Тало

      Пальцы сами скользили по корешку, защищённому целлофановой плёнкой. Алфёдов провёл подушечкой большого пальца от верхнего края до нижнего — кожа скользила по гладкой поверхности, не встречая сопротивления. Он держал книгу и не замечал, что сжимает её слишком сильно: подушечки пальцев вминались в глянцевый целлофан, оставляя мутные, быстро запотевающие отпечатки.       Цепляли слишком тщательно, с какой-то маниакальной дотошностью — потому что вдруг наткнулись на дефект. Крошечную прореху у нижнего угла, почти незаметную, если не всматриваться. Треугольный разрыв в плёнке, края которого топорщились, словно привлекая к себе внимание.       Он присмотрелся в удивлении. Защитная упаковка и вправду была порвана. А значит… он мог её снять. Без ножниц, без мучительного поддевания ногтем и риска повредить обложку.       Сердце стукнуло раз, другой — тяжелее, с тупой отдачей в виски, будто именно он был повинен во внезапно обнаруженном дефекте. Он невольно бросил взгляд на продавщицу, тут же отдёргивая его назад, толком не рассмотрев её лица. Она сидела далеко, за высокой деревянной стойкой, похожей на барную, только вместо бутылок — стопки новинок. Она наверняка сгорбилась над книгой в мягкой обложке — он заметил её, пока проходил мимо, — наверняка уткнулась в текст, забыв о существовании мира, о посетителях и о нём. Хотя какие посетители — в магазине всегда было пусто. Только тишина и тиканье старых настенных часов где-то в углу: слишком размеренное, с зловещим спокойствием, порой даже убаюкивающее.       Тогда он быстро, почти воровато, принялся сдирать целлофан — будто делал что-то запретное и постыдное. Что… вообще-то, он и делал. Тот назло противно зашелестел, и каждый шорох казался оглушительным — громче, чем тиканье часов, громче, чем его собственное дыхание. Он вдруг замер на секунду, боясь пошевелиться, и прислушался: не скрипнул ли стул продавщицы? Тишина. Только плёнка, которую он так и не выпустил из рук, беззвучно трепетала от напряжения в ладонях.       Пальцы дрожали от тревожной спешки и остаточной слабости — болезнь отпустила, но тяжесть в теле ещё не рассосалась до конца и накатывала особенно к вечеру, когда сумерки вытягивали последние силы. Он чувствовал, как суставы начинают ныть, как ноги наливаются свинцом, стоит только постоять на месте больше пяти минут. В горле ещё першило, и иногда накатывали приступы приглушённого, сухого кашля. Но ему уже было лучше. Настолько лучше, что он рискнул не только выйти из дома на работу, но и побрести в этот книжный магазин по заснеженным и не таким уж пустым улицам.       Освободив книгу от защиты, он раскрыл её наугад, где-то в середине. Строчки запрыгали перед глазами — мелкий шрифт, тесная вёрстка, технические термины, от которых в голове образовывалась вязкая, непролазная каша. Он читал и понимал едва ли половину, но это было неважно. Главное — процесс. Даже если не такой уж и прогрессивный. Он старался что-то усвоить, ухватить за хвост хотя бы одну мысль, пытался понять логику, уловить систему, вычислить, будет ли ему полезен конкретно этот выпуск. Сравнивал с предыдущими книгами, которые уже успели обосноваться у него на полках дома, спрятанные за церковными брошюрами. Искал то, чего не знал. То, что могло бы заполнить пустоту.       Это было интересно, потому что это было не для кого-то, а для него самого. Впервые за долгие годы он что-то делал не ради одобрения матери, не ради спокойствия отца, не ради прихожан, не ради Бога, даже — а ради собственного, тихого, почти эгоистичного удовольствия. От осознания этого у него приятно защипало в груди, и он поспешно уткнулся носом в страницу, спеша скрыть улыбку.       Алфёдов так увлёкся своим мелким преступлением, что перестал замечать время. Перестал слышать часы — постукивание их стрелок отдавалось где-то на периферии сознания, не мешая и не раздражая. Перестал чувствовать, что ноги затекли от неудобной позы: он стоял, опёршись на стеллаж, перенося вес то на одну ногу, то на другую, ссутулившись — чему его точно не учили.       Перестал замечать, что снег за окном всё не проходил, а только менял ритм: то сыпал мелкой колючей крупой, барабаня по стеклу сухой дробью, то начинал падать крупными влажными хлопьями, тяжело и мягко оседая на карнизах, на подоконниках, на голых ветвях деревьев за витриной.       Он читал мелькавшие строчки, почему-то не давая себе возможность остановиться на конкретной странице. Листал дальше, дальше, чувствуя небольшой азарт — тот самый, щекочущий где-то под рёбрами, от которого перехватывает дыхание и ладони противно становятся липкими. Он шевелил губами, беззвучно проговаривая незнакомые термины, пробуя их на вкус: «фреймворк», «деплой», «итерация». Слова были чужеродными, холодными, как металл, но они всё равно манили. И мир вокруг потерял значение.       Поэтому, когда он поднял глаза, чтобы снова бросить беглый взгляд на продавщицу и убедиться, что она всё ещё не смотрит, ему показалось, что он спит. Что это — бред, остаточный жар или игра воспалённого воображения.       Потому что в проходе, метрах в пяти от него, стоял Джаст.       Стоял и смотрел, не окликая и почти не двигаясь. Джаст разве что приспустил свой шарф, обнажая вежливую призрачную улыбку, которая тронула только уголки губ, и продолжал смотреть. Он стоял, тоже облокотившись на стеллаж с противоположной стороны, держа одну руку в кармане пальто, а второй, оторвавшись от шарфа, махнул в приветственном жесте, когда Алфёдов наконец заметил его. На плечах и волосах Джаста ещё держались остатки снежинок — они уже начали таять в тепле магазина. Капли медленно, по-змеиному, стекали вниз, по воротнику, по рукавам, падали на пол, сразу впитываясь в старый паркет, оставляя на нём влажные, быстро темнеющие пятна. Он стоял долго. Достаточно долго, чтобы снег начал таять. Достаточно долго, чтобы вода пропитала ткань у ворота. А Алфёдов его даже не заметил.       Он замер в изумлении, и где-то внутри первая мысль, что сформировалась у диакона в голове, болезненно полоснула ледяное: «Какой позор!»       Он быстро взглянул на книгу в своих руках, сразу возвращая взгляд на студента.       «Он видел, что я читаю».       Вторая мысль — такая же резкая и холодная — пронеслась у него в голове, как сквозняк из приоткрытой двери. Именно сквозняк и пробежал у него по спине, заставив вздрогнуть.       «Он видел, что именно я читаю».       Эта мысль уже приобрела панический оттенок, пульсирующий где-то в основании черепа, заставляя тело действовать на опережение собственной головы, словно безусловный рефлекс. Руки сами захлопнули книжку — слишком сильно, с сухим, звонким треском, который, как ему казалось, разнёсся по всему тихому залу. Судорожно, внезапно деревянными пальцами он начал натягивать назад целлофановую упаковку, пытаясь засунуть книгу обратно в её пластиковый кокон, словно это могло отменить увиденное. Потом прижал её к груди — крепко, сжимая локти к бокам, как школьник, застигнутый за чтением порножурнала в классе.       Щёки вспыхнули мгновенно, и он это почувствовал всем телом. Чувствовал, как краска заливает лицо, спускается по шее за ворот свитера, притрагиваясь к ключице; даже уши, наверное, стали пунцовыми. Идиотская ситуация. Идиотская книга. Идиотское смущение, от которого он с детства так и не избавился, но каждый раз о нём забывал до следующего такого же позора.       Он попытался собраться, взять себя в руки, чтобы надеть привычную маску спокойствия — ту самую, диаконскую, за которой можно спрятаться, как за иконостасом. Он даже изобразил подобие улыбки — только она наверняка вышла кривой, деревянной. Но понял, что опоздал: Джаст всё равно уже всё видел.       Видел его растерянный дурацкий жест с прижиманием книги, его детскую попытку спрятать то, что и прятать-то, по факту, было незачем. Просто книга по программированию. Просто хобби. Ничего постыдного в этом не было. Но почему тогда так стыдно? Почему смущение всегда так выжигает?       Однако Джаст не спешил. Он… просто продолжал стоять и смотреть, словно ждал какого-то разрешения или просто учтиво давал Алфёдову время прийти в себя. И в его взгляде не различалось насмешки. Алфёдов почти ничего не мог различить, кроме спокойного, почти научного внимания, от которого становилось вообще не легче, а совсем наоборот. Насмешку можно было бы отзеркалить, можно было огрызнуться, превратить ситуацию в шутку, прикрыться сарказмом, как щитом. А это… на это нечем было ответить. Этот взгляд разоружал. Делал беззащитным. Словно ты действительно просто чей-то эксперимент.       