Оттепель

      Сессия закончилась незаметно. Настолько не отпечаталась в голове, что он почти и не заметил, как с последним вопросом было покончено. Только что он сидел за столом, сжимая в пальцах гелевую ручку, которая уже успела нагреться, и смотрел, как белый лист заполняется строчками формул, цифр, кратких выводов. В ушах всё ещё звучал голос экзаменатора — глухой, равнодушный, этот человек ведь задавал один и тот же вопрос в сотый раз за день. Джаст отвечал механически, без участия мысли, потому что мысль исчерпала себя где-то на середине билета.       А потом всё исчезло. Не было финишной прямой, не было последнего рывка, не было облегчения, которое обычно накатывает после длинного забега. Это скорее напоминало щелчок — будто кому-то, кто сидит у тебя в голове, надоел противный ровный шум, фонивший там последние недели, и он просто нажал на кнопку. И всё. Гул формул, теорем, терминов и бесконечных таблиц, всё это время существовавший на заднем плане, на периферии сознания, просто исчез. Вырубился. Обесточился, как старый дребезжащий холодильник, который вдруг перестаёт жужжать, и в комнате воцаряется непривычная, неестественная тишина.       Остался только звон. Противный, высокочастотный, поселившийся где-то в затылке, в основании черепа, откуда его нельзя было достать никакими таблетками, никакими народными средствами. Он не проходил уже несколько дней, а Джаст и не пытался от него избавиться — заранее знал, что от этого надоедливого, неприятно знакомого звука не отделаешься, как от собственной тени в солнечный день. Этот звон напоминал о себе особенно по вечерам, когда город за окном начинал подмигивать тысячами праздничных огней, шуметь бурной жизнью, полной смеха, ссор, случайных встреч и прощаний, а в его квартире царила всеобъемлющая тишина. Тишина настолько плотная, что, кажется, начинаешь задыхаться, и в голове вместо мыслей — только эта тонкая, звенящая нить. Как будто забыли выключить старый ламповый телевизор на неработающем канале, и белый шум уже въелся под кожу, стал частью тебя.       Двадцать седьмое декабря. Эта дата отпечаталась в памяти не числом в календаре, на который он мельком взглянул бы, пробегая список дел. Она запомнилась ощущением, которое не поддавалось простому пересказу. Он помнил всё с удивительной отчётливостью, словно смотрел не на свою жизнь, а на хорошо срежиссированный фильм. Влажный, промозглый воздух университетского коридора, где одновременно пахло хлоркой и старой, въевшейся в стены пылью. Скрип дряхлой деревянной двери аудитории. Тяжёлый шаг по лестнице, тонущий в топоте других студентов — уставших, опустошённых или, наоборот, ликующих. И наконец — выход на морозную улицу.       А затем — понимание. Не какое-то внезапное, выбивающее воздух из лёгких, скорее медленное, тягучее, обволакивающее разум, как густой туман. Понимание, которое пришло не сразу, а только тогда, когда он увидел слишком счастливые лица студентов вокруг. Спустя минуту, а может, и целую вечность приходит и главное понимание: за два с лишним месяца он наконец может полноценно вдохнуть. Без мыслей об экзаменах, без прокручивания в голове всевозможных вопросов, без паники, что чего-то не успел, не выучил или не запомнил. Без этого постоянного, грызущего чувства, что стоишь на краю пропасти, и один неверный шаг, одна забытая формула могут столкнуть тебя вниз по репутационной лестнице.       В лёгкие ворвался колючий декабрьский воздух — градусов пять мороза, с мелкой ледяной взвесью, которая царапала горло, заставляя на секунду закашляться. Джаст остановился на крыльце и глубоко вдохнул, чувствуя, как каждая клетка тела впервые за долгое время насыщается кислородом. В голове — пустота, но не та, от которой хочется выть, лишь бы заполнить её хоть чем-то: шумом или суетой — неважно. Это был чистый, выметенный и готовый к чему-то новому простор. Звенящая, выматывающая пустота, которая почему-то пахла свободой. — Сдал? — крикнул кто-то из одногруппников, пробегая мимо. Кажется, кто-то знакомый или с параллельного потока. Или нет. Голос прозвучал слишком глухо, будто из-под толщи воды, чтобы идентифицировать точно.       Джаст даже не обернулся. Резко кивнул куда-то в пространство — самому себе, потому что прекрасно знал, что вопрос предназначался не ему. Ещё один глубокий вдох — и он шагнул вперёд, в этот колючий, морозный воздух, который обещал очищение.       Единственное желание было примитивным до нелепости: как можно скорее попасть в свою уютную пещеру, закрыть дверь, отгородиться от мира и провалиться в звенящую пустоту с головой. Раствориться в ней.       Несмотря на то, что дорога до дома занимала час на маршрутке, — это ещё без пробок — и в кармане мелочи хватало на проезд, он всё равно решил пойти пешком. Прямо по заснеженным тротуарам, навстречу колючему ветру, который дул в лицо, заставляя щуриться и прятать нос в шарф. Невзрачный путь через спальный район: пятиэтажки хрущёвской эпохи, облезлые тополя, уже много лет никак не подрезаемые, сугробы, которые дворники сгребают в огромные кучи. Джаст шёл, не глядя по сторонам, механически переставляя ноги и слушая хруст снега под подошвами — звук, всегда казавшийся ему успокаивающим, почти гипнотическим.       Наушники в тот день он решил не брать. Невиданное решение, потому что он никогда не выходил из дома без музыки, без заполняющего всё пространство шума, огораживающего его от мира. Но сегодня ему хотелось слышать мир. Слышать, как где-то лает собака — одинокий, надрывный лай, теряющийся в снежной тишине. Слышать, как взвизгнули тормоза, и потом наступила тишина — значит, всё обошлось. Слышать, как из открытой форточки на втором этаже дома, мимо которого он проходил, несёт жареной картошкой и домашними котлетами — пахло праздником, уютом, чужой нормальной жизнью, текущей своим чередом.       Он маневрировал в заученных переулках, проходил мимо мусорных баков, вечно переполненных, мимо облезлых лавочек, заваленных снегом, мимо пустующих детских площадок с ржавыми качелями. Бросал на них печальные взгляды, думая, что когда-то, наверное, и здесь было весело, звучал детский смех, а теперь это просто декорации, часть пейзажа, который он видит каждый день.       Знакомая обшарпанная дверь подъезда с кодовым замком, не работавшим уже лет пять, впустила внутрь с присущей ей манипуляциями: навалиться плечом, дёрнуть посильнее, и только тогда дверь поддаётся, со скрипом отворяясь в темноту.       Подъезд встретил привычным букетом: сырость, въевшийся в стены запах помоев и аромат дешёвых сигарет, оставленный совсем недавно. Лифт, как обычно, не работал. Табличка «Ведутся ремонтные работы» висела здесь с начала двухтысячных, пожелтевшая и выцветшая. Джаст поднимался медленно, перешагивая через ступеньку, но на третьем этаже сбился с ритма и пошёл ровно, прислушиваясь к дыханию. Ключи приглушённо звякнули под замёрзшими пальцами. Он провозился с замком дольше обычного, перебарывая окоченение, пока ключ наконец не провернулся с привычным скрежетом.       Дома было холодно. Батареи, ржавые и древние, как сам этот дом, еле грели воздух в радиусе метра от себя, если не меньше. Джаст лениво кинул пальто на вешалку, не обратив внимания, что оно сползло на пол почти мгновенно, образовав тёмную мокрую кучу. Он уберёт позже. В прихожей было темно, он не стал включать свет, прошёл в ванную, включил воду, подождал, пока она хоть немного нагреется. Мылся быстро, чувствуя, как тёплая вода смывает не только грязь, но и остатки этого дня, остатки напряжения, всё ещё державшего мышцы в тонусе.       Закончив, он прошёл на кухню, заварил крепкий чёрный чай и, даже не удосужившись вынуть пакетик из кружки, плюхнулся на стул, уставившись в стену.       Минут пять он просто смотрел. На пустые обои, оставшиеся от прежних жильцов, с бледным неопределённым узором, который давно уже никто не различал. На наспех заделанную трещину в углу, тянущуюся от потолка до плинтуса и очень живописно. На подоконник, где в горшке давно засох неизвестный ему цветок — Джаст так и не удосужился его выкинуть, хотя переехал сюда уже давно.       О чём он думал? Ни о чём. Абсолютно ни о чём. Мыслей не было вообще, а поглотившая его пустота не отступала ни на шаг. И это было наркотически приятно — сидеть вот так, тупо пялиться в стену и не думать. Не прокручивать возможные сценарии, не планировать наперёд, не бояться, не надеяться. Просто сидеть и быть. Существовать.       За окном медленно темнело. В чужой высотке напротив зажигались окна — одно за другим, пока всё здание не превратилось в светящийся улей. За ними, наверное, кипела чужая, настоящая жизнь. Там наряжали ёлки, доставали с антресолей коробки со старыми игрушками, перебирали их, вспоминая. Там ссорились и мирились, ждали гостей, резали салаты, доставали алкоголь. Там было тепло, людно и шумно.       А он сидел в своей холодной кухне и слушал тишину. Ту самую, по которой так скучал. Не было ни злости, ни грусти, ни скуки. Только глубокая, залёгшая в самые кости усталость и странное чувство, будто он что-то забыл. Что-то важное, что не влезало в список дел, но настойчиво зудело где-то на задворках сознания, как комар в летнюю ночь.

