из-за чего в сон клонило ещё сильнее. Абсолютно незаинтересованный вид других людей в помещении вызывал уколы раздражения и зависти одновременно, где выиграть не могло ни то, ни другое, из-за чего он не мог полноценно отдохнуть, но и никакой целостной информации поглощать не мог.       Джаст отвёл взгляд в окно, где небо из розовых тонов светало всё больше, наливаясь желтизной.       Внезапно его коленку грубо стукнули, заставляя отвернуться от наливающегося пейзажа и обернуться к зачинщику ноющей боли.       К слову, тот уже был у самого уха, из-за чего Джаст почти что врезался в чужой нос, но вовремя отпрянул, проглатывая колкое ругательство и уже более спокойно придвигаясь к другу назад. — Что ты делаешь?.. — Джаст пробурчал эти слова шёпотом. — Ты вообще понимаешь, чё препод там мямлит? — прошипел Секби, указывая карандашом на профессора. Получив немой, но достаточно говорящий взгляд, он продолжил. — Тогда можно забить. Но, кстати. Ты как, помнишь, что у нас сессия скоро? А то ты просто ещё ни разу не упомянул даже про неё что-то. Тебе, конечно, обычно автоматы по всему ставят, но ты же так любишь этим понтоваться.       Джаст прикрыл глаза, погрузившись в раздумья. Такое знакомое и очень неприятное слово: «сессия», обычно вызывало у него лёгкий укол страха в сердце, но только как наработанный рефлекс. Насколько он помнит, по-настоящему он её боялся только на первом курсе, а после беготня его одногруппников и других студентов начала вызывать лёгкий смешок. Наблюдать, как некоторые ругались и буквально крыли матами одних лекторов, было неинтересно и только заставляло закатывать глаза, лицезрея чужую некомпетентность. То, как другие унижались или всё-таки пытались договориться с преподавателями, уже вызывало больше любопытства, о чём он порой вскользь упоминал Секби, но сразу получал осуждение в свою сторону.       Однако сейчас, под резким холодным светом ламп и ледяным потоком ветра, надоедливо бившегося ему куда-то в шею из маленькой щели, это слово прозвучало не так невинно.       Подперев щёку рукой, Джаст немного повернул голову в сторону доски. Презентация, явно скачанная с какого-то сайта, привлекала внимание меньше, чем сам преподаватель, который просто в открытую зачитывал уже заготовленный текст со своего устройства.       В сознании начали всплывать различные дисциплины и его времяпровождение на них. — Вот я, честно говоря, переживаю за это... Ну разработка ПО, типа, которая у нас называется, помнишь? — Секби несильно толкнул его локтем в бок, напоминая о том, что он всё это время был здесь и что-то рассказывал. — «Технология разработки» начинается название. — эти слова было почти не разобрать, но Джаст не обратил на это внимание.       Приглушённое «Да, да!» от Секби послужило невидимым сигналом для его сознания продолжить своё погружение. И ничего, что могло бы вызвать у него старое ученическое волнение, он найти не мог. Пока не подумал получше и не вспомнил вчерашний день.       То, как профессор посмотрел на него днём ранее, не вызвало какого-то страха. Скорее толчок раздражения. Его вчерашнее наваждение из неразберихи в собственных мыслях рассеяло свою пелену перед глазами и открыло суровую правду. Он теряет хватку. И не только её. Он теряет своё положение, свою репутацию, и он проигнорировал это, решив отдать приоритет самобичеванию. А это было непозволительно.       Тут в сознании неожиданно вспыхнуло другое воспоминание: та самая лабораторная, которую он нечаянно пропустил, поддавшись соблазну приглашения. А после — разочарованный вид лектора, которым он давил на студента всю работу.       Собственный мозг не собирался жалеть, следом показывая исписанный им же глубокой ночью экран ноутбука.       Джаст медленно сложил руки на парте, после так же аккуратно складывая свою голову на них. Активный, безостановочный шёпот около уха неприятно щекотал кожу, так что он немного поёрзал головой, пытаясь спрятать ухо в собственном плече. И только затем, зажмурившись, позволил себе выпустить измученный вздох, напоминавший больше кряхтение. Нет. Что-то ему подсказывает, что в этот раз ему снова придётся трудиться как не в себя. И в этот раз он, возможно, совсем немного, сам виноват в своём положении.