Но Джаст всё же сделал небольшой шаг вперёд. Медленный, без резких движений, будто подходил к дикому зверьку, который вот-вот сорвётся с места. Неспешно вышел из тени стеллажа на свет, к окну, где мутный январский свет падал на затёртый паркет, испещрённый царапинами и тёмными пятнами от пролитого когда-то кофе. В этом свете лицо Джаста казалось непривычно бледным, с синеватыми тенями под глазами, а глаза — слишком зелёными, как листва молодых деревьев летом, в детстве, когда краски были ярче. Алфёдов заметил, что у Джаста покраснел нос и уши, а волосы совсем растрепались — видимо, долго шёл по морозу. И от этого обыденного наблюдения, вывода, что не он один пойман на чём-то своём, стало чуть легче дышать. — Здравствуй, — сказал Джаст без лишних слов, будто они виделись вчера, будто не было этих недель болезни и неловких телефонных звонков, когда в трубке повисало тяжёлое молчание, и оба не знали, что сказать, и оба ждали, кто первый повесит трубку. — Поправился?       Алфёдов сглотнул. Хотелось ответить колко, поставить на место, напомнить о субординации, о том, кто из них старше и кому положено спрашивать о здоровье, а кому — отвечать. Хотелось сказать: «Я, вообще-то, диакон, а ты просто студент, обращайся на "вы"». Но он знал, что всё это бред. И даже собственный голос предательски дрогнул, сел на первой же ноте, превратившись в сиплый, хриплый шёпот: — Джаст? — он опустил книгу, которую всё ещё прижимал к груди, и положил на ближайшую полку обложкой вниз, чтобы названия не было видно. Дурацкий, наивный жест, но он ничего не мог с собой поделать. — Ты… Не знал, что ты тоже сюда ходишь. Да. Поправился. Спасибо.       Он произнёс «спасибо» и вдруг понял, что благодарен не только за лекарства, благодарен точно уж не за заботу — а за то, что Джаст пришёл сюда и смотрел на него без осуждения, которого Алфёдов так боялся.       Повисла неловкая пауза. Тишина в магазине стала ещё гуще, если это вообще возможно. Часы где-то в глубине вновь тикали невыносимо громко, каждый удар отдавался в висках, и казалось, что они отсчитывают минуты его позора. Алфёдову казалось, что даже продавщица сейчас поднимет голову и уставится на него, но она даже не шелохнулась — только перевернула страницу.       Джаст подошёл ещё ближе. Остановился, наверное, в шаге — не нарушая положенной дистанции, но при этом вторгаясь в личное пространство так, что Алфёдов почувствовал лёгкий дискомфорт. Между ними было ровно столько воздуха, сколько нужно, чтобы не спугнуть, но не позволить расслабиться полностью. От Джаста пахло морозом — чистым и острым, как первый вздох на зимней улице, — и чем-то сладковатым, уютным. Может быть, кофе с корицей, который он мог выпить перед выходом, а может быть, карамельным сиропом из той самой забегаловки у парка.       Почувствовав угрозу слишком тесного контакта, Алфёдов только отводил взгляд. Смотрел в окно, где снег налипал на стекло, превращая мир в белое расплывчатое акварельное пятно. Смотрел под ноги — на собственные ботинки, заляпанные почти прозрачными разводами от растаявшего снега. На продавщицу за спиной Джаста, которая так и не подняла головы от своего чтива. На корешки книг на полках — разноцветные, пёстрые, зазывающие смотреть только на них. Он бегал глазами по всему пространству, как загнанный зверь, не в силах заглянуть прямо в изумрудные глаза, потому что он знал: даже если он совладал с лицом, даже если улыбка получилась более-менее приличной, в глазах будет видно всё. Всё, что он так тщательно прятал.       Всю эту дурацкую неловкость, всю эту инфантильную радость от встречи, весь этот стыд и эту надежду, которая не смела даже пискнуть. — Точно всё в порядке? — вдруг спросил Джаст, звуча, казалось, ещё мягче, чем прежде. Тембр стал ниже и вкрадчивее. — Голос не хрипит, но кашель… остаточный?       Алфёдов внезапно пересилил себя, поднял голову. Встретился взглядом с зелёными, внимательными глазами, прямо как у кота, который пристально смотрит на лакомство , и почувствовал, как внутри что-то вздрогнуло. Странное чувство, почти, если не полностью, идентичное тому, что он ощущал, когда Джаст напомнил о незакрытом окне, — будто его накрывают тёплым одеялом, от которого он давно отвык, не спрашивая, нужно ли это. Кто-то помнил о его кашле, о его слабости, о том, что он болел, когда сам Алфёдов уже почти забыл. Да он даже не придал значения, сам не заметил, что только что кашлял. — ...Точно, — сказал он, и голос наконец окреп, нашёл привычную глубину, звуча из груди, а не откуда-то из горла. — Лекарства помогли. Те, что ты принёс. Спасибо ещё раз за это.       Второе «спасибо» он добавил с меньшим энтузиазмом, потому что оно прозвучало слишком пафосно. Но он не хотел предстать неблагодарным. И Джаст, кажется, понял это. — Да пустяки. А-.. Хм. — он внезапно запнулся, сам удивившись этому, что выглядело забавно.       Вместо утерянных слов Джаст решил кивнуть. Ни с того ни с сего ещё тепло улыбнулся уголками губ, и от этой улыбки у Алфёдова защемило под ложечкой.       Они снова помолчали. Но тишина была уже не тяжёлой, а какой-то… другой. Наполненной. Как пауза в хорошем разговоре, где не надо переживать, как надолго она затянется. Однако Алфёдов нашёлся что спросить, чтобы не смотреть в эти глаза слишком долго: — Как сессия? — Сдал, — ответил Джаст. Пожал плечами, будто это было само собой разумеющееся. — Нормально, даже хорошо, наверное. Но можно было лучше, так что для меня средненько. — Я знал, что ты справишься, — сказал Алфёдов и сам не поверил, что сказал это так просто, словно речь взаправду шла о чём-то давно решённом. Как будто он действительно знал и верил. И, самое для него необычное, в этом не было ни капли лести, ни грамма снисхождения — только спокойная, твёрдая уверенность.       Джаст снова улыбнулся. На этот раз чуть шире. — А ты отдыхаешь за чтением? — спросил он, кивая на полки с компьютерной литературой.       Алфёдов снова почувствовал, как щёки теплеют. Ну он же только сумел себя успокоить! Сердце вновь ударило слишком сильно, отдаваясь в рёбра, пальцы принялись мять край куртки. — Да эт-.. так, прост-.. — слова путались в голове, не желая выходить во внятном виде. Алфёдов терпеть не мог, когда у него заплетался язык, а происходило это слишком часто. — Не отвечай, если не хочешь. Я тебя не заставляю. — Джаст немного наклонил голову. Его мягкий тон вдруг сменился серьёзным, возвращая Алфёдову его самообладание. Джаст не стал расспрашивать дальше, не стал лезть в душу или задавать неудобных вопросов. Не стал давить.       И это было… правильно? Это было так правильно, что Алфёдов чуть не выдохнул с облегчением вслух. Это первый раз на его памяти, когда на него не наседали вопросами, заприметив его самодеятельность. И чтобы он не думал, но от такого упрямого студента, как Джаст, который, получается, успел самостоятельно настоять на их общении, вдруг забеспокоился о чужих границах. — ..Странный ты. — внезапно для самого себя Алфёдов озвучил свои мысли вслух. Но он не испугался этого. Наоборот, всё это ему начинало казаться любопытным. — Сам себе противоречишь. — Знаю, вот такой я необычный, — Джаст естественно не мог упустить возможность покичиться своими качествами. Вот и сейчас он ухмыльнулся, явно довольный словами Алфёдова, однако почти моментально его голос снова приобрёл строгие нотки. — А ещё я знаю, что если не хочу на что-то отвечать, то могу этого не делать.       Алфёдов фыркнул с наигранным недовольством. Самолюбие Джаста растёт не по дням, а по часам, и он даже не стыдился это показывать. Но Алфёдов сам не мог сдержать скромной улыбки — хотя она наверняка коснулась только уголков его губ, почти незаметная. И видеть в ответ такую же сдержанную улыбку было приятно. Освобождало от последней неловкости, которая могла остаться.       Они ещё немного постояли, перекидываясь незначительными фразами. О погоде, о том, что на улице снег не утихает, и такая зима была где-то лет пять назад, что в городе всё замело, и коммунальщики совсем не справляются. О том, что в книжном теперь можно проводить часы, потому что здесь тихо и тепло, а дома — холодно и одиноко. Последнее Алфёдов не сказал вслух, но подумал. Потом спохватился: — Я сейчас.       Он подошёл к полке, взял ту самую книгу, которую читал, — с гладкой обложкой, которую он уже успел немного помять, — и, помедлив, прихватил ещё одну. С соседней полки, такую же пёструю, с яркой обложкой, на которой были нарисованы схемы и графики, похожие на карту метро, только вместо станций — названия библиотек и фреймворков. Быстро, махнув Джасту, чтобы тот освободил путь, боясь встретиться с ним взглядом, он направился к кассе.       Продавщица подняла голову от книги и молча кивнула, словно действительно узнала старого постоянного покупателя. Пожилая женщина с усталыми глазами и седыми волосами, собранными в пучок. Она пробила покупки — сканер пикнул дважды — и упаковала их в простой бумажный пакет с логотипом магазина. Алфёдов расплатился наличными — купюрами, которые достал из внутреннего кармана куртки, — схватил пакет поудобнее и вернулся к Джасту. — Пойдём? — спросил он, подмечая, что хочет услышать только положительный ответ. — Пойдём, — кивнул Джаст, снова укутываясь в шарф.