***

      За несколько дней до боя курантов, когда Джаст бесцельно бродил по супермаркету, разглядывая цены на мандарины, телефон в кармане куртки завибрировал.       Вспыхнувший экран отображал знакомое имя. Секби. Без предисловий, как всегда. — Ты дома? — выпалил он. Голос прозвучал взбудораженно, на полторы октавы выше обычного — верный признак, что друг что-то задумал и собирается осуществлять это немедленно. — И тебе привет. А где мне ещё быть? — невинно ответил Джаст, остановившись у стеллажа с шампанским. Бутылка за двести рублей, за триста, за пятьсот с золотым тиснением и обещанием «праздника, который вы заслужили». Он взял в руки самую дешёвую, повертел и поставил обратно. — Что, уже что-то случилось? — Случилось! — Голос Секби сорвался на фальцет. — Родители решили, что мы едем к бабушке в область. На все каникулы. Представляешь весь этот трэш? Деревня, снега по пояс, никакого вай-фая, связь ловится только если обряд провести с бубном, стоя на крыше сарая. Только дед с его историями про войну, которые я уже слышал миллион раз, и бабушкины пирожки. Пирожки, Джаст! Я там лопну за неделю, я же не могу отказать!       В голосе друга наигранный ужас мешался с неподдельной, искренней радостью. Секби мог сколько угодно возмущаться, изображать городского жителя, не способного жить без благ цивилизации, но Джаст знал его слишком хорошо. Он поедет, и будет там счастлив, и будет потом ещё месяц рассказывать, как здорово было в деревне, как печка греет лучше любой батареи и какой у деда самогон.       Джаст усмехнулся, представив эту картинку: ярко-жёлтая шапка с помпоном на фоне заснеженных деревенских изб, сам Секби, пытающийся залезть чуть ли не на крышу, чтобы поймать сеть. — Пирожки — веский аргумент, — согласился Джаст. — Когда уезжаешь? — Завтра утром. — В трубке повисла неожиданно тяжёлая пауза, словно Секби собирался с духом. А потом он добавил уже тише, без обычной дурашливости: — Слушай... Ты как вообще? Нормально встретишь? Может, с нами? Бабушка только рада будет. Места полно, еда домашняя, баня по выходным. А? Давай, собирай манатки и приезжай. Я серьёзно.       Джаст не сдержал смешка от такого предложения. Секби действительно слишком серьёзно относился к его одиночеству, переживая, как Джасту казалось, по пустякам. Он представил чужой дом, чужих людей, чужую жизнь, под которую нужно будет подстраиваться. Суету, хлопоты, необходимость улыбаться и быть благодарным, быть милым мальчиком, который рад лишению благ цивилизации. Есть за общим столом, слушать разговоры, которые не предназначены тебе, отвечать на нескромные вопросы старшего поколения. И от одной этой картинки стало так душно, словно он уже был там, в тесной комнатушке, где ни от кого не спрячешься. — Спасибо, — сказал он как можно мягче. — Правда, спасибо. Но я, наверное, сам. Высплюсь. Отосплюсь хоть за всю сессию. Посмотрю сериалы, которые откладывал. Мечта. — Отоспится он, — фыркнул Секби, но в голосе скользнуло облегчение. — Ладно. Но ты это... Если что, пиши. Даже если не отвечу сразу, потом отвечу. Ты главное пиши. Чтобы я знал, что ты не закоченел там в своей норе и не окочурился с голоду. — Ага, — кивнул Джаст. — Счастливого пути. Пирожков там съешь за меня. — Счастливого, — хмыкнул Секби. — И это... С наступающим. Чтобы следующий год был без всей этой хуйни. — Взаимно.       Прослушав прощальные гудки, Джаст убрал телефон и посмотрел на тележку. Мандарины лежали оранжевой горкой. Он взял килограмм, подумал и добавил ещё полкило. Всё равно съест. Подумал ещё раз и всё же добавил к ним самую дешёвую бутылку шампанского — с яркой этикеткой, обещающей «игристый вкус праздника». Какая разница, если пить одному? Если не с кем чокаться, не с кем встречать рассвет?       В очереди на кассу он поймал себя на том, что рассматривает людей. Семейная пара с двумя детьми — тележка забита под завязку. Женщина устало трёт висок, мужчина пытается утихомирить орущего ребёнка. Обычные люди. Обычная семья. Обычный Новый год.       Слишком громко. Слишком энергозатратно.       Джаст отвернулся и уставился в кассу, где продавщица с фиолетовыми тенями уже пробивала его скромные покупки.

***

      Дома он выгрузил пакет на кухонный стол и долго смотрел на этот скромный арсенал новогодней ночи. Мандарины, бутылка шампанского, пачка пельменей в морозилке — вот и весь праздник. Скромный, но с комфортом его собственной тишины, где никто не будет вторгаться в его пространство.       Вечером он зачем-то открыл телефон. Пролистал уведомления — спам из магазинов, поздравления от банка, пара сообщений в университетском чате, где уже перекидывались гифками и поздравлениями, обсуждали планы. Чат группы, чат потока, чат с Секби. Палец завис над иконкой вызовов. В самом низу списка «Недавние» прятался номер. Просто цифры, без имени.       Джаст сохранил номер Алфёдова. В конце концов, он почему-то звонил ему чуть ли не каждый день. Но имя диакона так и не вбил. Суеверие или глупость — он сам не знал. Может, это было иррациональное нежелание признавать, что этот номер может понадобиться ещё раз, что, кто-то может понадобиться ему.       Он смотрел на цифры минут пять, наверное. Эту неделю они совсем не созванивались. Сессия занимала большую часть мыслей, вытесняя всё остальное. Он представлял, как нажимает «вызов», слышит гудки, а потом — что? Тот самый голос, хриплый, усталый, до забавного язвительный, явно недовольный своей мимолётной слабостью.       Какого было удивление Джаста, когда Алфёдов первый же звонок — после того, как студент принёс ему лекарства — начал с претензии. Сдержать смех, когда тот подавился воздухом прям посреди своей гневной тирады было почти невозможно.       Джаст перехватил телефон поудобнее. Что ему сказать в этот раз? «Привет, как здоровье? С наступающим?»       Звучало глупо и фальшиво. Может, Алфёдов уже выздоровел и прямо сейчас вёл службу. Тогда ему не до чужих людей с их дурацкими звонками. И вообще, они договаривались только на время болезни, наверное. Это был временный договор, случайная помощь, ничего больше.       Он убрал телефон в карман, недовольно фыркнув в тишину, и пошёл наливать чай. Мысль осталась висеть где-то под рёбрами, как маленькая заноза. Он всё равно обязательно позвонит, только чуть позже. Может быть, завтра.       Чай остыл, пока он смотрел в одну точку на стене, где обои отклеились особенно живописно.