***

      Пасмурное небо за окном болезненно отражало свет, резало глаза, заставляя щуриться. Холодный ветер, чьи потоки без конца нарушались десятками скитающихся туда-обратно студентов и никак не нагревались, ненавязчиво пробирался под свитер, заставляя сложить руки на груди. Джаст сделал глубокий вдох и сразу об этом пожалел. Сырой кислород неприятной тяжестью оседал в лёгких, создавая ощущение, будто он в неосвещённой пещере, а не в проветриваемом здании. — ...потому что он куда-то там уезжает! — донёсся до его сознания обидчивый голос Секби. Парень неожиданно повернулся к нему, видимо, требуя ответов на свои беды, и Джасту следовало бы их дать, даже если он ничего не слышал. — Ага. Ужас-то какой. — настоящим ужасом было то, что это было всё, что он был способен сказать в тот момент.       Он почти было вернулся в прострацию, но в плече острой вспышкой возникла боль. От неожиданности и силы произошедшего Джаст почти что упал с лавочки, на которой они оба сидели, но он успел вцепиться пальцами в твёрдую поверхность сидения, удерживая себя преимущественно в вертикальном положении.       Когда равновесие удалось вернуть, Джаст поморщился от распространившейся по руке ноющей боли. Накрыв ладонью место удара, словно надеясь, что тепло разгонит боль, Джаст ошарашенно обернулся на нападавшего.       Привычно яркие голубые глаза потемнели и смотрели с громко выраженным негодованием. Секби всё ещё не разжал кулак, явно не скрывая содеянное, и, убедившись, что Джаст хорошенько разглядел того, кто ему врезал, только тогда встряхнул рукой, разминая костяшки. Секундой позже он схватил друга за грудки и притянул к себе, заставляя Джаста хвататься за ближайшие поверхности руками, чтобы не распластаться по всей лавочке, как какая-нибудь эскортница. — Слушай сюда, Джаст, — в голосе не было старых весёлых ноток. Даже эти слова были пропитаны горечью обиды, — если не собираешься рассказывать о своих проблемах и просить помощи, — Секби отвернулся к стене и тихо шмыгнул носом, после возвращаясь в первое положение, — тогда, будь добр, решай их сам. Если ты, блять, не думаешь о других и не думаешь, что кто-то о тебе может волноваться и переживать, вообще-то, это не значит, что ты можешь проецировать на них всю вот эту вот хуйню! — Секби шумно сглотнул, рывком отталкивая от себя Джаста. Тот сразу принялся поправлять ткань своего свитера. — Иди уже и разберись наконец со своими эмоциональными качелями, как взрослый мужик, а не просто убивайся по ним, нихуя не делая и показывая всем своим видом, какой ты бедненький. Мама твоя тебя пожалеет, а я — Секби ткнул себя в грудь, поднимаясь с насиженного места. — заебался!       И с этими словами слился с толпой, быстро скрываясь из поля зрения зелёных глаз. Джаст проследил за другом, пока того было совсем не заметить, а затем опустил глаза на собственную грудь, расправляя растянувшуюся ткань свитера.       «Ничего ни на кого я не проецировал».       Было первой детской мыслью, пролетевшей в голове, за которую даже стало немного стыдно, поэтому Джаст встряхнул головой. Он поднял руку, помогая себе размять больное плечо, игнорируя взгляды, которые проходившие мимо студенты безостановочно бросали на него.       «Ты не думаешь о других и не думаешь, что кто-то может переживать за тебя».       Слова Секби болезненно врезались в сознание, заставляя вынырнуть из омута своих сожалений и жалости. Джаст сжал свободную руку в кулак, вспоминая своё поведение в последние дни. И анализируя себя со стороны, он почувствовал укол совести по отношению к другу. Он вёл себя, как какая-то актриса дешёвого романтического ситкома, за что было невероятно неловко, но за что было совестно, так это за Секби, который весь депрессивный период был с ним, защищая своим жизнерадостным одеялом от серости окружающего мира. А он принимал это за должное, бессовестно игнорировал и даже раздражался чужой заботе. Джаст разжал кулак, перехватывая свою сумку поудобнее и вскакивая с дряхлой лавочки. У него нет времени снова погружаться в самобичевание. Он уже непозволительно много позволил себе убиваться. Правда, сначала ему следовало бы извиниться перед Секби.       Но тот был настроен избегать Джаста: на оставшиеся пары Секби приходил минута в минуту под начало и садился ближе к выходу, стараясь смотреть куда угодно, но не на друга. А если случайно и пересекался глазами с ним, то показательно дулся и оборачивался на преподавателя, строя из себя старательного ученика. Но свою общительную сущность, как бы он ни пытался, пересилить он не мог, поэтому на протяжении учебного процесса кочевал всё дальше и дальше к какой-то болтливой группе. И когда он наконец уселся в диапазоне их досягаемости, вся лекция перестала иметь для него значение.       Видя, как активно Секби улыбался, наверняка рассказывая очередную из своих дурацких историй, Джаст спрятал ухмылку в ладони, продолжая вести конспект.       Да, возможно, Джаст не смог донести свои извинения за весь остаток дня тет-а-тет, что было его основной целью, но зато в сознании его созрела одна навязчивая идея, которую, в честь Секби, он обязан был исполнить.       Сидя на скрипучем стуле и наблюдая за ночным небом, Джаст всё ещё боролся с сомнениями, но, сделав финальный глоток горячего чая, он звонко стукнул стаканом, возвращая самого себя к реальности.       «Завтра не будет ничего важного. Я пожертвую учёбой ещё один раз и всё. Всего-то. Я наверняка пожалею об этом, но лучше разобраться, пока есть возможность. Секби прав».       Парень схватил телефон, и экран вспыхнул синим цветом, показывая время: «23:33». Поднявшись с тёплого места, он направился к кровати, продолжая дальше забираться к себе в устройство. Открыв чат со знакомым контактом, его встретила аватарка с неизвестной ему ящерицей, но не она была его целью. Встав задом к постели, Джаст на одном дыхании отправил немногословное сообщение: «Я не приду завтра. Я помню, ты просил меня рассказывать». И, отбросив телефон с уже выключенным будильником, упал на старый матрас.