***

      Они вышли на улицу, и уличный мороз ударил с новой силой, царапнул по незащищённому, согревшемуся лицу. Снег немного усилился, но не критически. Снежинки лениво падали крупными хлопьями, довольно плотным слоем, накрывая город лёгкой мутной пеленой. Ветра почти не было в этот день. Острый холод и так пробирался до костей, а с ветром находиться на улице было бы совсем невыносимо. Из-за снегопада видимость упала — фонари через дорогу или в конце улицы исчезали в снежной пелене, превращаясь в мутные жёлтые ореолы. Жилые дома разбавляли белый цвет зимы различными оттенками жёлтого света из окон, придавая какую-то свою, тягучую атмосферу.       Они пошли по тротуару, приноравливаясь к скорости друг друга. Сначала молча — просто шли, проваливаясь в ещё не сформировавшиеся сугробы, слушая приглушённые голоса из окон и хруст только выпавшего снега под ногами. Чувствовали, как мороз щиплет щёки и нос, заставляет слёзы наворачиваться на глаза, как холод пробирается под одежду, добирается до кожи, покрывая её мурашками.       Затем заговорили. О чём — Алфёдов не то чтобы запоминал, не мог вспомнить точно, да и не хотел. Разговор снова зашёл за снег, что его много, небывало много в этом году, и сугробы и так выше колена к утру будут ещё больше. О том, что холодно, слишком холодно, аж до дрожи, и почти никакая тёплая одежда не спасёт. О том, что в парке сейчас, наверное, до сих пор гремят шумные компании и гуляют семьи, несмотря на этот кусачий мороз. И никакой снегопад не сможет перебить приторный запах того какао, который любят там продавать.       Джаст рассказывал про своего друга.       «Секби, кажется».       Как тот на каникулы укатил к родственникам в деревню и сделал целый альбом в галерее с фотографиями деревенских котов, спящих на печке свернувшись калачиком, и заснеженными деревенскими пейзажами. Рассказывал, как Секби жаловался на отсутствие интернета и как находил утешение якобы только в бабушкиных пирожках. Алфёдов слушал, кивал, изредка вставлял «ничего себе» или «и что ещё?». Ему нравилось слушать.       Голос у Джаста был спокойный, ровный, без лишних эмоций, но при этом умело держал фокус внимания на себе, играя собственной тональностью тогда, когда это требовалось, и делал это так гладко, без каких-либо шероховатостей, как не делал никакой преподаватель, которых Алфёдов встречал в своей жизни.       «С таким голосом, наверное, надо просто родиться».       И в шуме редких порывов ветра, в шуме оживлённой дороги он звучал как якорь, за который можно держаться, не боясь сорваться. И говорить с ним было легко — не нужно подбирать слова, не нужно думать, как бы чего не сказать лишнего, не нужно бояться, что тебя неправильно поймут. Можно было просто говорить. Или просто слушать. Он принимал любой вариант.       Они дошли до перекрёстка, где дороги расходились. Остановились под фонарём. Снег кружился в его свете густым роем, делая эту минуту какой-то особенной. Алфёдов поднял голову и посмотрел на падающие снежинки — каждая кружилась в собственном танце, прежде чем упасть на землю.       Алфёдов уже собрался прощаться, хотел сказать привычное «ну, бывай» и развернуться, но вдруг понял, что уходить не хочется. Не хочется, чтобы этот вечер заканчивался, чтобы этот разговор обрывался на полуслове. В конце концов, чтобы этот странный комфорт внутри исчез, растворился в холодном воздухе. — Слушай, — начал Джаст и замялся. Переступил с ноги на ногу, пряча руки в карманы. Отвернулся, посмотрел куда-то в сторону, на заметённую улицу. Он что, подбирал слова? Как давно Алфёдов этого не видел. — Я... не умею это красиво говорить. Но сегодня мне было нормально. — он перевёл взгляд себе под ноги, но вдруг поднял глаза на Алфёдова — без напора, просто чтобы убедиться, что тот слушает. — С тобой, имею в виду. Не только сегодня. Просто... Может,.. — Джаст сделал короткую паузу, а Алфёдов не смел и рта раскрыть. Ему слабо верилось в то, что говорил ему здесь и сейчас студент, но это ощущалось слишком просто, чтобы сомневаться. — как-нибудь ещё встретимся? Ну, если время будет. Погулять. Ты не против?       Алфёдов посмотрел на него. На снег на его ресницах — белые, почти растаявшие кристаллики, которые дрожали при каждом моргании. На серьёзное выражение лица, которое пыталось быть беззаботным, скрыться за доброжелательной улыбкой, и получалось даже сносно, но Алфёдов хорошо различал такие вещи. Он смотрел на то, как он ёжится от ветра, но не уходит, ждёт ответа, затаив дыхание.       «Какой он всё-таки странный». — промелькнула мысль, но в ней не было ни толики негатива.       И как это всё-таки интересно. Приятно, когда к тебе проявляют внимание. В меру, конечно. Приятно, когда ты кого-то заинтересовал. И очень уж любопытно кого именно ты смог привлечь. Любопытно, что конкретно интересует людей в других людях. — Хорошо, — сказал Алфёдов. Голос прозвучал тише, чем он хотел, почти шёпотом. — Я подумаю и, если что, напишу.       Они постояли ещё секунду. Ветер стих на мгновение, и в этой тишине Алфёдов расслышал совсем тихое «Угу». И их встреча, казалось, пришла к логическому завершению, не требуя ничего больше.       Они и разошлись.       Алфёдов шёл к церкви, проваливаясь в сугробы, и чувствовал, как внутри разгорается нечто тёплое, живое, несмотря на пронизывающий ветер, несмотря на холод, который пробирал до печёнок. Он не сразу понял, что это — предвкушение. Предвкушение следующей встречи. Предвкушение того, что этот вечер повторится. Что будет ещё один разговор, ещё одна прогулка, ещё один взгляд зелёных глаз сквозь снегопад.       Он впервые за очень долгое время почувствовал, что ему есть ради чего выходить из дома. И нет, не ради денег или пропитания, а ради собственного спокойствия. Чего-то, что сможет поднять ему дух.