***

      Новый год он встретил в гордом одиночестве. Это не было каким-то печальным событием, это было полностью осознанное и добровольное решение: у него не было ни желания, ни сил, ни причин делать это иначе.       Тридцать первого декабря Джаст проснулся поздно — часов в одиннадцать, когда зимнее солнце уже успело подняться, но в комнату из-за плотно закрытых штор пробивались лишь пара бледных, молочных лучей. Он лежал в кровати, глядя в потолок, на котором всё ещё были видны следы от протечки с прошлого года, и прислушивался к себе. В голове гудело — вчера он не сдержался и почти залпом выпил бутылку дешёвого шампанского, и остатки вечера растворились в сизой дымке, оставив после себя только смутные воспоминания о хриплом голосе в телефоне и тошноту. Но сегодня было даже приятно. Лёгкое, тёплое похмелье, когда тело ещё помнит вчерашнее расслабление, а мысли текут медленно и лениво, как патока.       Джаст потянулся, хрустнул шеей и, несмотря на желание провести весь новый год в постели, заставил себя встать. Холодный пол обжёг ступни. Он чертыхнулся, натянул носки, валявшиеся где-то на полу, и побрёл на кухню ставить чайник. В раковине громоздилась посуда: тарелки с засохшими остатками еды, чашки с чайными разводами, кастрюля, в которой он варил пельмени ещё позавчера. Наследие ленивых дней.       Джаст посмотрел на это безобразие с лёгкой неприязнью, которая, впрочем, быстро прошла, и решил, что сегодня — последний день в старом году — нужно хотя бы сделать вид, что он человек, а не пещерный житель.       Чайник закипел. Он заварил себе чай — вдруг даже потянулся добавить сахара, но сразу брезгливо фыркнул отодвигая сахарницу подальше — и сел за стол. В окно было видно, как во дворе соседские дети уже вовсю веселились, скатывались с горки, сооружённой из снега прямо посреди двора. Их тонкий, заливистый визг долетал даже сквозь стеклопакеты. Джаст смотрел на них и не чувствовал ничего. Ни зависти, ни тоски, ни сожаления о своём детстве, когда Новый год был настоящим чудом, а не простой датой в календаре. Просто смотрел, как на картинку в чужом фотоальбоме.       Потом он всё-таки собрался с силами и начал с посуды. Вода была ледяной, но греть воду в чайнике было лень, поэтому он мыл в ней, чувствуя, как немеют пальцы. И несмотря на ломоту, это механическое, тупое действие успокаивало. Мысли текли ровно, ни за что не цепляясь, просто скользили по поверхности сознания, не оставляя следа. Потом настала очередь пыли на подоконниках. Толстый серый слой, накопившийся за месяцы. Пару раз протёр тряпкой, и в комнате сразу стало светлее. Достал пылесос — старый, дребезжащий, — и пропылесосил комнаты.       За этим занятием он поймал себя на том, что мычит какой-то знакомый незамысловатый мотив. И не может вспомнить, откуда он. Что-то простое, новогоднее, из рекламы или старого фильма. Он не помнил, чтобы сам когда-то делал такое, обычно только замечал это за некоторыми одногруппниками. Оказывается, это довольно приятное занятие — делать что-то бессмысленное.       Одного взгляда в полупустой холодильник было достаточно: он оделся и вышел в магазин.       На улице уже смеркалось. Фонари горели тусклым жёлтым светом, снег под ногами скрипел, мороз щипал щёки. Джаст шёл медленно, рассматривая витрины и прислушиваясь к окружающим его звукам. Магазины были украшены гирляндами, из каждого динамика неслось «Jingle Bells» в разных обработках. В продуктовом он взял готовое оливье в пластиковом контейнере и недешёвую упаковку красной рыбы. Дорого для его бюджета, но чёрт с ним. Праздник же.       Продавщица, женщина лет пятидесяти с фиолетовыми тенями, которые так бросались в глаза, что Джаст начал узнавать её, быстро пробила покупки, улыбнулась и сказала: — С наступающим, сынок! Один встречаешь?       Джаст оглянулся на остальных людей в магазине: вот, семья выбирала сладости, вот, пара помоложе спорила о мандаринах, хотя они все здесь были одинаковыми, а вот,.. Чёрт, да тут все ходили парой. Джаст отвернулся, поспешно собрал продукты в пакет, не смотря на продавщицу, кивнул и выскочил на улицу быстрее, чем следовало. Её вопрос задел что-то внутри, хотя он и сам не понимал, почему.       По дороге домой зачем-то зашёл в хозяйственный. Купил свечку. Обычную белую, самую дешёвую. Просто потому что она попалась на глаза. Денег было жалко, но он всё равно купил. Подумал: если уж встречать одному, можно попытаться создать иллюзию уюта. Зажечь свечу, поставить на стол, и будет не так одиноко.       Дома он разложил покупки, поставил шампанское в холодильник и снова сел на кухне. За окном уже гремели салюты — почти никто никогда не ждал двенадцати, начинали праздновать заранее, и небо над городом уже было раскрашено разноцветными вспышками. Время тянулось бесконечно долго. Джаст смотрел в телефон, листал ленту, читал поздравления в чатах, сам никому не писал. Мама прислала сообщение: «Сынок с Новым годом! Целую люблю. Прости надо бежать. Работа». Он ответил: «С праздником, мам». И всё.       Насколько раз он открывал чат с Секби, где его неутешительно встречала надпись: «Был(а) в сети давно». Мда уж, про сельский интернет друг не врал. Поэтому Джаст так же быстро выходил из чата, приговаривая, что поздравит его как обычно: «С прошедшим». Зато лично.       Под бой курантов он включил телевизор. Президент что-то говорил про стабильность, про будущее, про то, что всё будет хорошо. Джаст смотрел на экран, но не видел. Видел только собственное отражение — бледное лицо, гирлянду на стене, мигающую разноцветными огнями. Он думал о том, что через минуту наступит следующий год, и надо бы загадать желание. Обычное, дурацкое. Чтобы следующий год был легче этого. Чтобы денег хватило. Чтобы сессия не убила. Чтобы мама меньше работала.       Бой. Двенадцать ударов.       Он открыл шампанское — пробка вылетела с глухим хлопком, ударилась в потолок и упала на пол. Глотнул прямо из горла. Шампанское было тёплым, — он достал его слишком рано — пузырьки неприятно щипали язык.       Он зажмурился и загадал.       «Не отпускать».       Сам не понял, откуда это взялось. Просто всплыло откуда-то изнутри, из самой глубины, тёплое и липкое, как расплавленный воск. Он постарался забыть это сразу же, как открыл глаза. Выкинуть из головы. Не думать.       Джаст глянул на свечу, которую достал из пакета и так и оставил на столе. Отложив шампанское в сторону, он встал с дивана и взял её, доставая из полок зажигалку. Поставив её на подоконник, Джаст зажёг свечку. Огонёк дрожал, отражаясь в тёмном стекле, и комната сразу стала другой — мягче, теплее, почти живой. Тени плясали на стенах, гирлянда мигала в такт каким-то своим ритмам.       Джаст откинулся на диван, продолжал глотать шампанское из горла, смотрел на огонёк и чувствовал что-то, чему не мог подобрать названия. Не счастье. Не грусть или тоску. Просто спокойствие. В этом моменте. В этой комнате.       А с этим спокойствием пришёл и запой. Не пьянство, нет. Запой — это когда пьёшь не потому, что хочешь напиться, а потому, что хочешь продлить эйфорию. Дешёвая бутылка за бутылкой. Он решил, что если и отдыхать — то надо по полной. Но по-своему: по-тихому, по-домашнему. Джаст пил, чтобы продлить это странное состояние несуетливого праздника, когда можно ничего не делать, ни о чём не думать и просто быть. Раствориться в моменте. Стать частью этой спокойной, желанной тишины.       И сейчас ему походило всё: остатки шампанского, бутылка красного полусладкого, купленная в тот же день «на всякий случай». Потом ещё одна, уже сухого, потому что полусладкое кончилось. Вино грело изнутри, разливалось по венам теплом, и мысли становились вязкими, тягучими, как мёд.       Вокруг было оглушающе тихо, но в голове шумело, а на душе было тепло и сонно. Он включал сериалы, выключал, поддаваясь сонливости, а просыпаясь — снова включал. Смотрел в окно на чужие огни, на салюты, которые по вечерам продолжали взрываться вдалеке разноцветными букетами, и чувствовал себя странно — одновременно и частью этого всего, и совершенно чем-то отдельным. В какой-то момент, уже далеко за полночь, когда салюты стихли и за окном воцарилась тишина, он снова открыл телефон. Тот самый номер. Без имени. Долго смотрел на цифры. Пальцы потянулись набирать сообщение.       «С Новым годом».       Написал и, подождав мгновение, стёр.       «С праздником».       Звучало слишком сухо.       «Выздоравливай».       И это стёр. В итоге так и не написал ничего. Отложил телефон экраном вниз, откинулся на подушку и закрыл глаза. В темноте перед глазами всё ещё плыли разноцветные круги от гирлянды и дрожащий огонёк свечи, который он забыл задуть.

***

      Так прошли первые дни нового года. Вперемешку с салатами, бутербродами, сериалами и пустыми бутылками, которые постепенно заполняли мусорное ведро. Джаст просыпался, ел, пил, смотрел в окно или монитор ноутбука и снова засыпал. Иногда выходил в магазин за хлебом и новой бутылкой и каждый раз удивлялся, как много людей вокруг — с детьми, с пакетами продуктов, счастливые. Или только делающие вид, что счастливые. Город жил своей праздничной жизнью. По улицам бродили пьяные компании, гремела музыка из открытых окон, пахло бенгальскими огнями и шашлыками. И Джаст, то ли протрезвев, то ли взглянув правде в глаза, вдруг почувствовал себя лишним в этом карнавале. Призраком, который бродит среди живых, но не может к ним прикоснуться.       Он пробыл в этом трансе вплоть до старого Нового года. А потом и до Рождества.