***

      Собственный организм — это предатель. Потому что иначе, чем предательством, подъём где-то в восемь часов в собственноручно созданный выходной это не назовёшь. Вокруг даже не наблюдалось ни одного фактора, который мог бы повлечь за собой подъём, но его организм считал иначе. Поэтому, недовольный на свою жизнь, он упрямо протирал лицо еле тёплой водой, так и не разобравшись, хочет он проснуться до конца или же наоборот — вернуть остатки сладкого сна.

«9:12»

      Морозный порыв ветра, резко ударивший в лицо, поставил точку в этом выборе. Джаст не смог больше тянуть, поэтому, как только солнце взошло во всей своей красе, он направился по уже вытоптанной в разуме тропе. Прямо и бесповоротно.       Церковь со всей своей строгой красотой выросла в его поле зрения, знаменуя конец пути. Джаст вновь остановился у входа во двор, игнорируя редкие пререкания незнакомцев вокруг, и опустил свой взгляд на ноги. Случайный толчок незнакомого плеча сзади и собственный порыв стали последней каплей. Больше он терпеть и ждать не будет.       «В этот раз я потребую объяснений».       И, не размышляя секундой более, он переступил порог, поднимая глаза на массивный вход, располагавшийся в нескольких метрах от него. Он крепче сжал кулаки в карманах, игнорируя очередное дуновение студёного ветра, упорно пробирающегося под пальто. Заветные ступени были всё ближе, а действительность вокруг имела всё меньше значения. Всего пара мгновений, и вот он уже поднимается по ним, вытягивая руку из кармана, чтобы прикоснуться к шершавости деревянной поверхности двери.       Но, видимо, все в последнее время решили забыть о существовании личных границ: ледяные пальцы цепко схватили вытянутую руку, до боли сжимая оголившуюся кожу, заставляя Джаста от неожиданности продрогнуть всем телом. И не давая даже обернуться, студента грубо стянули на землю, отдаляя от заветной двери. Да, «стянуть» — это грубое слово. Обычно, если оно и используется в таком контексте, то это значит «столкнуть на землю». И Джаст наверняка оказался бы там, потому что так резко потерять опору под ногами — от равновесия мало чего останется, но тот, кто не дал ему даже коснуться двери, заботливо обхватил его за талию, не давая нелепо упасть и буквально ставя его на твёрдую землю.       Осознание, что другому человеку ничего не стоило почти что поднять его и поставить так, как ему было нужно, выбило из лёгких весь воздух. А когда Джаст наконец сфокусировал свой взгляд на том, кто конкретно так с ним обращался, — пострадала и его уверенность.       Знакомые бледные пальцы безустанно что-то сминали, не давая рассмотреть объект, а бледная макушка не отрывала глаз от массивных дверей. Джаст не знал, что сказать, но воздуха в лёгкие всё равно по какой-то причине набрал.       Диакон, моментально заметив движение, как хищник на охоте, резко заглянул прямо в глаза, совсем выбивая из сознания остатки мыслей. Джаст так и остался стоять с открытым ртом, и не планируя издавать даже звука, но Алфёдов всё равно вскинул вверх указательный палец, призывая к тишине. Когда студент всё же смог совладать с собственным телом, наконец смыкая губы, диакон неискусно схватил чужую руку, притягивая её к себе и вкладывая нечто, что без устали сам сжимал, в смуглую ладонь. Неизвестный свёрток больно впился своими твёрдыми углами в кожу, но священнослужителя это мало волновало. Тот только ухудшил ситуацию, самостоятельно сжав чужую руку в кулак, из-за чего Джаст поморщился, прочувствовав всю остроту материала в руке. Убедившись, что студент руку разжимать не собирается, Алфёдов внезапно отстранился, позволяя холодному ветру разделить их, а Джасту осознать — насколько близко тот всё это время вообще-то находился.       Но впасть в очередное наваждение Джасту не дали. Алфёдов случайно впился своими пальцами в пострадавшее плечо, заставляя Джаста с тихим свистом втянуть морозный воздух сквозь стиснутые зубы, а потом грубо развернул в сторону входной калитки. Студент повернул шею, насколько та позволяла, пытаясь заглянуть в чужие глаза, но это было ошибкой. После одного сильного толчка меж лопаток, из-за которого он чуть не поцеловал сырой булыжник мостовой, голова рефлекторно развернулась вперёд, контролируя происходящее. — Э-Эй!.. Подожди же ты!.. — хоть что-то похожее на речь вырвалось из его рта. Правда, выглядело это жалко, учитывая, что диакона это не заставило и на секунду запнуться. — Давай, иди же!.. — знакомый голос было почти не узнать. Алфёдов хрипел слишком сильно, даже для самого себя. — Сейчас на выход!       