***

      Январь. Первая неделя.       Алфёдов снова погряз в работе, уже и позабыл о своём походе в книжный, а Джаст, видимо, понял это сам. Инициатива и в этот раз упала ему в руки, и он написал через три дня: «В субботу есть время? Погуляем?»       Алфёдов смотрел на сообщение минут пять, в неком ступоре, а после и вовсе пытаясь придумать причину отказаться. «Дел много. Не могу» или «Самочувствие не очень». Вместо этого набрал: «Во сколько?»       Встретились они в парке, у главной ёлки. Мороз под двадцать пять, солнце слепит, отражаясь от снега тысячами искр. Джаст пришёл с двумя стаканчиками чая из автомата. Алфёдов сначала не понял, для кого второй. — Держи, — Джаст сунул второй стакан в чужие руки. — А то совсем холодно в одной куртке.       Алфёдов взял, грея руки о картон. Он всё ещё находился в неком непонимании. Он медленно перевёл взгляд с напитка на студента, затем снова на напиток. И только когда осознание наконец накрыло его, он громко шикнул, пытаясь залезть к себе в карман.       «Стыдоба-то какая!» — Какого хрена, Джаст!? Не надо было, это вообще я должен был-.. — Не надо отдавать мне деньги. — Джаст сказал это так буднично, как будто не схватил его за руку и не держал прямо сейчас бледное запястье. — Я же сам эт-..       Алфёдов вырвал свою руку из чужой хватки, но всё же не стал лезть за телефоном. — Не вздумай так делать больше. — Ну, ничего не обещаю. — Джаст ехидно хмыкнул, и надо было быть полным дураком, чтобы подумать, что студент хотя бы планировал прислушаться к словам диакона.       Он сделал глоток своего чая, и, даже не оторвавшись от стаканчика, скривился в отвращении, что сразу поспешил скрыть. Но Алфёдов заметил и тоже поднёс стакан к губам. Чай отдался на языке приторно-сладким вкусом, прямо как Алфёдов любил. И даже горячим не был, едва ли согревающим. Видимо, мороз был совсем нещаден к любым источникам тепла. — Куда пойдём? — спросил Джаст, оглядываясь. — Не знаю. Ты предлагай. — По набережной? — Джаст проигнорировал недовольный тон. — Там фонари красиво горят, и с моста гирлянды ещё не сняли. Ты видел?       Они пошли к реке. Шли по обледенелому тротуару, и Джаст то и дело предупреждал: «Осторожно, здесь скользко», — а сам, как назло, едва не улетел на первом же шаге. Алфёдов автоматически подхватил его за локоть, не сдержав едкого: «За собой смотри», — подтянул к себе, пока тот не встал на ноги, и тут же отдёрнул руку, боясь задержать физический контакт больше «положенного». — Спасибо, — сказал Джаст, улыбаясь в шарф. — Что-то я сам не доглядел. — А ты болтай меньше и смотри под ноги больше.       Они вышли к реке, больше без происшествий. Джаст не врал — мост и правда весь горел и переливался. Тысячи мелких лампочек оплетали перила и арки, отражаясь в чёрной, так и не замёрзшей воде длинными бело-синими дорожками. — Здорово, правда? — спросил Джаст, облокачиваясь на перила. — М-м-м... Симпатично, — кивнул Алфёдов и сам засмотрелся. — А ты не знаешь, что на той стороне?       Джаст указал куда-то в сторону, на дома вдалеке, к которым можно было прийти, пройдя дальше по мосту, по проложенным бесчисленными людьми тропинкам. Алфёдов проследил за направлением и сразу же отвёл взгляд назад, к подрагивающему отражению гирляндских огоньков в ряби воды. — Ничего особенного. Жилые кварталы. Но если пойти дальше по набережной, то выйдешь к старому парку. — А что в старом парке? — А ты что, там не был? — Алфёдов не скрыл в голосе неверия, но зелёные глаза напротив выражали искреннее незнание. — Там ещё одна улица, по типу парка, со скамейками и видом на собор. — со вздохом ответил диакон. — Пойдём?       Он не ответил. Погодя секунду, молча пошёл дальше, а студент с ним. По пути Джаст принялся рассказывать, как они с другом однажды умудрились найти в старых магазинчиках китайский фонарик, который затем запустили именно с этого моста, и как фонарик зацепился за дерево и полчаса горел среди веток. — А потом пришли дежурные, сказали, что нельзя ничего запускать, и мы ушли. Но фонарик ещё минут десять горел. — Китайские фонарики? — сказал Алфёдов. — Вас, что, тогда застала эта мода на всё азиатское? — Ха-ха, типа того, — согласился Джаст. — Но фонарики были красивые.       Они снова замолчали. Ветер дул в спину, подталкивал вперёд. Алфёдов заметил, что Джаст иногда косится на него — украдкой, быстрыми взглядами — и каждый раз отводит глаза, стоит Алфёдову хоть немного повернуть голову в его сторону.       Чем дальше они продвигались, тем глубже проходили в старые улочки, дворы хрущёвок. Будь они здесь летом или весной — голые от зимы деревья своей пышной листвой могли бы соорудить целый зелёный коридор. Они проходили мимо пустых детских площадок, мимо мигающих магазинов и кафе, мимо незнакомцев, идущих по своим делам.       В основном они хранили молчание, любуясь кто чем, но иногда Джаст спрашивал у него всякий бред — Алфёдов заметил, что перед этим студент всегда бросал на него мимолётный взгляд и только затем задавал свой вопрос, сразу отворачиваясь — как диакону казалось, просто чтобы заполнить собой пространство. Потому что вопросы были крайне бессмысленными: «Я не был в этом районе, мы отходим же дальше от центра?» или «Могу представить, как здесь красиво весной. А мы скоро дойдём до собора?»       Алфёдов терпеливо отвечал, сам наблюдая за тем, как проезжает очередная маршрутка и дневное небо розовеет, склоняясь к вечеру. — Ещё полчаса? — в голосе Джаста послышалось недовольство. Сам он глядел в экран своего телефона, а точнее в циферблат. — А мы успеем до темноты?       Алфёдов пригляделся к студенту. Тот не выглядел так, будто хотел уйти поскорее домой. Он и вправду напоминал занятого, прямо-таки серьёзного человека и сошёл бы полностью, если бы не замёрз. Диакон видел, как тот мелко подрагивал, как отворачивался, чтобы попытаться согреть ладони своим дыханием, как слишком часто поправлял шарф, затягивая его потуже. — А знаешь? — начал он. Джаст повернулся к нему, и мимо проезжающая машина сверкнула фарами прямо ему в лицо, заставляя сощуриться. — Нет, не успеем. Поэтому разворачиваемся. — диакон не ждал ни секунды, повернулся назад и пошёл к мосту. — А-.. Стой- — Дойдём туда в другой раз.       Алфёдов не осмелился обернуться после этих слов, продолжая идти вперёд. Когда секунд пять рядом с его боком всё ещё гулял только ветер, он уже начал переживать, думал остановиться, но только он начал тормозить, как студент нагнал его, снова становясь возле него. Алфёдова что-то останавливало — стыд или тревога, он не разобрался — повернуться к студенту. Его хватило только бросить беглый взгляд, но этого было достаточно, чтобы заметить, что тот слабо улыбается, смотря себе под ноги.       Расстались они на том же перекрёстке. — Через неделю? — обыденно спросил Джаст.       Алфёдов уже обернулся в сторону церкви, но вынудил себя остановиться.       «А не легче списаться ближе к сроку?.. Если у меня планы или...» — Давай через неделю. — но эти слова прозвучали быстрее его мыслей. — И, знаешь что?       Джаст уже развернулся в свою сторону, но остановился и обернулся назад. — Что? — Рад, что у тебя всё в порядке. Учись и дальше хорошо.       Алфёдов не понял, что на него нашло, что заставило его это сказать, — ему вдруг просто захотелось убедиться, что Джаст знает, что он так думает, — но он оправдал это простым желанием слукавить, потому что смешка на последних словах он не сдержал. Однако вежливая, едва видная улыбка Джаста вдруг сползла, и выражение его лица стало нечитаемым. Алфёдов уже успел пожалеть о своём откровении, но услышал тихое: «Спасибо, постараюсь». И студент отвёл взгляд, поспешив уйти в известном только ему самому направлении.