***

      Рождество в этом году выдалось снежным. Не просто снежным — прямо-таки сказочным, таким, как в старых советских фильмах, где всё белое, чистое, и падающий снег застилает горизонт.       Джаст проснулся почти в час дня — и не сразу понял, который час, потому что в комнате было неестественно тускло. Он сел на кровати, протёр глаза, пытаясь стряхнуть остатки сна. И замер.       Часть окна, не прикрытая шторами, источала яркий синеватый свет. За самим окном всё было белое — снег и лёд налипли на нижнюю часть стекла плотной коркой. Комната наполовину напоминала аквариум, затянутый льдом. Джаст посидел так несколько минут, приходя в себя. Вчера была очередная бутылка, и сегодня голова гудела, но состояние было терпимым. Почти приятным — то самое лёгкое похмелье, когда мир кажется немного размытым, более мягким и приветственным.       Он встал, подошёл к окну, пытаясь что-то разглядеть сквозь снежную корку. Пришлось даже привстать на носочки, чтобы заглянуть в не замёрзшую часть стекла. Но удалось только разобрать очертания дорог и тротуаров и кусок неба — белого, такого же белого, как снег, так что горизонт стёрся, растворился.       Телефон на тумбочке разрывался от уведомлений. Джаст оторвался от стекла, потянулся за устройством, глянул на экран, щурясь от яркости даже на минимальной яркости.       «Ты дома?» — сообщение от Секби пришло минут двадцать назад. И следом, уже без ожидания ответа: «Я вернулся и я свободен до вечера. Гулять в парк срочно. Там снега по яйца. Выходи».       Джаст пялился в экран с минуту. Вот кто никогда не даст ему окончательно раскиснуть и сгнить в этой квартире. Даже когда не ждёт ответа, просто пишет, потому что знает — если не написать, Джаст сам не выйдет на связь почти никогда.       «Ок», — набрал он. Подумал и добавил: «Во сколько?» Ответ пришёл мгновенно: «Через час у главной ёлки в центре. Подъём соня! И оденься теплее там пиздец как холодно».       Джаст заставил себя встать. Холодный пол снова обжёг ступни, он натянул шерстяные носки и поплёлся в душ. Вода долго не нагревалась, пришлось мыться почти ледяной — но это хотя бы привело его в чувство. Выбило остатки сна и похмелья. Глядя на своё отражение в зеркале, он подумал о том, как Секби будет причитать за его внешний вид: бледный, с тёмными кругами под глазами, с потерянным выражением лица. Именно так выглядел человек, заключивший себя в добровольное заточение. — Нормально, — сказал он отражению. — Сойдёт.       Оделся быстро: джинсы, тёплая водолазка, пальто, шарф, перчатки. Взгляд упал на одинокую шапку, которую он, наверное, уже года два не носил, но рука всё также не поднялась её надеть. Ещё раз заметив свои волосы, — наскоро причесался пятерней. Проверил, не забыл ли кошелёк и ключи и вышел.       На улице было морозно и ослепительно. Солнце, которое он не видел, кажется, целую вечность, отражалось от снега тысячами искр, заставляя жмуриться. Воздух был такой холодный и чистый, что резал лёгкие при каждом вдохе. Джаст постоял на крыльце, привыкая, глубоко вдохнул колючий воздух — и пошёл к остановке. Снег скрипел под ногами так звонко, что хотелось остановиться и просто слушать этот хруст. На секунду он и вправду остановился, но, опомнившись, заставил себя идти дальше. И в какой-то момент поймал себя на том, что улыбается. Просто от того, что на улице красиво. Что солнце. Что много снега. Что он, в конце концов, вышел из дома.       Встретились они в центре, у главной городской ёлки. Огромное дерево, увешанное гирляндами, сияло разноцветными огнями даже днём. Вокруг суетились люди — фотографировались, распивали напитки из картонных стаканчиков. Джаст сразу увидел Секби издалека — яркое жёлтое пятно на фоне белого снега и чёрно-серых пальто прохожих трудно было не заметить. Тот стоял, задрав голову, и разглядывал светящиеся игрушки на верхних ветках, разрумянившийся на морозе, в своей дурацкой вязаной шапке с помпоном. Выглядел он до неприличия бодрым и живым. — Выглядишь как... — начал Секби и замялся, явно не придумавший, как изящней подшутить, едва Джаст приблизился, — ...как дохляк, короче! — и с размаху хлопнул его по плечу. — Дрых все каникулы? Морду опухшую даже шарф не скрывает. — Пил все каникулы, — честно признался Джаст, пряча руки в карманы. Мороз щипал щёки, нос, уши, но после затхлой квартиры это было даже приятно.       Секби оценивающе сощурился, окинул его взглядом с головы до ног, но комментировать не стал. Только хмыкнул и кивнул в сторону парка. — Пошли, продуемся. А то на тебе лица нет. И шарф поправь, а то размотался весь.       В парке было сказочно.       Джаст даже не сразу узнал это место — настолько оно преобразилось. Ветви деревьев гнулись под тяжестью снега, превратив аллеи в белые тоннели. Дорожки были расчищены только по центру — узкая полоска асфальта, посыпанная песком, — а по бокам снег лежал нетронутый, искристый, глубиной по колено. Воздух здесь был другим. Чище, холоднее, с лёгкой горчинкой от хвои. Вдалеке визжали дети, съезжая с ледяной горки. — Сначала какао, — скомандовал Секби, таща Джаста к ларьку. — Это база. Без какао с маршмеллоу Рождество не считается. Да и когда ты ещё попьёшь какао?       «В любое время?» — но Джаст проглотил этот подкол.       Они купили по стаканчику — обжигающе горячего, слишком сладкого, что студент не мог не морщиться, с маршмеллоу, уже наполовину растаявшими в липкую пенку, — и медленно побрели по центральной аллее. — Ну, как отдохнул? — спросил Джаст, грея ладони о картонный стакан. — Да как всегда. — Секби дунул на свой стакан, ловко поймал ртом норовившее выпасть маршмеллоу. — Вернулся только вчера. Деревня, снега по пояс, тишина — красота неописуемая. Говорю тебе, тишина такая, что уши закладывает. А звёзды ночью — ни в одном городе не увидишь. Такое, наверное, действительно только в деревнях. А, ну и мороз — под сорок. В бане грелись каждый день. А ты чего никуда не поехал? Мать где? — Мама в командировке, — пожал плечами Джаст. — На Новый год работала, сейчас тоже в разъездах. Некогда ей. Да и ехать далеко, к родственникам в другой город. Не хочу один по гостям таскаться. — Понял, — кивнул Секби и, помолчав, добавил с хитрой, проницательной улыбкой: — Скучал? — По кому? По тебе, что ли? — фыркнул Джаст, Секби наигранно недовольно хмыкнул, но лишь прищурился ещё хитрее. — Ладно, молчу. Как отдохнул-то, если не считать алкашку? — Нормально. Как и говорил: просто смотрел сериалы и спал почти весь день. — И всё? — Секби картинно закатил глаза к небу, нарочито громко цыкнув. — Ну ты даёшь. Я тут чуть не помер от страха за тебя, написывал, названивал, — а он «нормально». Бухал тут без меня, наверное, выкидывая старые конспекты, типа, всё равно всё помнишь — пока обычные смертные, как я, вынуждены даже на каникулах трястись за все эти таблицы и формулы. Гордость универа, блин. Скромность — твоё второе имя. — Я ещё та скромность — удовлетворённо угукнул Джаст, — И эта скромная гордость универа сейчас пьёт очень приторное какао с маршмеллоу и радуется жизни. Чего ещё ты хочешь от меня?       Они болтали обо всём и ни о чём. О преподавателях, о снеге, о том, что в парке поставили новые пластиковые скамейки, и это ужасно, потому что старые, деревянные, были с историей. Секби рассказывал про деревенское Рождество. Про то, как ходил на службу в местную церквушку — маленькую, деревянную, но со своим особым духом. Про батюшку, пожилого, с длинной седой бородой, который после службы позвал всех в трапезную пить чай с пирогами. И про то, как странно и удивительно было видеть знакомых с детства людей — соседей, дальних родственников, просто односельчан — в этом совсем другом, непривычном контексте. Не за самогоном и разговорами о политике, а в церкви, со свечками, с тихими голосами. — Там так спокойно, — благоговейно говорил Секби. — Понимаешь? Не тихо, а именно спокойно. Как будто все эти университетские мутки, экзамены, долги — они остаются за порогом. И свечи так пахнут... воском и детством, что ли. Помнишь, в детстве, когда с родителями в церковь ходили на Пасху? Вот так же пахло.       Джаст слушал вполуха, кивал. Но слово «церковь» зацепилось за что-то внутри, потянуло за собой ворох ассоциаций. Храм. Золотые купола, отражающие свет уличных фонарей во тьме ночи. Колокольный звон. Тот странный поступок, когда он зачем-то пошёл туда, поддавшись то ли самому себе, то ли серым глазами. И потом — голос в трубке, хриплый и усталый, и слова: «Ты умный парень, всё получится». Эти слова Джаст слышал миллион раз, но, наверное, впервые он не услышал в них зависти. — Джаст? — Секби боднул его в плечо. — Ты где? Ау! — Здесь, — Джаст моргнул, возвращаясь в реальность. — Слушаю про церковь. — Ага, слушает он. Заслушался прям. — Секби снова сощурился. — Ты какой-то отсутствующий. Больше, чем обычно. Что случилось? — Устал. Правда. — Ага. Или думаешь о ком-то?       Джаст уже было отвернулся, но тут же вернул взгляд на друга. Тот стоял с самым невинным выражением лица, но в глазах прыгали чёртики, которые явно что-то знали или о чём-то догадывались. Этот взгляд Джаст знал слишком хорошо — Секби что-то пронюхал. — Ты о чём? — Да так. — Секби беззаботно пожал плечами и зашагал дальше, хрустя снегом. — Просто заметил, что ты на сообщения перестал отвечать совсем. Не, у меня в эти дни естественно была хреновая связь. Но даже так, раньше хоть раз в день ты отвечал, а теперь — тишина. И по вечерам, когда ты ну ничем быть занят не можешь, абонент вдруг не абонент? — он сделал многозначительную паузу, после ярко улыбнувшись своей фирменной улыбкой. — О чём ты только разговариваешь со своей девушкой? Никогда не видел, чтобы ты говорил больше четырёх предложений разом, а тут весь вечер треплешься! — Да ты заколебёшь меня со своей девушкой. У меня фриланс был! — слишком недовольно буркнул Джаст, догоняя его. — Заказы под Новый год брал. — Ага, конечно. — Секби обернулся, подмигнул и тут же сменил тему, ткнув пальцем куда-то вдаль: — Смотри, какая красота!       Джаст проследил за указанным направлением. Там, за поворотом аллеи, за припорошёнными снегом кустами, открывался вид на замёрзший пруд. Гладкий лёд отражал розовеющее небо — солнце уже садилось, и небо наливалось красками, переходя от бледно-голубого к розовому. Вокруг пруда стояли уже пустующие скамейки, а на самом льду кто-то царапал палкой узор. Джаст присмотрелся, пытаясь выявить картинку, подправил спадшие очки. Секби, завидев его смятение, чуть наклонился и шепнул: «Сердце рисует».       Джаст наконец поймал нужный фокус. Неровное, чуть кривое, с одной стороны толще, с другой тоньше сердце — но от этого оно казалось ещё более настоящим. — Пошлость, — прокомментировал Джаст. — мы что, в дешёвой мелодраме? — Жизнь, — поправил Секби, внезапно зазвучав нежно. — Пошлость — это когда без души, просто так, для галочки. А это с душой. Кто-то старается, мёрзнет на этом льду. Думает о ком-то. Это же красиво. Настоящий жест.       Джаст не ответил. Он смотрел на человека на льду и думал, что сам никогда бы такого не сделал. Ни за что. Слишком глупо и открыто, слишком уязвимо. Выставить свои чувства вот так, на всеобщее обозрение, чтобы любой прохожий мог пройти мимо и кинуть невзначай: «Пошлость».       Но в словах Секби была правда. Какая-то своя, но всё же правда.