Чужой ответ, однако, придал уверенности. Джаста слушали и отвечали ему, что уже не могло не радовать, правда, ответами это было сложно назвать.       Когда очередной толчок в спину заставил Джаста громко протащить по асфальту свою подошву, лишь бы остаться на ногах, он вспомнил свои же слова.       «Я не буду терпеть».       И Джаст внезапно обернулся. Алфёдов этого не ожидал, как и сам студент, из-за чего сильно клюнул носом в чужую шею, сразу отскакивая назад и прикрывая ладонью пострадавшую область лица. Джаст дождался, когда диакон поднимет на него свои серые глаза, и только тогда наконец осознанно произнёс: — Нет, погоди. — Джаст внимательно следил за чужой реакцией. — Сейчас не на выход, сейчас мы поговорим.       На этих словах Алфёдов отвернулся, зажмурившись. Но говорить он не был настроен, поэтому почти сразу же развернулся назад и снова схватил своими ледяными пальцами запястье, где всё ещё до боли сжимался свёрток. — Просто... Не забудь про это, ладно?.. — Джасту пришлось напрячь весь слух, который у него был, чтобы разобрать сказанное, потому что хриплый бас диакона грозил перекрыть все слова, которые тот прошептал.       Джаст украдкой бросил взгляд на свой же кулак, снова открывая рот, собираясь что-то сказать, но за это почти что получил по носу входной калиткой.       Алфёдов одёрнул руку, схватился за калитку и с громким возгласом: «Мы сегодня закрыты!» — захлопнул её прямо перед лицом. И, не смотря секундой больше, рысцой побежал к массивным дверям храма, за ними же и скрываясь.       Джаст только сейчас обратил внимание на одну маленькую деталь. Пока он послушно шёл вперёд, всё набираясь смелости высказать своё мнение в лицо, его, во-первых, выпроводили за забор, а он даже этого не заметил; и, во-вторых, его снова в принципе выпроводили. А на свои логичные доводы он просто получил какую-то передачку в руку и недомассаж спины.       Осознание промелькнуло короткой молнией. Передачка. Ему ведь что-то вложили в руку, и это что-то Алфёдов очень долго сомневался передать.       Посмотрев на церковь последний раз, Джаст убедился, что внутрь ему не попасть и всё же двинулся в сторону квартиры.

***

      Дорога домой, однако, подготовила ему сюрпризов. Собственное любопытство крепко сжало голову в тиски, заставляя тщательно рассматривать злополучную картонку. И за тягучие пару минут усердного изучения он смог вынести целое одно умозаключение: данный свёрток и вправду был сделан из картона. Что-то останавливало его от того, чтобы просто раскрыть картон и наконец рассмотреть содержимое. Джаст винил в этом свои деревянные пальцы, успевшие онеметь на морозе, и редкий ветер, который успел затихнуть к полному наступлению дня, но всё же иногда появлявшийся, неожиданно ударяя по маленькой бумажке.       Но, набравшись смелости, Джаст принялся медленно, с хирургической точностью раскрывать складки картона, которые от неизвестной влаги успели слипнуться в нескольких местах.       И сразу же об этом пожалел, когда какой-то слишком резвый мальчик влетел ему в бок, заставляя Джаста рефлекторно схватиться за ближайшую стену. И в порыве рефлекса настрадавшаяся бумага тихим танцем полетела вниз к асфальту, прямо на мокрую слякоть. Но Джаста никто жалеть не собирался: будто по завету «Тридцати трёх несчастий» затихший ветер внезапно поднялся, быстрым порывом подхватив картон, позволяя пролететь тому несколько дополнительных метров, прежде чем с концами осесть в мокром полупрозрачном снегу.       Джаст почувствовал, как его сердце пропустило несколько ударов и, игнорируя тупую боль в теле, рванул к полетевшей записке. Заметив, что картонка не улетела далеко, он почувствовал волну облегчения, но полностью расслабиться позволил себе только тогда, когда резким движением выхватил у земли записку назад в непослушные пальцы.       