***

      Январь. Вторая неделя.       Через неделю не получилось — у Джаста была подработка. Встретились через неделю и пять дней.       А потом они снова попытались договориться встретиться через неделю. Но отказаться уже пришлось Алфёдову — у него было слишком много дел дома: надо было найти кое-что и подготовить место для будущего временного соседа. И он, на удивление самому себе, не почувствовал привычного облегчения, которое чувствуешь, когда отменили какую-то важную или бессмысленную встречу. Даже наоборот — где-то под слоем безразличия он почувствовал укол печали. Словно он пропустил что-то интересное, что-то важное.       Но собраться снова — и даже не раз — всё же получилось. Алфёдов до сих пор гордился, что ему удалось пару раз прийти раньше Джаста и самому купить им по стакану чая. Студент, когда Алфёдов в первый раз сам всунул этот стакан прямо ему в руки, с удивлением посмотрел на протянутый напиток, потом на диакона, а затем ехидно улыбнулся, даже ничего не сказав, кроме простой благодарности. Но Алфёдову было достаточно и этого, чтобы считать их квитами. После этого, к слову, никто из них больше напитков не покупал — они оба признались, что сладость в этом чае была слишком «химозной».       Остальные их прогулки ничем особенным не выделялись: про собор забыли они оба, поэтому всё, что они делали, — это молча маячили по парку, иногда начиная обсуждать проходящих мимо людей. Как-то во время одной из таких прогулок, когда Алфёдов слишком разошёлся, жалуясь на некоторых подростков, мимо которых они проходили, сравнивая их с прихожанами, Джаст внезапно фыркнул один раз, потом второй, а потом его начало совсем незаметно трясти от смеха, от которого он, однако, быстро отошёл. — Да ты прям как бабка на скамейке, слушай! — Джаст прижал шарф ко рту, но его весёлый настрой отражался в зелёных глазах. — По тебе даже и не скажешь, что ты такой сплетник.       Алфёдов остановился на середине фразы. Он аж забыл, о чём говорил — первой реакцией как всегда стала защита. — ..Сам такой же! Это ты вообще-то первый начал говорить про это! — А я ничего и не отрицаю. Однако могу поспорить, ведь я только-...       Это был первый раз, когда они начали спорить вживую, а не по телефону. Первый раз, где Алфёдов отставил свою мнительную вежливость полностью осознанно прямо тет-а-тет. И первый раз, когда он воочию видел, как Джаст запинается, придумывая новый аргумент, и как отводит глаза, поправляя волосы, когда заходит в тупик.       Ему... как будто этого не хватало. Будто до этого их времяпрепровождение всегда что-то упускало, из-за чего они оба мялись, не зная, что сказать, словно первоклассники на линейке. А теперь они вспомнили, что это «что-то», из-за чего им так было интересно разговаривать ещё по телефону, и вот прогулка стала в несколько раз интереснее.       С того момента Алфёдов ждал сообщения Джаста с бо‌льшим энтузиазмом, планировал свой день заранее так, чтобы вечер был преимущественно свободен. Он уже и забыл, что выходить на улицу может быть так интересно.       Правда, идеи у них обоих всё так же оставались тусклыми: они ограничивались зимним парком и недавно открывшейся библиотекой. Туда они заходили редко, но там Алфёдову нравилось больше всего — он просто брал что-то с полки, садился в уголке и делал вид, что увлечённо читает. А на самом деле просто смотрел либо в окно, либо как Джаст роется в каталогах, как хмурится, когда не может найти нужный раздел, и как довольно улыбается, когда находит.       Но чаще всего они гуляли по парку. Исходили уже все аллеи вдоль и поперёк. Знали каждую забегаловку, каждый фонарь. Иногда, когда темы для разговоров кончались совсем, они снова могли просто молчать по полчаса, проходясь вдоль улицы, но теперь это молчание не казалось вынужденным, оно не напрягало.       И как бы Алфёдов ни корил себя за такие мысли, но, сравнивая беседы с Санчезом, который, казалось, считал, что молчание — это самое худшее, что может произойти в диалоге, прогулки с Джастом, где подолгу можно было не произносить ни слова, просто прохаживаясь плечом к плечу, — поистине целительны.

***

      Однажды, на очередной из прогулок, а точнее на обратном её пути, что удивительно, Алфёдов решился предложить зайти в круглосуточную пекарню — маленькую, жёлтую от мягкого света, пахнущую корицей и сдобой. Последний раз он так долго гулял, наверное, когда ему было лет шестнадцать, так что, как бы он ни хотел этого признавать, но проголодался он знатно. Джаст воспринял это предложение позитивно, сразу же соглашаясь. Естественно, не без своих излюбленных подколов. — Что такое? Сахар упал? Ай-яй-яй, всего двадцать три, а уже как старпёр. — Господи, не надо было тебе говорить, сколько мне лет... — пробубнил Алфёдов. — Чего говоришь? — Чё слышал! Я тебя понял, я вообще больше ничего предлагать не буду. — буркнул диакон, заходя внутрь, пока Джаст придерживал дверь.       Такой жест Алфёдов решил проигнорировать, не зная, как реагировать. Джаста же отрицательно замахал головой, со словами: «Будешь ещё, конечно. Я в этом городе ориентируюсь хуже тебя», — что Алфёдов также решил тактично проигнорировать. В небольшом отапливаемом здании было уютно. Да здесь всегда было уютно, всё же он был тут не впервые. Они почти сразу же разошлись по разным углам витрины — каждый рассматривать своё. Но Алфёдов не мог не проследить за выбором Джаста.       Любопытство находило на него в слишком неподходящие моменты. Студент, кажется, приглядел себе два горячих пирожка с картошкой и сейчас рассматривал, что он мог бы взять выпить. Алфёдов пробежался взглядом по ассортименту перед собой — преимущественно сладкая выпечка.       И Джаст сразу пошёл в другой угол.       А каждый раз, когда или он, или Алфёдов — не суть важно — покупали чай на прогулках, Джаст всегда кривился, не способный сразу совладать с лицом, как Алфёдов думал, от кислой сладости.       «Он что, сладкое не переносит?» — хмыкнул про себя диакон.       Когда он всё же выбрал себе перекус, Джаст уже сидел за столиком, не стесняя себя ожиданием и вовсю уплетая еду. Пирожки из этой пекарни как всегда были вкусными, слишком жирными, из-за чего Алфёдов приходил сюда редко, но от этого не менее аппетитными. Их свежесть обжигала, а все пальцы пачкались лишним маслом. Но здесь это было обычным явлением. — У тебя весь подбородок в крошках, — вдруг сказал он, присматриваясь к смуглому лицу. — М? Ну, так, конечно. Тут очень вкусно, оказывается. А что, тебя это напрягает? — Нет. Просто выглядишь неопрятно. — Ха, для меня не ново. Да и слишком вкусно, чтобы я сейчас думал об этом, — пожал плечами Джаст.       Алфёдов и подумать не мог, что кому-то так сильно мог понравиться его вкус. Он отвернулся, чтобы Джаст не заметил его улыбку.