***

      Время пролетело незаметно. Они бродили по парку, болтали, пили какао, точнее, Секби пил, — Джаст нашёл автомат с кофе и, выбирая между приторным напитком, от которого зубы сводит и слегка горьким кофе, выбрал второе. Солнце уже клонилось к закату, снег начал отливать розовым, а в тени сгущались синие сумерки.       Секби глянул на часы, как-то резко дёрнулся то ли от холода, то ли от нервов и начал прощаться. — Мне пора. У меня дела важные, я и так задерживаюсь. — Он снова хлопнул Джаста по плечу. — Рад, что вытащил тебя из этой твоей норы. Не кисни! Если что — пиши. И прекращай уже этот запой, а то скоро совсем сопьёшься, и уже даже я тебя не откачаю. — Ага, беги уже, — Джаст махнул рукой. — А то совсем опоздаешь. — Я никогда не опаздываю! — крикнул Секби уже на бегу, развернувшись и пятясь задом. — Я пунктуальный, как швейцарские часы!       И его ярко-жёлтая шапка быстро затерялась среди прохожих, словно яркая тропическая птица среди скучных городских воробьёв.       «Надёжный. Надёжный, как швейцарские часы говорится, — Джаст посчитал просто необходимым подправить друга, даже если только у себя в голове. — Ты однозначно надёжный. Но уж никак не пунктуальный».       Оставшись один, Джаст не спешил уходить. Он нашёл свободную скамейку — старую, деревянную, не из этих пластиковых нововведений — сгрёб с неё снег и сел. Он вздрогнул, когда снежинка упала прямо на линзу его очков, почти сразу превращаясь в каплю. Снова пошёл снег. Падал редкими, ленивыми хлопьями, которые было бы сложно отличить от капель дождя, если бы те не кружили так медленно, прежде чем лечь на землю. Они падали на волосы, на плечи, на колени, и Джаст, почувствовав, как одна снежинка упала ему за шиворот, поправил шарф, пряча нос и прикрывая уши.       Джаст запрокинул голову, глядя в серо-синее, бесконечное небо. Кофе давно остыл, он сделал последний глоток и выкинул стакан в урну.       Надо было идти домой. В свою тихую, холодную и затхлую квартиру, где ждали пустые бутылки на столе, на пару с недосмотренными сериалами в ноутбуке. Мысль об этом оказалась неожиданно тоскливой — возвращаться в эту приевшуюся тишину после морозного, живого вечера не хотелось.       Но выбора не было. Он уже собрался развернуться к выходу из парка, как вдруг краем глаза заметил фигуру.       Человек шёл по параллельной аллее, метрах в пятидесяти. Не спеша, слегка сутулясь, засунув руки глубоко в карманы куртки. Шёл то по центру тротуара, то неуклюже перескакивал на самый край, где снег не расчищали, и оставлял за собой глубокую цепочку следов.       Джаст замер, невольно прищурившись в каком-то неверии. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. А затем забилось радостнее в узнавании и предвкушении.       Походка. Поворот головы. То, как он чуть наклонялся вперёд, будто ему тяжело идти против ветра, — всё это было уже выученным назубок. Каждая движение, каждая мелочь отпечатались в памяти после долгих месяцев, после тех разговоров, после того, как Джаст ловил себя на том, что прокручивает в голове их встречу снова и снова, как заезженную пластинку, пытаясь вспомнить что-то новое.       Алфёдов.       Джаст не видел его с того самого вечера, когда стоял на пороге его квартиры с пакетом лекарств и смотрел, как тот смущённо отводит взгляд. С тех пор были только тишина, эхо в телефонной трубке и странное ощущение забытого чего-то. Забытого или недоделанного. Незаконченного разговора, который и разговором-то не был. А сейчас он был здесь. Живой и настоящий. Не в храме, не в рясе и не загнанный в своей квартире, а самый что ни на есть обычный. Шёл через заснеженный парк прямиком в сторону старого книжного магазина — того самого, с облупившейся вывеской, мимо которого Джаст сто раз проходил, но ни разу не заходил.       Джаст не думал. Почему-то проигнорировал такой фундаментальный этап. Ноги сами понесли его следом. Он не бежал и не осмелился окликнуть. Расстояние то было в конце концов немаленькое. Просто пошёл, держась на безопасном расстоянии. Не то чтобы прячась, скорее невольно притормаживая за лавочками и проходящими мимо людьми, сам не понимая, зачем. Инстинкт? Инстинктов у людей нет. Глупость? Невозможно — кто-кто, а Джаст никогда не скажет, что имеет такое качество. Что-то третье, чему нет названия? Тогда, наверное, надо бы обратиться к врачу. Мыслей в голове не было, вообще, и это настораживало. Только какое-то липкое, щемящее чувство в груди — смесь страха, надежды и жгучего любопытства.       «Зачем я это делаю?» — спросил он себя, но ответа не нашёл.       И, что странно, не очень-то и искал. Вопрос повис в воздухе и растворился в начинающимся снегопаде, не дождавшись ответа, пока студент, поддавшийся искушению собственно начатой игры, перепрыгивал через бордюры, проходя прямо по припорошёнными снегом газонам.       Алфёдов скрылся в дверях книжного. Джаст, настигший дверь через полминуты, остановился у входа, под козырьком. Снегопад немного усилился — хлопья стали крупнее, гуще, иногда попадали за воротник, заставляя его вздрагивать. Он стоял и смотрел на тёмную деревянную дверь с облупившейся зелёной краской. Минута. Две. Пять.       Достал телефон. Посмотрел на тёмный экран, в котором отражалось его собственное лицо — бледное, уставшее, с лихорадочно блестящими от влаги глазами — всё остальное было спрятано за шарфом. Ничего особенного, он — как он. Только снова весь растрёпанный.       «Просто вежливость, — подумал он. — Надо проверить, как он. Вдруг не выздоровел до конца. Я же приносил ему лекарства, имею право спросить, как дела».       Он пригладил рукой волосы. Снежинки, скопившиеся за всё время на волосах, растаяли под теплом тела, превращаясь в капли воды, оставляя мокрые следы не только на выжженных волосах, но и на смуглой руке.       «Мы же... — он наконец продолжил свою мысль, почти сразу запнувшись. — мы же друзья. Почти».       Это была ложь, и он это знал. Не были они никакими друзьями — максимум знакомыми. Но ложь работала: давала опору, позволяла сделать следующий шаг, не провалиться в сомнения. Она была как перила на скользкой лестнице.       Он сунул телефон обратно в карман, глубоко вздохнул, чувствуя, как морозный воздух больше не обжигает лёгкие, и толкнул тяжёлую дверь.       Его появление ознаменовал звон колокольчика.