От греха подальше, он решил засунуть передачку себе поглубже в карман. Решив не разжимать кулака с ценной вещицей, Джаст выпрямился во весь рост, наконец оборачиваясь на кратковременного похитителя его спокойствия. О чём он тоже сразу пожалел. — Слышь, дядь, я из-за тебя телефон разбил! — противный юношеский тон резал слух. — Смотри, какая царапина! На весь телефон! — мальчик ткнул комично большим для своей ладошки телефоном Джасту в лицо, но из-за небольшого роста дотянулся студенту только где-то до бедра.       Джаст, испытав весь спектр эмоций за одну секунду, никакого интереса к чужой трагедии не имел, но, только из-за своей воспитанности, с места не сдвинулся, опустив голову, чтобы рассмотреть чужую проблему. В какой-то мере ему самому стало интересно, насколько далеко готово было зайти младшее поколение. К тому же, если его зрение его не подводило, что с очками было невозможно, — на чужом смартфоне не было ни единого повреждения. То, что этот наглый мальчик показывал, вообще было простым маленьким пузырьком воздуха, случайно забравшимся под защитное стекло. — Ты мне теперь новый покупать будешь! Эта... Как её... — мальчик неряшливо пытался закинуть свой телефон назад в карман болоньевых штанов, выглядя при этом невероятно задумчиво. — Коп... Комп... Ну... Она моральная ещё... — Компенсация? — учтиво подсказал Джаст, показательно выгибая бровь. — Да! — мальчик перед ним невинно засиял. — Именно компес-... Ай, блин. — видимо, он хотел произнести это сложное слово на одном дыхании, но столкнулся с жестокой ограниченностью собственных артикуляционных способностей.       Вся эта сцена однозначно затронула бы нежные чувства материнской души, но, к несчастью этого мальчика, у Джаста не было ни того, ни другого, поэтому в два шага он оказался перед маленьким дебоширом. И, не вытаскивая замёрзших рук из кармана толстого пальто, Джаст наклонился вперёд, понижая свой тон: — Слушай, парень, — названный перед ним заметно стушевался, видимо, не ожидая, что взрослый станет с ним так разговаривать, — если ты сейчас же не исчезнешь с моего поля зрения, желательно в направлении собственной матери, то от твоего навороченного, и, конечно же, очень дорогого смартфона не останется ни-че-го, — Джаст сделал акцент на последнем слове, разбивая его на слога, пристально рассматривая, как мальчик схватился за свой карман. — кроме того самого защитного стекла, на котором, по твоим словам, находится огромная царапина. Ты всё уяснил?       Мальчик не поднимал глаз, сжимая оттянувшийся карман, и, простояв так пару секунд, тихо буркнул: «Я всё маме расскажу...», убежав в неизвестном Джасту направлении. Джаст, впрочем же, позволил себе усталый вздох, снова разворачиваясь и продолжая свой путь.       Холодный декабрьский воздух впивался в лицо тысячами невидимых игл, но Джаст этого не чувствовал. В руке, крепко зажатой в кармане пальто, горел маленький, смятый комок бумаги. Он шёл сквозь вечерний город, сквозь предновогоднюю суету с гирляндами в витринах, как сквозь густой туман. Звонкий смех парочки, обгонявшей его, прозвучал приглушённо, будто из-под толстого замыленного стекла. Всё его существо было сжато в один тугой, трепещущий узел где-то под рёбрами, разгоравшийся всё больше с каждым шагом.       Джаст почти взлетел по лестнице к своей квартире, ключ дважды скользнул в замке от дрожи в пальцах. Он ввалился внутрь, прислонился спиной к прохладной поверхности двери и выдохнул, выпуская в тишину прихожей облако пара. Квартира была тёмной, холодной и пустой, но без опасного ветра. Он щёлкнул выключателем — желтоватый свет от старой люстры упал на потрёпанный паркет, высветив привычный, скудный быт.       Только теперь он разжал ладонь, предварительно вытащив её из кармана. Несчастная бумажка, мятая и влажная от слякоти, одиноко лежала по центру его ладони. Джаст с непривычной нежностью раскрыл картон.       Это оказалось запиской, в верхней части которой большим изящным шрифтом располагалась надпись: «О упокоении...»       «Многообещающе...» — Джаст решил проигнорировать такое начало, опуская свой взгляд ниже.       Просто клочок картона с неаккуратно выведенными серыми каракулями, в которых с большим трудом угадывались цифры.       «Номер телефона». — стало первой мыслью.       Ни имени, ни приветствия, ни угроз. Только десять цифр, явно написанные второпях.       Он переложил её в другую руку, разгладил большим пальцем на ладони, снова скомкал. Мысли запутались, забились, как пойманные птицы. Позвонить сейчас?       «Бред, он наверняка ещё занят».       Отложить звонок на попозже?       «А насколько позже?»       Он медленно снял пальто, не выпуская записку, бросил его на вешалку, которая прокатилась по стальной штанге с пронзительным скрипом. Потом двинулся в комнату, к столу, с намерением наконец разгладить этот злополучный листок, посмотреть на него при свете лампы, принять хоть какое-то решение.       В этот момент в кармане джинсов заливисто и настойчиво зазвонил телефон, заставив его вздрогнуть всем телом. Сердце ёкнуло, а после ускорило ритм — невроз вытеснил адреналин. Он вытащил аппарат, и на экране его встретили родные буквы: «Секби». Джаст закрыл глаза на мгновенье, собираясь с духом, и принял вызов. — Джа-а-аст! — в трубке немедленно раздался голос, в котором преувеличенная обида боролась с искренней радостью. — Я тебе, вообще-то, двадцать сообщений накатал! Ты вообще в курсе, что у тебя телефон для того, чтобы на него от-ве-чать? — Секби сделал яркий акцент на последнем слове, почти что пропев его по слогам.       Джаст прижал телефон к уху, прислонился лбом к холодному стеклу окна, за которым мерцали городские огни. — Привет, — его собственный голос прозвучал устало, но тепло. — Слушай, прости, правда. Я... забегался. — Забегался, ясно, понятно, — фыркнул Секби, но в его тоне уже появились нотки оттепели. — Ладно, хотя бы предупредил, что на пары не придёшь. Молодец, что не кинул совсем. Я уже думал, ты в канаве где-нибудь, а тут чел из группы сказал, что видел тебя днём в центре. Мутишь что-то?       «В центре».       Джаст почувствовал, как бумажка в его руке будто налилась свинцом. — Да так... дела, — уклончиво буркнул он. — Извини еще раз. Честно, не хотел игнорить.       На другом конце провода внезапно послышалась чистая тишина. Даже посторонние звуки резко пропали, из-за чего собственные мысли непривычно громко зазвенели в голове. Джаст принял это за сигнал самому себе. Вот он, шанс, который он упустил и который сама судьба так заботливо ему подложила. Он глубоко вздохнул. — Да и просто... Прости. Я хотел извиниться ещё в университете, но не смог тебя выловить... а писать было не вариант... Я хотел лично это сказать. — он выдохнул эти слова со всей твёрдостью, которая у него была, игнорируя неприятно царапавшую грудь гордыню.       После непродолжительного молчания из трубки послышался долгий театральный вздох. — Ну ладно-ла-а-адно... Так уж и быть, прощу я тебя, дурака безответственного, — заявил Секби, и Джаст мысленно увидел его довольную ухмылку. — Хотя знаешь что? — голос Секби вновь засквози‌л яркой радостью. — Ты можешь загладить свою вину передо мной, и я даже подскажу тебе как! — И как же? — спросил Джаст, чувствуя, как по телу разливается слабое, живительное тепло. Этот голос, этот накатанный сценарий — кусочек нормальности, якорь. — Помоги мне с сессией! Ну я же ничего не успеваю! Завтра же! Залетишь ко мне? Или я к тебе? У тебя же тихо? — голос Секби взвился до писклявых нот отчаяния. — Ну пожа-а-алуйста! Я пропаду! Экзамены совсем скоро, а я ни черта не знаю! Я умру!       Джаст слушал этот поток слов, и пока Секби изливал душу, его пальцы сами разжались. Скомканная бумажка чуть не выпала из рук, и Джаст, не задумываясь, вернулся в гардероб, закидывая её в карман пальто как что-то ненужное. Мир сузился до знакомой проблемы, до друга, нуждающегося в помощи. — Конечно, Секби, — сказал он, и в его голосе впервые за сегодня прозвучала настоящая, лёгкая интонация. — Заходи, я тебе помогу. Можешь даже сегодня. У меня как раз свободно.       И через сорок минут квартира наполнилась шумом. Шумом пришедшего с мороза, отряхивающего снег Секби, грохотом сбрасываемых ботинок, шелестом разворачивающихся конспектов и непрекращающимся потоком речи. Джаст кипятил чайник, слушая историю о злобном преподавателе и «полностью нерешаемых» билетах. — Он просто маньяк, Джаст, клянусь! Смотри сюда! Ну что это вообще? Это же надо быть гением, чтобы это решить!       