***

      Январь. Третья неделя.       Они встретились ещё через четыре дня. Потом через три.       А потом Алфёдов перестал считать дни. Просто знал: если выдаётся свободный вечер, можно написать Джасту. И почти всегда Джаст отвечал: «Давай».       Вот и в этот раз, стоило ему написать студенту, тот почти сразу ответил согласием.       В обговорённую субботу они опять гуляли в парке. Смотрели, как одни подростковые компании занимали лавочки, горланя чуть ли не во весь голос, как другие ходили по заснеженному газону, оставляя глубокие следы, лепя снежки и забрасывая их на середине процесса. Алфёдов уже хотел буркнуть, мол кто так в снежки играет, как Джаст позвал его, совсем легко прикоснувшись к плечу. Диакон даже не вздрогнул от неожиданной тактильности, что, на самом деле, уже было причиной для гордости. — Слушай, а давай зайдём в кофейню? — Джаст указал пальцем на некое неприметное кафе.       Алфёдов очень хотел как-то слукавить, как это любил делать Джаст, но ничего не придумал. Поэтому пришлось состроить безразличное лицо, соглашаясь и направляясь в кафе — маленькую забегаловку с липкими столиками и, судя по всему, обиженной на весь мир баристой. Потому что стоило им подойти к ней, та нахмурилась и слишком уж наигранно вежливо сказала: «Что будете заказывать?»       Потом, уже сидя у окна, смотря на возобновившийся снег, который падал крупными хлопьями, медленно, как в замедленной съёмке, Джаст немного наклонился к Алфёдову. — Интересно, все работники общепита заведомо такие измотанные? — он понизил свой голос. Не до шёпота, конечно, но достаточно, чтобы диакону надо было прислушиваться, чтобы расслышать. — Ха, измотанные... Да уж. — Алфёдова рассмешил такой выбор слова.       «Скорее заёбанные. Но я их понимаю».       Он взял деревянную палочку и принялся размешивать сахар, который он сразу же добавил в кофе, глядя на падающий снег. Джаст снова начал что-то рассказывать про свою студенческую жизнь, про своих одногруппников — Алфёдов, честно говоря, слушал вполуха, обращая внимание больше на образы, нежели слова: вот Джаст немного тряхнул стаканом, смотря, как качнётся пена на кофе; вот он сделал быстрый глоток и, немного наклонив голову, снова начал что-то говорить. — Алфёдов? — М? — Я спрашиваю, а как у тебя на работе дела?       Плохой, очень плохой вопрос. Алфёдов еле сдержался, чтобы не шикнуть прямо на него.       «Ну, он же интересуется чисто из интереса? Просто чтобы поддержать диалог...» — ..Ну, сравнивая с общепитом, у меня просто рай на земле. — послышался нервный смешок. — Да ну, везде свои уроды бывают, — утвердительно кивнул Джаст. — Даже у меня заказчики бывают совсем-..       «Конченые». — додумал за него диакон.       Он находил забавным то, как студент избегал сквернословия, пока он сам себя таким особо не сдерживал. Хотя всё должно было быть ровно наоборот. Алфёдов хмыкнул и, нехотя, но начал рассказывать про прихожан: как некоторые из них считают, что лучше разбираются в деле, чем они, как некоторые из них наоборот слишком полагаются на церковнослужителей, пугая забитых работников. — Слушай, но разве они не знали, что их работа предполагает общение с людьми? Смысл тогда идти было? — несмотря на грубый формат, студент звучал действительно озадаченным. — Потому что не путай церковнослужителей со священнослужителями. Церковнослужители не рукоположены и не совершают таинств. Верх их коммуникации с прихожанами — это в хоре попеть, покадить, подсобить у алтаря, помочь свечку, там, поставить, в общем, такая работёнка. — Алфёдов неопределённо махнул рукой. — Не скажу, что не пыльная. Она тоже тяжёлая, но, понимаешь, они, как бы, создают общую атмосферу, весь этот фон. Ну, прям максимум, они могут тебе мелкую молитву зачитать, и то, сомнительно. Поэтому, когда тебя ни с того ни с сего отрывают от дела какими-то разборками, даже священнослужитель перепугаться может. Но, возвращаясь к церковнослужителям, возьмём того же Санчеза. Он псаломщик и, как ты уже понял, является церковнослужителем. Да, подразумевается, что он мельтешит на фоне, но напрямую разговаривать с прихожанами от него вообще не требуется, и уж тем более вот так приставать к ним не положено никому. Кстати, о нём...       Алфёдов принялся активнее говорить: о работе, о прихожанах, о своих коллегах — это было не так важно, главным было то, как Джаст с интересом кивал на его рассказ, как иногда интересовался чем-то отдельным и как иногда начинал спорить с ним, хотя Алфёдов очевидно знает больше него в этой сфере. — Блин, не поверишь, но у меня почти такая же ситуация была. — А ну.       И он снова погрузился в свой транс, слушая чужой мягкий тембр. Однако в один момент он сорвался, перешёл на фырканье, а потом и вовсе в смех. Но не тот, который Алфёдов слышал ранее — сдержанный, короткий, почти моментально подавляемый. Это был полноценный смех, Джаст даже откинулся на спинку стула, немного отвернулся, прикрывая рот рукой. Алфёдов оторвался от окна, где шла какая-то семья, придерживая слишком резвого ребёнка. Перевёл взгляд на Джаста — тот зажмурился, пытаясь перестать смеяться, он даже пытался оправдаться. Алфёдов слышал: «Я не.. не знаю почему, кхм, меня так э-это смешит!..» Но это не помогало остановиться, только смешило ещё больше. — Тебе идёт смеяться. — вдруг сказал Алфёдов себе под нос и отвернулся назад к окну.       Джаст продолжил смеяться ещё секунды три, прежде чем с его стороны смех пошёл по убывающей, а затем и вовсе воцарилась тишина. Алфёдов не придал этому значения — никаких вопросов со стороны студента не последовало, так что он решил, что тот вообще не услышал. А повернуться и посмотреть на лицо напротив он не осмелился. Да и тот самый ребёнок наконец-то упал, поскользнувшись на обледеневшем тротуаре, и начинал рыдать, а такое пропускать — грех.