***

      Внутри пахло старыми книгами и застоявшейся тишиной. Не той тишиной, которая бывает в пустой квартире, когда гудит холодильник, или в наушниках, когда кончилась музыка. Здесь тишина была плотной, почти что осязаемой. Её словно можно было потрогать руками — как старую бумагу, как пыль на корешках. Такая тишина действительно бывает только в библиотеках, куда редко заходят шумные школьники, и в маленьких частных магазинчиках, запрятанных в лабиринтах старых дворов.       Джаст глубоко вдохнул, пытаясь разобрать этот сложный, многослойный букет, терявшийся в нагретом воздухе магазина. Пахло бумажной трухой, старой, рассыпающейся в пальцах бумагой. Пахло старинным клеем — костным, каким пользовались еще в советских переплётных мастерских. Пахло типографской краской, которая спустя десятилетия начинает отдавать чем-то кисловатым, почти уксусным.       Из подсобки, куда вела приоткрытая дверь, тянуло кофе — дешёвым, растворимым, но от этого почему-то особенно уютным. И был ещё один запах, почти неразличимый среди этого многообразия, который Джаст не мог идентифицировать. Может быть, воском от старых свечей, которые кто-то зажигал здесь зимними вечерами? Или просто запах старых вещей, хранящих тепло многих рук.       В магазине было тесно от книг. Высокие, под самый потолок, стеллажи из тёмного дерева уходили в полумрак. Здесь были новенькие тома в хрустящих ярких суперобложках, пахнущие свежей краской, соседствующие с книгами в потёртых, выцветших переплётах, с корешками, тиснёнными золотом, которое уже почти стёрлось от времени. И совсем скромные, серые, неприметные тома, чьи названия можно было прочесть, только сняв с полки и поднеся к глазам. Между стеллажами вились узкие проходы, где с трудом могли разминуться два человека. И каждый шаг отдавался лёгким скрипом старых половиц.       Где-то в глубине, затерянные среди фолиантов и стеллажей, тикали часы. Настойчиво, размеренно, и этот звук только подчёркивал тишину, делал её торжественнее и плотнее с каждым ударом.       В кассовой зоне на высоком стуле с резной спинкой сидела женщина, полностью поглощённая своим делом. Джаст неслышно двинулся между стеллажами. Медленно, стараясь ступать бесшумно, лишь бы не спугнуть эту молчаливую идиллию. Он бегал глазами по ассортименту, но названия проплывали мимо, забываясь почти сразу. Художественная литература, длинные ряды с исторической литературой, философия. Здесь он задержался на секунду, провёл пальцем по корешкам, чувствуя прохладную гладкость кожи и шероховатость ткани.       Рядом примостилась полка с религиозной литературой. Тома в тёмных, почти траурных переплётах, с потускневшим золотым тиснением, выглядели торжественно, но немного отталкивающе.       Джаст усмехнулся про себя. Знал бы Алфёдов, где его «коллеги по цеху» лежат. Интересно, он вообще сюда часто заходит? Или это как работу домой приносить? Вряд ли. Вряд ли человек, который и так каждый день имеет дело с сакральными текстами, с богослужебными книгами, будет искать отдыха в книгах о теологии.       Скорее уж... Джаст обвёл взглядом полки с фантастикой, детективами, кулинарными книгами, различными самоучителями.       И нашёл.       Алфёдов стоял в самом конце прохода, у единственного в магазине окна, прислонившись плечом к стеллажу, слегка ссутулившись, и всматривался в обложку книги. Свет из окна, мутный, январский, падал сквозь немытое стекло на него сбоку, высвечивая из полумрака профиль — усталую линию скулы, глубокие тени под глазами, внимательный прищур. Кажется, под огнём свечей и светом солнца, выжигающим сквозь толстую мозаику храма, он выглядел резче и острее. Под естественным светом же его черты словно смягчились, предстали приветственными и приземлёнными. Пальцы его безустанно мяли защитную плёнку, пытаясь её расправить, а глаза бегали по строчкам. Он действительно читал, был погружён в текст. Таким заинтересованным Джаст его не видел. Разве что только слышал.       Алфёдов был так поглощён чтением, что не замечал ничего вокруг: ни настойчивого тиканья часов, ни медленного, завораживающего танца снежинок за стеклом, ни Джаста, замершего в нескольких метрах от него в тени стеллажа. Сейчас он выглядел обычным незнакомцем, который стоит в книжном магазине и читает. И снег идёт за окном, и больше в мире не существует ничего. Джаст, не уверенный, с какой стороны лучше подобраться, несколько секунд просто смотрел. Алфёдов чуть склонил голову набок, и тусклый свет выхватил его лицо. Его глаза вдруг несильно расширились в удивлении: он повернул книжку и начал медленно снимать защитную плёнку, — видимо, та была порвана уже до него. Губы чуть заметно шевелились, то ли просто рассуждая вслух, то ли беззвучно проговаривая незнакомые термины, как студент перед экзаменом, как школьник, разбирающий трудный текст.       Он выглядел действительно настоящим. Таким, каким его, наверное, видели только друзья и родные. И таким, с кем Джаст должен был познакомиться в первую очередь.       Внимание Джаста перескочило на книгу. Студент пригляделся, щурясь, пытаясь разглядеть обложку. Определённо не духовная литература — стеллаж не тот да и обложка слишком пёстрая, слишком яркая. Крупный шрифт, яркие иллюстрации — что-то из серии «Для чайников» и самоучителей. Джаст сощурился ещё сильнее, но даже очки не помогали — он так и не смог прочитать название. То ли расстояние было слишком большим, то ли защитная плёнка неудобно отсвечивала, то ли он просто не хотел вторгаться в чужую тайну. Внутри что-то дёрнуло. Странное, противоречивое чувство, будто он раскрыл что-то слишком личное.       Но с чего он вообще решил, что это что-то сокровенное? Джаст хмыкнул на свой же мысленный вопрос.       «Слишком воровато стоит. Если бы это не было каким-то секретом, то он бы так не шипел каждый раз, когда у него пальцы соскальзывают. Слишком тревожиться сделать всё быстро».       Джаст стоял долго, внимательно изучая объект своего любопытства, словно смотрел на какое-то редкостное животное. Стоял слишком долго. Достаточно, чтобы Алфёдов, видимо, почувствовав тяжесть чужого внимания, поднял голову от книги. И посмотрел прямо на студента. Джаст приспустил шарф, наконец отогреваясь от ужасного мороза. Первым желанием было прошептать, что-то наподобие старого-доброго «Бу!» — напугать замечтавшегося священнослужителя, — но Джаст, не без усилий, отбросил эту идею. На лице Алфёдова сначала мелькнуло непонимание — ожидаемая реакция от человека, которого грубо отвлекли от увлекательного занятия. Через доли секунды пришло и узнавание. Зрачки расширились, брови дрогнули. И следом — то самое, уже знакомое Джасту по прошлой встрече: лёгкое, но слишком мнительное смущение, тень испуга, которые Алфёдов попытался спрятать за маской спокойствия, но не успел сделать это сразу.       