Они устроились на полу в комнате, заваленной книгами и распечатками. Джаст, отогнав прочь остаточную дрожь, вёл пальцем по строчкам формул, терпеливо объясняя, разбивая сложное на простые шаги. Секби, насупившись, водил карандашом по полям, то проклиная всех и каждого, то вдруг расцветая на глазах, радостно что-то восклицал. Пахло чаем, бумагой и почти невесомым, больше пропитанным морозом, цитрусом от одеколона Секби. Они успели и шутить, и вспоминать смешные истории, и строить грандиозные планы на каникулы. И в этой тёплой, шумной, захламлённой реальности не было места для тихих кабинетов и смятых записок. Неугодная реальность была вытеснена, забита в самый дальний угол сознания, вместе с пальто на скрипучей вешалке. Она была частью другого, тёмного и холодного ноября, который остался где-то снаружи.       Когда Секби, наконец, собрался, уже далеко за полночь, с чувством выполненного долга и туманным, но обнадёживающим пониманием сопромата, он похлопал Джаста по плечу. — Ладно, ты спас мне жизнь, братан. Как всегда. Не пропадай больше, а? — Не пропаду, — улыбнулся Джаст, провожая его к двери.       Дверь закрылась. Тишина, наступившая вслед за захлопнувшейся с грохотом входной двери, была уже другой — не тревожной, а пустой и усталой. В ней хотелось тонуть. Джаст облокотился о косяк и вдруг, как обухом по голове, его осенило. Сессия.       У него самого-то! Зимняя сессия, которая начнётся уже совсем скоро. А он, увязнув в мыслях об Алфёдове, о записке, благополучно вытеснил её на периферию. Чувство панической глупости накатило горячей волной. Он схватился одной рукой за выжженные локоны. — Дурак, ну какой дурак! — негромко прошипел он себе под нос.       План, составленный в ту же минуту, был спартанским и чётким: спать, а с утра — только учёба. Он отправился в ванную умываться, и его взгляд скользнул по пальто. Мысль о бумажке мелькнула где-то на задворках, слабая и незначительная, сразу погребённая его собственной железной установкой «учиться».       «Потом. Разберусь с этим потом. Сейчас не до того».

***

      Суббота началась с трезвого, безжалостного анализа учебного плана. Джаст приехал в университет одним из первых. Пустынные коридоры пахли морозом и старым деревом, а из аудиторий доносился лишь редкий скрип тряпки уборщицы. Он засел в библиотеке, в своём привычном углу у окна, откуда был виден тёмный двор, покрытый очень тонким слоем снега. Мир снова сузился, но теперь до размеров учебника, конспекта и экзаменационных вопросов. Он делал выписки, решал задачи, строил графики. Его поглотила ровная, методичная работа мысли. Его знакомая среда.       К одиннадцати к нему присоединился Секби, сияющий и благодарный. — Привет, Джастик! Что, сам взялся за ум? — он плюхнулся на соседний стул, доставая свои тетради. — Ага, пора уже, — кивнул Джаст, не отрываясь от текста. — Молодца! Давай вместе, а то я опять отвлекусь.       Они просидели так весь день, с короткими перерывами на буфетный кофе и бутерброды. Секби периодически страдальчески стонал, задавал вопросы, но в целом атмосфера была сосредоточенной, почти монашеской. Джаст ловил себя на мысли, что чувствует себя хорошо. Очень хорошо. Когда мозг занят сложными, но понятными формулами, в нём не остаётся места для хаоса. Он был здесь, в безопасной реальности лекций и зачётов, рядом с болтливым, но предсказуемым другом. И это было спасением, про которое он успел забыть.       Вечером, вернувшись домой усталым, но с чувством чистого, заслуженного удовлетворения, Джаст включил музыку и принялся за домашние дела. Разобрал посуду, пропылесосил, вытер пыль. Всё по стандарту. Взгляд упал на календарь — до Нового года оставалось чуть больше двух недель. Он достал с балкона коробку с ёлочными игрушками, старыми, ещё из детства, заботливо переданные ему матерью. Разобрал гирлянды, проверил лампочки. Не украшая ещё ничего, просто приготовил. Сам процесс — простой, бытовой — успокаивал. Он наводил порядок в квартире, будто пытаясь навести порядок и в собственной жизни, отодвинув непонятное и страшное на потом. Потом, после сессии. Всё потом.