***

      Январь. Четвёртая неделя.       Джаст вновь написал первым в пятницу, спрашивая: «Куда бы ты хотел сходить?»       Алфёдов всегда отвечал: «Не знаю, выбирай ты».       Что ж, на этот раз Джаст его удивил, предложил съездить на другой конец города — в старый ботанический сад.       «Там почти никого, потому что делать там особо нечего, но там есть кормушки для птиц. Можно посмотреть на синиц и даже покормить их». — гласило его сообщение.       Алфёдов много раз слышал про этот сад, пару раз даже хотел съездить туда, но как-то руки не доходили, и времени не было, и-.. Да неважно, что было тогда. Сейчас, видимо, сама судьба намекала ему воспользоваться дарованным шансом. Поэтому следующим сообщением в их чате стало: «Куда и во сколько подходить?»       Ехать пришлось почти час на метро. Да и идти до этого метро тоже пришлось ещё где-то час, из-за чего его пробрало зимним морозом. Но, несмотря на то, что встретились они для общественного транспорта довольно поздно — зимнее солнце уже катилось к закату, окрашивая высокое небо розовыми тонами, — и большинство должно было возвращаться со своих работ домой, вагон оказался довольно пустым.       Никто даже не стоял, держась за поручни, и такого Алфёдов ни разу не видел. Все, конечно же, разбежались по разным концам, не желая приближаться друг к другу ни на метр. Алфёдов по такой же привычке сразу заприметил себе самое отдалённое от любых незнакомцев место, спеша его занять. Было очень непривычно, когда кто-то сел рядом, прямо таки плечом к плечу. Он чуть было не вздрогнул, но сдержал в себе такой позыв. Вагон покачивало, Джаст читал что-то на телефоне и периодически недовольно вздыхал, но в такие моменты всегда поглядывал на диакона со странным выражением лица. Алфёдов просто заглядывал в зелёные глаза в ответ, но выдержать зрительный контакт больше пяти секунд не мог. Так что быстро отворачивался, устремляя свой взгляд куда-то в пол. Всё равно думал он о другом: о том, как, оказывается, можно быстро согреться, когда сидишь вплотную, как иногда даже их колени соприкасаются, и ни один не отодвигается.       В ботаническом саду было действительно пусто. Сугробы по колено остались на улице, а пожухлые старые лиственницы, тишина, нарушаемая только редким писком синиц, и затхлая теплота вперемешку с влагой встретили их внутри.       Они медленно прошли вперёд, и Алфёдов не мог удержать взгляд на одном месте. Вроде бы обычные деревья, цветы, растения, но ему показалось это интересным — вспоминать, где он в жизни видел определённое растение, а особенно интересно было читать названия с табличек. Потому что почти всегда названия были очень уж курьёзными. — Ты прямо как ребёнок. — вдруг сказал студент, когда он хмурился перед табличкой с латинской надписью. — Чего? — Алфёдов сразу оторвался от чтения, оборачиваясь. — Так на растения смотришь, будто в первый раз видишь. — Так, может, я их в первый раз и вижу. Не в телевизоре или на картинке.       Он пристально посмотрел на Джаста, говоря каждое слово от чистого сердца. Тот, после услышанных слов, открыл рот, чтобы что-то сказать, но вдруг замолчал, видимо, передумав. На секунду он отвёл глаза в сторону, однако сразу вновь посмотрел на диакона с лёгкой улыбкой. — Знаешь, что там за дерево? — он указал на дерево напротив них. — Нет. — но Алфёдову показалась знакомой листва. — Это молодая липа. Или тилия по-научному. Я, конечно, по-латыни не разговариваю, так что мог криво произнести.       Алфёдов с лёгким неверием посмотрел сначала на Джаста, потом на табличку около липы. Тот посмеялся и добавил: «Можешь посмотреть, если не веришь». И вправду, на табличке было написано: «Tilía». — У нас во дворе церкви тоже липа растёт. Но она уже совсем старая. — Знаю. Это легко определить по листве. — Знаешь ещё какие-нибудь здесь названия?       Джаст задумчиво свёл брови, и, вдруг ехидно ухмыльнувшись, повёл Алфёдова дальше по саду. Он действительно называл почти каждое дерево, мимо которого они проходили, с неприкрываемым хвастливым тоном. Диакону оставалось только мотать головой по разным сторонам и восхищаться. Конечно, восхищение в открытую он не проявлял, но даже в язвительном тоне это можно было расслышать. И всё было удивительно прекрасно, пока Алфёдов не заметил, что Джаст подозрительно часто поправляет свои очки, когда он отворачивается. — Ты меня совсем за дурака-то не держи. — усмехнулся диакон. — О чём ты? — Джаст в очередной раз принялся играть в невинную овечку. — Ты что, сомневаешься в моей эрудированности? Типа, если я айтишник, то кроме кода ничего не знаю? Тогда у тебя очень стереотипный склад ума. Вот, ты работаешь в церкви, но я же не говорю, что ты старомодный. — Нет, в том, что ты в теории можешь это знать, я не сомневаюсь. Но, типа, — он слегка перековеркал чужое «типа». — на деле прочитать названия с табличек может каждый. А знать и просто прочитать — это разные вещи. И, я тебе, так уж и быть, скажу, но ты очень заметно пытаешься подглядеть названия.       На последних словах Алфёдов не сдержал приглушённого смешка. Джаст, пойманный с поличным, выглядел слишком карикатурно: он до сих пор пытался состроить безучастное лицо, якобы не понимал о чём идёт речь, но хватило его ненадолго. Потому он и сам усмехнулся, добавив тихое: «Ладно, признаюсь, спалился. Но тебе понадобилось три минуты, чтобы меня заметить, так что не так уж и заметно».       Алфёдову уже начинали наскучивать растения, и он хотел уйти, как Джаст вытащил из рюкзака пакет с несолёным салом — ещё и заранее нарезал кубиками — и протянул Алфёдову. Тот непонимающе посмотрел на протянутое угощение, но студент показал на кормушки, к которым они пришли, — Алфёдов их не заметил сразу. — А.. Ты стебёшь меня? Ты мог сказать, что надо было что-то подготовить? Я-.. Я не знал, что здесь надо брать что-то заранее! — как до него дошло, он моментально начал с претензии. — Тихо, не переживай ты так об этом! — Джаст состроил своё фирменное невинное лицо. — Я сам не знал, у меня просто друг так делал. — его голос вновь понизился на мягкий тембр, и он опять протянул пакет. — Бери и клади на кормушки. Не переживай, тут всё равно хватит на двоих.       Алфёдов, скептически приподняв бровь, всё же принял корм и подошёл к первой кормушке. Птиц, к слову, долго ждать не пришлось. Синицы не боялись от слова совсем — слетались к рукам, жадно хватали сало, садились аж на пальцы. Одна особенно наглая и жирненькая птица забралась прямо на его ладонь и начала с деловитым видом выбирать самый жирный кусок. — Смотри-ка, ты ей понравился, — усмехнулся Джаст, доставая телефон. — Не дёргайся ты так, — одёрнул Алфёдов. — Спугнёшь. — А я смотрю, ты уже вошёл во вкус.       Синица просидела почти минуту, забавно мотая своей головой, а потом сорвалась и улетела. Алфёдов глянул на свою пустую ладонь, хмыкнув с лёгким недовольством.       «Я даже салфеток никаких не взял. И где мне руки теперь помыть».       Но когда он повернулся к Джасту, спросить, мог ли он и салфетки приберечь, он увидел, что тот улыбался шире обычного. И тогда Алфёдов с удивлением осознал, что почти всё это время он сам держал улыбку. Но не ради этикета, а потому что ему хотелось. — Здесь красиво, — сказал он вместо своей просьбы. — Ага, — кивнул Джаст. — Я знал, что тебе понравится.       Уже выйдя из сада, они вышли в какое-то подобие парка, продолжая неизвестный самим себе маршрут. В итоге оказались они на скамейке. Мимо проходили люди: некоторые неспешно, поправляя наушники, некоторые куда-то торопились, смотря только себе под ноги. Пара компаний тоже уселись на скамейках, но были они далеко, что, однако, от их громкого гогота Алфёдова не спасало. Джаст задумчиво уставился на собственные беспокойные пальцы, и Алфёдов уже хотел как-нибудь пожаловаться на громкие компании, распалить новый спор, но студент его опередил. — Расскажи что-нибудь, — внезапно попросил Джаст. — О себе. О чём угодно.       Алфёдов помолчал, даже не отводя взгляда от чужого профиля. — Что прости? — Ну, просто! Обычно я всё время что-то рассказываю, и мы каждый раз обо мне и обо мне. Нет, я, конечно, очень польщён таким вниманием, но и о тебе хочется узнать.       Джаст тоже повернулся, опять заглядывая прямо, казалось, в душу. Алфёдов поспешил отвернуться, спрятаться от пристальных глаз, перевёл взгляд на снег, на чёрные стволы деревьев. Обычно он бы почувствовал тревогу или острый дискомфорт. Он почти всегда начинает путаться в собственных словах и от этого всегда становилось ужасно стыдно.       Но Джаст звучал взаправду заинтересованным, да и слова его были резонны. Алфёдов уже и перестал как-то придавать значение тому, что их разговоры заведомо начинались с его вопроса о времяпровождении Джаста. — ..А что рассказывать? Школа, семинария, потом служба. Как у всех. Ну, кроме службы. Хотя, это же считай просто работа моя. Так что как у всех. — он наконец смог из себя что-то выдавить. — Угу. А чего ты боишься?       Алфёдов замер. Резко повернулся к Джасту. Он уверен, что не сдержал угрюмого выражения, но студент не извинялся и не отворачивался. Абсолютно серьёзно ждал ответа. Тогда Алфёдов ответил совсем тихо: — Ну,... я так сходу и не скажу. Сомневаюсь, что много кто любит копаться в себе в... таком плане. — он ещё раз глянул на собеседника. Он всё так же не отворачивался, только чуть склонил голову набок, ожидая продолжения его речи. — М-м.. Ну, не оправдать ожиданий, наверное?       Он не сдержал нервного смешка. Джаст, слава всем Богам, не стал уточнять, чьих именно. Просто кивнул и сказал: — Все этого боятся в той или иной степени. Ничего постыдного в этом нет.       «А ты насколько этого боишься?»       Но он не озвучил своих мыслей. Они ещё долго сидели молча. Пока Джаст не замёрз совсем.

***

      Где-то через недели две, в которые вместились ещё несколько встреч и отказов, Джаст позвал в антикафе — место, где можно было играть в настольные игры и пить чай бесплатно сколько угодно.       «Там есть «Манчкин», представляешь? Давно хотел поиграть, но не с кем». — на перерыве Алфёдов глянул в экран телефона, где его встретило это сообщение.       В антикафе было душно, многолюдно и шумно. Алфёдов и подумать не мог, что эти антикафе так популярны. Люди общались, смеялись, ругались, некоторые поддавались эмоциям слишком громко, чуть ли не крича, но, к его счастью, таких почти сразу успокаивали. Однако он всё равно чувствовал себя не в своей тарелке, но Джаст отвёл их к самому дальнему небольшому столу и уже тащил коробку с игрой и раскладывал карты. — Ты играл когда-нибудь? — Нет. — Тогда я объясняю.       Джаст объяснял почти полчаса. Алфёдов слушал, кивал, иногда переспрашивал. Хотя переспрашивать ему следовало бы чаще, потому что он ничего не понимал от слова совсем. Правила оказались дурацкими — куча нюансов и исключений, которые перемешались у него в голове моментально. Но Джаст объяснял так терпеливо, и в его голосе было столько энтузиазма, что Алфёдов просто не мог сказать «не хочу».       Они сыграли две партии. Первую Алфёдов проиграл — с треском. Что было ожидаемо, поэтому он даже не расстраивался, только предложил студенту сыграть ещё раз, и тот с радостью согласился. Вторую, к его удивлению, он выиграл. Но только потому что Джаст намеренно сделал несколько глупых ходов. И диакон это заметил. — Ты поддался, — сказал Алфёдов. — Хм? Нет. Я не поддаюсь. — Врёшь. Я не настолько тупой. — Ладно, я поддался. Но не говори так, ты быстро учишься.       Алфёдов хотел возмутиться, но никаких причитаний не придумалось. И даже стыда с обидой он не чувствовал. — Ты что, всё время такой? — он не сдержался, слишком долго на периферии сознания возникала эта мысль. — Какой? — Ну... учтивый такой. — немного погодя Алфёдов добавил: — Добрый.       Джаст задумался, даже брови свёл, отведя взгляд. Пододвинул к себе стакан с чаем, немного повертел им. Поверхность чая покрылась рябью. — Нет, — сказал он наконец. — Не всегда.