Он быстро захлопнул книжку, натягивая защитную плёнку назад, и прижал её к груди, будто школьник, застигнутый за чтением неприличного журнала. Щёки его, несмотря на то, что в магазине было не жарко, тронул почти незаметный румянец. Джаст не шагнул вперёд сразу. Постоял на месте, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и одновременно тревожное. Он хорошо, очень хорошо знал это чувство — острое, жгучее любопытство. Глубокий, почти научный интерес к человеку, который оказался сложнее и многограннее, чем казался на первый взгляд. К тайне, которую хотелось разгадать.       Он наконец вышел из тени стеллажа на свет, медленно, без резких движений, давая Алфёдову время прийти в себя, спрятать улику, совладать с лицом, успокоить дыхание. Придумать что-нибудь в конце концов. — Здравствуй, — сказал он, и голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало от странного волнения, которого он не чувствовал уже давно. — Поправился?       Алфёдов моргнул, прогоняя какое-то своё наваждение. Отложил книгу на ближайшую полку нарочито медленно, но обложкой вниз, — и Джаст сделал вид, что не заметил этого отчаянной, наивной попытки. Диакон машинально поправил воротник свитера — очевидный жест самозащиты, попытка вернуть себе привычный облик. — Джаст? — голос его сел, и он прокашлялся, прикрыв рот кулаком, — Не знал, что ты тоже сюда ходишь. — «тоже». Джаст сделал пометку, что Алфёдов, видимо, ходит сюда часто. — Да, поправился. Спасибо.       Пауза повисла между ними. Плотная, как те фолианты на полках. Часы тикали где-то в глубине, отсчитывая бесконечные секунды, и каждый удар отдавался в ушах слишком чётко.       Джаст поймал себя на мысли, что звучит прямо как Секби, слишком заботливо, но отступать было поздно. Да и не хотелось отступать. Хотелось, наоборот, подойти поближе, рассмотреть, понять. — Я серьёзно, — тихо сказал Джаст, делая шаг вперёд. — Точно всё в порядке? Кашель.. Он остаточный?       Алфёдов, до этого момента смотрящий куда угодно, но не в лицо собеседнику, вдруг заглянул ему в глаза. В их серой, с крапинками, глубине плескалось что-то, чего Джаст не мог прочитать. Усталость? Удивление от такой настойчивости? Благодарность, которую стыдно показывать? — ...Точно, — кивнул он. — Лекарства помогли. Те, что ты принёс.. Спасибо ещё раз за это.       Джаст неопределённо махнул: «Пустяки». Хотел сказать что-то ещё, но слова застряли в горле, не желая выходить наружу. Он перевёл взгляд на книгу, которую Алфёдов так старательно прятал, но ничего не сказал. Только улыбнулся уголками губ — понимающе, без тени насмешки. Возможно, только с совсем маленьким невинным желанием кольнуть или подловить.       Они снова замолчали. Но Алфёдов внезапно спросил про сессию — коротко, будто между прочим, чтобы заполнить тишину чем-то нейтральным. Джаст машинально ответил положительно, что «всё нормально и даже хорошо». Алфёдов кивнул и невзначай бросил: — Я знал, что ты справишься.       И сказал это так просто, словно речь шла о чём-то само собой разумеющемся. И от этих простых, будничных слов внутри снова что-то дрогнуло, отозвалось глухим, но приятным эхом.       Джаст всё же не сдержался. Ему вдруг стало остро необходимо увидеть чужую реакцию. Продлить этот разговор. Он весело прищурился и, совсем не меняя своей спокойной интонации, кивнул на полку, куда Алфёдов спрятал книгу. — Отдыхаешь за чтением?       Алфёдов снова смутился — сильнее, чем прежде, как будто его действительно застали за чем-то постыдным и запретным. Он открыл рот, чтобы что-то объяснить, наверняка придумать на ходу неловкое, неуклюжее оправдание, но Джаст, почувствовав совестливый укол, его опередил: — Не отвечай, если не хочешь. Тебя никто не заставляет.       Диакон замер, даже не сразу закрыв рот. Посмотрел на него с каким-то новым, нечитаемым выражением. Словно Джаст только что сказал что-то очень невероятное. — ...Ты странный, — сказал он наконец. Без осуждения, скорее с удивлением и неким интересом. — Сам спрашиваешь, и сам отказываешься от ответа. — Ну, вот такой я необычный, я знаю — ухмыльнулся Джаст. — А ещё я знаю, что если не хочу на что-то отвечать, то могу этого не делать.       Алфёдов предвзято фыркнул, но затем вдруг улыбнулся. Осторожно, уголками губ, словно ему могли это запретить. Заметив робкую улыбку, Джаст приподнял брови, но затем понял — он сам не сдержал слабой улыбки.       За окном всё так же падал снег. В магазине были только они, кассирша, тишина, тепло и запах книг. И Джаст вдруг понял, что звенящая пустота в голове, что мучила его все эти дни, наконец отступила. Не потому что он нашёл ответы на свои вопросы. А потому что перестал их искать. Потому что здесь и сейчас, в этой случайной встрече, ответы были не нужны. — Я сейчас, — ни с того ни сего сказал Алфёдов, заставляя Джаста освободить ему путь. Он решительно подхватил с полки ту самую книгу, сразу же прижимая её к себе, и, помедлив секунду, быстро снял с соседней ещё одну — небольшой томик в мягкой обложке. Не глядя на студента, он направился к кассе.       Джаст остался стоять у окна, наблюдая. Стоило тому подойти, как продавщица наконец оторвалась от своих дел, поднимая голову и принимая протянутые книги. Она кивнула ему, как постоянному посетителю, пробила книги, не проявляя лишнего любопытства, и упаковала их в простой бумажный пакет. Алфёдов расплатился, схватил пакет и вернулся.       Что за книги — Джаст так и не разглядел. Алфёдов спрятал их с такой ловкостью, с таким естественным изяществом, что создалось ощущение, что всю жизнь он только этим и занимался — прятал свои маленькие тайны от чужих глаз. — Пойдём? — спросил Алфёдов, как только подошёл, и в его голосе Джасту послышалась робкая надежда. Может, он тоже не хотел, чтобы этот разговор заканчивался здесь, под тиканье часов и шорох страниц. — Пойдём, — легко согласился Джаст, снова потуже заправляя шарф.