***

      Воскресенье было отдано под лёгкий стратегический беспорядок. С утра — поход в магазин за продуктами на неделю. Мороз щипал щёки, слякоть скрипела под ботинками. Он выбирал продукты, действуя на автопилоте, наслаждаясь простой целесообразностью исполняемой работы. Потом снова учебники, но уже дома, на диване, под тёплым пледом. После обеда его снова потянуло к коробке с украшениями.       Он позвонил Секби. — Привет, слушай, если не занят, заскакивай. Поможешь ёлку нарядить, а то одному скучно. — Ёлку? Да ты празднуешь! — обрадовался Секби. — Конечно, лечу! И знаешь, даже захвачу кое-что, всё-таки мы с тобой взрослые люди, можем себе позволить! — что конкретно он задумал, ящер раскрывать на месте не хотел, списав всё на элемент неожиданности и сюрприза.       Вечер они провели, как два больших ребёнка. Секби, как всегда, взял на себя роль критика и генератора безумных идей. Джаст смеялся, вешал гирлянду, поправлял мишуру. Квартира преображалась на глазах, наполнялась уютным, ожидающим праздника светом мерцающих фонариков и запахом хвои от маленького искусственного деревца.       Когда самодельный глинтвейн, по тому самому сюрпризу Секби, был выпит, а ёлка сияла всеми цветами, друг уехал. Тишина вернулась и на этот раз была тёплой, убаюкивающей. Джаст собирался уже лечь спать, как вдруг вспомнил: завтра в универе нужно получить пропуск в новый корпус, а для этого — студенческий билет.       Где он? В пальто, кажется. Он лениво побрёл в прихожую. Пальто всё ещё одиноко висело на той самой вешалке. Он засунул руку в внутренний карман, нащупал прохладный пластик билета. Но вытаскивая его, он зацепил что-то ещё. Мягкое, податливое.       Записка.       Она выскользнула из кармана и, описав медленную дугу, упала на паркет, приземлившись рядом с его ногой. Белый клочок картона на тёмном дереве.       Время замерло. Весь уют, вся усталая удовлетворённость двух дней — испарились, как будто их и не было. Гиперреальность наступившего вечера дала трещину, и сквозь неё хлынул холодный ветер.       Джаст медленно, с излишней аккуратностью, наклонился и поднял её. Разгладил на ладони. Те же цифры. Только прочесть их было будто труднее. Он стоял в прихожей, в свете одинокой лампочки, слушая, как тикают часы в комнате и как нарастал ритм собственного сердца. Два дня он, сам того не понимая, убегал, зарывался в книги, в быт, в дружбу. Два дня он строил вокруг себя хрупкий карточный домик нормальной жизни. И вот один неловкий взмах руки — и он рухнул, обнажив голый, незащищённый фундамент его страха и неопределённости. Но так продолжаться не может. Он сам хотел разъяснений, а сам же от них сбежал. А самое нелепое, у него даже не было на то причины.       Он сжал бумажку в кулаке так, что суставы побелели. Потом, почти не думая, зашагал в комнату, к телефону, бесхозно лежавшему на столе среди конфетных фантиков от сегодняшнего веселья. Сел на край стула. Выдохнул. Разжал ладонь и разгладил записку перед собой.       Джаст пристально всмотрелся в картон, тщательно перенося цифру за цифрой в свой телефон. Закончив, он решил не задерживать самого себя и поднёс трубку к уху. Джаст почувствовал, как холодеют кончики пальцев, но отступать было уже некуда. Два дня отсрочки истекли. Гудки прозвучали оглушительно громко в тишине воскресного вечера. Один. Два. Три.       Сердце пропустило удар, когда гудки прекратились и с другого конца провода послышался приглушённый кашель. Джаст было открыл рот, желая сказать хотя бы простое вежливое «Алло», но кашель не прекращался. Он только прерывался на пару мгновений, в которые человек с той стороны хотел что-то сказать, но, к собственному несчастью, снова начинал откашливаться. Джаст уже успел подумать, что перепутал номер, но решил дождаться, когда чужой приступ закончится, чтобы, если он и был прав в собственном предположении, то хотя бы принести извинения за неудобства. Сидеть в неловком молчании под аккомпанемент уничтожающихся лёгких Джасту пришлось секунд тридцать, но это того стоило. Того облегчения и радости, которое он испытал, услышав, хоть и искажённый телефонной связью, но знакомый голос, он не мог сравнить ни с чем. — ...Алло?.. — голос Алфёдова прозвучал ещё более хрипло и даже болезненно по сравнению с тем, что Джаст слышал у храма. В трубке снова заскрипело, будто человек с той стороны закусил микрофон, пытаясь подавить новый приступ. Джаст понял, что не знал, что сказать. Все вопросы, все требования объяснений, копившиеся днями, разом испарились, оставив после себя лишь ледяную пустоту и этот мучительный, беззащитный звук. Он прижал телефон крепче к уху, вслушиваясь в хрипотцу между приступами кашля, в тишину, которая была громче любых слов. И понял, что никаких объяснений он не получит. Не сегодня. Возможно, что ответом на все его «почему» как раз и был этот кашель. Он медленно выдохнул, и его собственный голос, когда он наконец заговорил, прозвучал тише, чем он планировал, лишённый всякой требовательности: — Алло.