***

      Они вышли из книжного, и снег сразу бросился на них крупными, мокрыми хлопьями, которые тут же таяли на разгорячённом лице и волосах. Город, укутанный в белую вату, приглушал все звуки, и даже детские визги и разговоры подходящих мимо людей было почти не разобрать. Фонари светили яркими жёлтыми ореолами, отражаясь от редких, но больших снежинок. Было несвойственно тихо — машин не было, за исключением пары маршруток, прохожих тоже становилось всё меньше; были только снег и свет, и они, медленно бредущие по хрустящему тротуару, оставляя за собой цепочки постепенно исчезающих, заметаемых следов.       Сначала они шли молча, приноравливаясь к шагу друг друга. Затем слова нашлись. Какие именно, правда, Джаст никак не мог вспомнить, да и не хотел. Важны были не слова, а сам факт разговора, сам факт присутствия.       Хотя, кого он обманывал, если не самого себя. Смутные представления у него были. Говорили о снеге — что в этом году его много, и это хорошо, потому что прошлая зима была серой, промозглой и совсем унылой. Алфёдов рассказывал, — осторожно, будто пробуя слова на вкус — как не чувствовал ничего, кроме апатии, выходя на работу и смотря на это тяжёлое свинцовое небо. Джаст кивал. А сейчас — Алфёдов обвёл рукой заснеженный бульвар, засыпанные снегом скамейки — будто кто-то решил всё переписать с чистого листа.       Джаст упомянул старый город, что приехал слишком поздно, чтобы запечатлеть особенно красивые места — «особенно красивые» по словам Секби, который любил щеголять где угодно, только не сидеть дома. Алфёдов призадумался, забавно свёл брови, и вдруг признался, что любит гулять по центру, разглядывая старые особняки. Сказал, что часто размышляет, кто в них жил сто, двести лет назад, какие у них были судьбы, радости, печали, о чём они мечтали, чего боялись, как вообще жили. Джаст удивлённо взглянул на него и сказал, что никогда об этом не задумывался — для него дома были просто домами, но теперь, наверное, тоже будет иногда представлять. Представлять, кто смотрел в эти окна до него, о чём думал, чего ждал от жизни.       Говорили о чём-то ещё, мелком, незначительном, но отчего-то бесконечно важном. О том, что в этом районе есть маленькая пекарня, где пекут самый вкусный хлеб, и Алфёдов иногда заходит туда после службы, и это его личное, никому не нужное, кроме него, удовольствие, но раз подвернулся такой случай, то он, так уж и быть, расскажет об этом студенту. О том, что Джаст не любит готовить и питается чем придётся, да и времени на готовку у него слишком мало. Диакон только головой качал — без осуждения, скорее с усталой, понимающей заботой.       Алфёдов больше не кашлял. Шёл рядом, иногда стряхивал с плеч нападавший снег, иногда останавливался, чтобы разглядеть витрину антикварного магазина или старую вывеску. И Джаст терпеливо ждал и даже присоединялся, не чувствуя ни раздражения, ни желания поторопить. И говорить стало удивительно легко — не подбирая слов, не думая о том, может ли он так отрывать малознакомого человека от его дел.       Они сами не заметили, как дошли до знакомого перекрёстка. Здесь дорога расходилась — направо, к церкви, через которую идти Алфёдову, налево, в лабиринт старых кварталов, к дому Джаста. Остановились они под высоким фонарём. Снег лениво кружился в его свете, делая эту минуту какой-то особенной, приглушая шумы внешнего мира, вырезая этот момент только для Джаста и его ещё более глупой мысли. — Мне туда, — Алфёдов кивнул направо, в сторону храма. Будто Джаст этого не знал. — А мне туда, — Джаст решил, что тогда тоже обязан показать налево, в темноту арки, в свой спальный район.       И замолчали. Джаст чувствовал, как внутри поднимается его глупая мысль. Понимается тревожно, заявляюще, что что-то нужно сказать обязательно прямо сейчас, иначе потом будет поздно, и он опять останется с этой звенящей пустотой, с вечными размышлениями, которые приводят в никуда, с этой занозой под рёбрами, что он чего-то «не успел, не сказал, не сделал». — Слушай, — начал он и запнулся, снова путаясь в словах. Алфёдов повернулся к нему, заглянув прямо в глаза, и терпеливо ждал. Снег падал ему на ресницы, и Джасту вдруг отчаянно захотелось стряхнуть эти снежинки, лишь бы они не отвлекали, ни его, ни Алфёдова, но он, конечно, не сделал этого. Только мотнул головой, прогоняя ненужные мысли, — Я это... Не знаю, как правильно сказать. Но сегодня мне было интересно. С тобой. Мне и по телефону с тобой интересно, не подумай, но сегодня это ощущается по-другому. Лучше. — Он говорил и чувствовал, как по-школьному, по-идиотски это звучит. Но он знал, что останавливаться было нельзя, ведь если бы он остановился, то уже бы не продолжил, — Может,.. — он снова запнулся. Он знал, что хотел сказать, однако гордость скребла лёгкие. Но оставался последний рывок. Джаст сделал глубокий вдох, набирая побольше воздуха, и высказал всё на одном дыхании, — Может, погуляем как-нибудь ещё? Если у тебя будет время. И если сам захочешь. Я понимаю, у тебя службы, дела... — он кивнул в сторону книжного, намекая на спрятанную книгу, и улыбнулся. — но если вдруг будет «окно» — я свободен. Почти всегда.       Алфёдов смотрел на него долгим, изучающим взглядом. В серых глазах плясали отблески фонаря, снежинки, падающие сверху. И что-то ещё — что-то живое, чего Джаст не видел в нём раньше. Точнее, уже видел, но почти ни разу не ощущал на себе. Искренняя заинтересованность. Может быть, это и была та самая жизнь, которую Алфёдов так старательно прятал за строгостью рясы, за тяжестью служб и обязательств. Но Джаст её замечал. И не просто замечал, а так же старательно выискивал, пытаясь заглянуть за тщательно выстроенный фасад. Жизнь обычного человека, которому тоже нужно с кем-то гулять и говорить о снеге, о книгах, о старых домах. Жизнь, смысл которой не кроется в Боге, его нравоучениях и призрачных наставлениях, — а в маленьких радостях, которые строятся самими людьми. — Хорошо, — просто сказал Алфёдов. Голос звучал тихо, но твёрдо. — Я подумаю. И если что, скажу. — Он чуть заметно кивнул на телефон в кармане Джаста. — Угу, — только и смог выдавить Джаст, то пряча руки в карманы, потому что не знал, куда их деть, то дёргано поправляя шарф, чтобы скрыть неуместную, дурацкую улыбку.       Они постояли ещё секунду под падающим снегом. А потом, бросив тихое «Пока», разошлись каждый в свою сторону.

***

      Снег падал на плечи, волосы, таял на щеках. Было холодно, до ужаса холодно — уши, которые он пытался спрятать в шарфе, как и нос, совсем онемели, и голова из-за этого уже раскалывалась. Зимнее солнце уже близилось к закату, и вокруг расползалась темнота. Где-то вдалеке, в сторону центра, взорвался запоздалый салют — разноцветные искры рассыпались над крышами и погасли, оставив после себя только лёгкий дымок и смутное воспоминание о празднике, который всё ещё длится где-то там, у других людей. Джаст шёл и чувствовал, как внутри разливается простая, человеческая радость,которая не зависит ни от погоды за окном, ни от настроений людей вокруг.       Перед тем как зайти в подъезд, Джаст посчитал необходимостью достать телефон. Он взял его аж двумя руками, открыл чат и набрал сообщение — тому самому номеру, что всё ещё значился у него без имени:       «С Рождеством. Выздоравливай окончательно. И если что — я всегда на связи».       И нажал «Отправить», не думая ни секунды. Так же внезапно спрятал телефон обратно в карман и толкнул тяжёлую дверь.       В подъезде пахло прохладной сыростью и домашней едой. Лифт по традиции не работал, да и Джаст давно уже перестал его проверять. К тому же настроение было таким холод пробрал его до костей так, что остановись он на секунду — так и уснёт, весь голодный и холодный. Однако, несмотря на еле функционирующие конечности, по лестнице он почти летел, перешагивая через ступеньку, и только на площадке третьего этажа поймал себя на том, что улыбается в шарф, слишком широко для самого себя.       Приспуская шарф, Джаст сделал глубокий вдох, прогревая лёгкие подобием тепла и успокаивая свою улыбку. Он просто рад наконец-то завалиться в уютную и отапливаемую квартиру и поистине расслабиться после всех насыщенных событий, коих было слишком много для его домоседского образа жизни.       Он не ждал от сегодняшнего дня чего-то большего, особенно ответа на его внезапное сообщение. Но он пришёл, когда Джаст уже зашёл в квартиру и стягивал мокрую куртку в прихожей, попутно растирая уши в отчаянной попытке согреть их. Короткий и лаконичный, без намёков и надежд:       «С Рождеством. Спасибо».       Джаст удовлетворённо хмыкнул в темноте прихожей, не в силах больше улыбаться, и убрал телефон в карман джинсов. Прошёл на кухню, щёлкнул выключателем. Пустые бутылки всё ещё сиротливо стояли на столе — он так и не убрал их после праздничного вечера в одиночестве. Сейчас они казались чужими. Из какой-то другой, прошлой жизни, которая кончилась сегодня вечером, в парке, под снегопадом. Джаст собрал их в пакет, отложив одну оставшуюся полной в холодильник, завязал и вынес их в мусоропровод.       Вернувшись, он распахнул окно. Холодный воздух ворвался внутрь, разогнал застоявшийся дух, смешался с запахом одиночества, которое, кажется, в конечном итоге начало сдавать позиции.       Впереди была оставшаяся часть каникул. Всего ничего — пара дней до учёбы. Но теперь это не давило. Теперь это было просто время — нейтральное, готовое наполниться чем угодно.       Он лёг на постель, отбрасывая ноутбук в сторону, и долго смотрел в потолок, по которому плясали тени от уличных фонарей и редких проезжающих машин. Поддавшись какому-то внутреннему порыву, он закрыл глаза, позволяя образам дня предстать перед ними. Видеть ярко-жёлтую куртку Секби после его отсутствия — было приятно. Вспоминать его надоедливые комментарии и шуточки — было по-родному хорошо. То, как Алфёдов прятал книгу, смущаясь — ощущалось неловко, но при этом забавно. Как тот неожиданно заговорил об успехах Джаста как о чём-то само собой разумеющемся — до удивительной дрожи любопытно. Как Алфёдов аккуратно улыбался потом, на улице, когда они разговорились о снеге и старых домах; как он стоял под фонарём, и снег падал ему на ресницы, и глаза его были тёплыми, почти живыми — незнакомо, словно это был его первый социальный контакт.       Звенящая пустота в голове наконец стихла. Не исчезла совсем — может, такие вещи не исчезают бесследно, — но перестала быть беспричинным шумом. Это стало чем-то, чему Джаст пока не мог подобрать названия. Может быть, ожиданием. Может быть, надеждой. Может быть, просто усталым спокойствием — тем, которое оставляют после себя хорошие встречи и правильные разговоры.       К окну тихо прилипал снег. Где-то далеко снова ухнул салют — совсем тихо, будто из другого города, из другой жизни, к которой он совсем не был причастен да и не хотел быть. Джаст открыл глаза и повернул голову, смотря на искажающиеся тени уличных фонарей. Внезапно задумался, что завтра ему по-хорошему бы купить хлеба. И, может быть, зайти в ту самую пекарню, о которой говорил Алфёдов. Просто так. На пробу.       Каникулы заканчивались, а он даже ни разу не приготовил чего-то сам. В любом случае, он всегда может наверстать упущенное. Главное собрать в себе силы действительно это сделать.