***

      Но работу и старую жизнь никто не отменял. Только теперь вся его привычная рутина, которая состояла из его прежних дней до встречи с Джастом, почему-то казалась не такой уж обычной. Она стала объёмнее, глубже, насыщеннее. Он словно вернулся в ту самую светлую часть детства, где в мире для тебя нет никаких бед и проблем и можно наслаждаться каждой секундой, радоваться каждому событию. Будь это даже житейское предложение «выйти погулять».       Алфёдов так долго не слышал этих простых слов, что каждый раз читал их в телефоне с лёгким недоверием. Которое, к слову, рассеялось едва ли не моментально. Его жизнь уже давно потеряла хоть какое-то разнообразие, но в ней, видимо, начинали появляться краски, которых раньше не было. Либо были, но так давно, что он о них и позабыл.       Алфёдов вставал рано — привычка, выработанная годами службы, редко позволяла валяться в постели дольше семи утра, даже если очень хотелось. Проспать до девяти уже было чудом. Он пил сладкий чай на кухне, стоя у окна, глядя на просыпающийся город, медленно загорающиеся окна, на редкие машины вдалеке, на дворников с лопатами, расчищающих тротуары от ночного снега. Потом, если была служба, а она была почти что всегда, ехал в храм.       В церкви было всё по-прежнему.       «Ну, хоть что-то должно оставаться неизменным». — с лёгким смирением думал Алфёдов.       Санчез со своими бесконечными историями, которые он рассказывал с таким жаром, будто от этого зависела его жизнь. Диамкей с его тяжёлым, пронизывающим взглядом, от которого хотелось спрятаться, провалиться сквозь землю, стать незаметным, как мышь. Прихожане с их записками, просьбами, вопросами, с их бесконечными «батюшка, благословите» и «отец диакон, помолитесь».       Но Алфёдов замечал, что относиться ко всему этому стало… легче. Без привычного раздражения, которое копилось годами, как снег на карнизе, который в один день упал бы лавиной. Без желания закрыться и спрятаться за первой попавшейся дверью. Без той глухой злости на весь мир, которая поселилась в нём после… после всего. После той жизни, которую он не выбирал. После тех решений, которые за него приняли другие.       Когда ты знаешь, что тебя ждёт что-то хорошее и ты ждёшь этого с нетерпением, то как-то спокойнее относишься к жизни, как-то меньше пропускаешь через себя чужой негатив. Нет, Алфёдов не перестал относиться к вопросам прихожан менее серьёзно, просто сейчас казалось, что разрешение их проблем всецело лежит на них самих, так что не нужно губить себя переживаниями.       Санчез как всегда болтал без умолку, и Алфёдов слушал. По-настоящему слушал, не отвлекаясь на свои мысли, не думая о том, когда это закончится, не прокручивая в голове список дел. И Санчез, кажется, это чувствовал, потому что рассказывал ещё больше, ещё ярче, смеясь ещё громче. Просто расцветал на глазах, прямо как цветок на солнце. — Ты слишком долго добрый ходишь, — сказал он однажды, когда они пили чай в тесной подсобке с облупившейся краской на стенах. — Раньше ты как ёж был — не подступишься никак. А в последнее продолжительное время нормальный. Приятный даже. Аж говорить с тобой хочется. — Хм? Ну,... спасибо? У тебя очень плохо получается делать комплименты, кстати. — ответил Алфёдов. — Да это потому что я тебе их делаю, но я сейчас не про это. Я серьёзно! — Санчез даже обиделся, отставляя кружку. — Ты изменился. Я не буду гадать, с чем это связано, но это хорошо. Тебя слушать приятно стало. Раньше ты всегда отвечал односложно, как и сейчас, в принципе... но что я имею в виду, так это что после твоих ответов разговор окончен, хоть стой, хоть падай. А сейчас-..       Он не договорил, Алфёдов перебил его, шикнул, чтобы тот не продолжал, потому что если бы тот не остановился — у него бы точно начали гореть щёки.       Вездесущий Диамкей своим изучающим взглядом тоже что-то замечал. Смотрел пристально, как смотрят на подозрительного пациента после сложной операции, но ничего не говорил. Видимо, делал какие-то выводы о чём-то своём. Только однажды, проходя мимо в коридоре, буднично бросил коротко: — Выздоровели — и сразу повеселели. Может, вам стоит брать выходные почаще? На вас хорошо влияет. — в голосе епископа даже не послышалось насмешки.       Алфёдов замер, не поверив услышанному. Кивнул на автомате, сразу пряча взгляд, боясь сделать лишнее движение. Ему вдруг показалось, что Диамкей улыбнулся искренне, а не только для своего имиджа — впервые за всё время их знакомства. Или ему просто померещилось.       Дома его как всегда ждали курсы. Он спокойно занимался любимым делом, без зазрения совести скрывая это ото всех — даже от Санчеза, которому, вроде бы, было важно доверие, даже от Джаста. Хотя Джаст, возможно, о чём-то догадывался, но молчал, не задавал лишних вопросов, и Алфёдов был ему за это благодарен.       Он садился за ноутбук глубоким вечером, когда за окном уже давно темно, и корпел над самоучителями, смотрел видеоуроки с бесконечными «итак, начнём», пытался повторять код, строчка за строчкой, символ за символом.       Всегда получалось криво. Код всегда выходил с кучей ошибок. С бесконечными «почему это не работает?» и «что в этот раз не так?». С желанием закрыть ноутбук и больше к нему не притрагиваться, позабыть обо всём этом, как о страшном сне. Но он не мог. Личное, никому не навязанное, выбранное им самим дело просто не отлипало от него, с каждой новой ошибкой становясь только ценнее.       Иногда, когда совсем ничего не получалось, когда код рассыпался, а голова шла кругом от перегрузки, Алфёдов и Джаст созванивались. Просто так. Без повода. Поговорить о какой-нибудь ерунде — о погоде, об инфляции, о том, что на улице слишком холодно, но все всё равно гуляют. Поспорить на первую тему, что взбрела в голову, чтобы выпустить пар. Послушать голос в трубке — мягкий, спокойный, с лёгкой усмешкой в конце каждой фразы. И после небольших диалогов с Джастом, нескольких коротких, ничего не значащих фраз, Алфёдов снова мог взять себя в руки, успокоиться и выдохнуть. И после разговора он снова возвращался к курсам — с новыми силами, с новой верой в себя.

***

      Февраль. Первая неделя.       К началу февраля они стали видеться почти каждый день.       Как-то само собой получилось. Сначала раз в неделю, потом два, потом три, а потом Алфёдов поймал себя на мысли, что если они не встречаются, то день кажется пустым, серым, будто из него вынули что-то важное, забыли положить самую главную деталь — ту, без которой механизм не работает, а только скрипит и дёргается.       В один день погода испортилась окончательно. С утра мело, к вечеру разыгралась настоящая метель — с воем ветра, с огромными хлопьями снега, летящими почти горизонтально, с видимостью в несколько метров, с сугробами, которые росли на глазах. Температура упала сильно ниже нуля. Алфёдов смотрел в окно и думал, что сегодня, наверное, никто никуда не пойдёт. Что разумные люди сидят по домам, пьют чай со сладостями и радуются, что не надо выходить на улицу. А значит у него будет скучный день.       Но Джаст написал: «В семь, как обычно?»       И Алфёдов, не думая, ответил: «Да».       У ёлки Джаст стоял один. Засыпанный снегом по плечи, с красным от мороза носом и побелевшими от холода щеками. И впервые в шапке. Видимо, чтобы он её надел, чтобы признал, что он мёрзнет, надо было наступить апокалипсису. Студент стоял, переминаясь с ноги на ногу, чтобы не замёрзнуть окончательно, и ждал, вглядываясь в снежную круговерть, щурясь, прикрывая лицо ладонью. — Ты чего здесь стоишь? — спросил Алфёдов, ускорив шаг, чувствуя, как ветер толкает его в спину. — Ты мог дождаться меня в кафе каком-нибудь. — А вдруг бы ты не заметил и прошёл мимо? — Джаст улыбался, хотя губы уже посинели, а сам он мелко дрожал. — ..Дурак, блин. Ты мог написать, где будешь меня ждать, тогда я бы точно тебя не потерял. — сказал Алфёдов беззлобно. И почувствовал, что несмотря на жуткий холод, ему тепло. Тепло где-то под сердцем. — А-.. И вправду, я что-то не подумал. — Джаст усмехнулся, продолжая смотреть в глаза.       Они попытались как обычно зайти в парк, но через пять минут поняли, что это безнадёжно. Ветер задувал за шарфы, снег лепил в глаза, заставляя их слезиться, сугробы всё росли, а дорожки не чищены с утра. Ноги проваливались, ветер задувал за шиворот, заставляя жаться, руки замерзали даже в перчатках, и пальцы теряли чувствительность. — Ладно, я недооценил погоду, — Джаст повысил голос, пытаясь перебить вой ветра, прикрывая рот шарфом. — Надо зайти куда-нибудь. — Да неужели, Шерлок, — Алфёдов и сам начал говорить громче, оглядываясь по сторонам. — Куда пойдём?       Джаст оглянулся. Вокруг — ни одного открытого кафе, ни одного магазина, — найти что-то получится только ближе к центру, но до центра надо будет ещё дойти. Только снег, ветер и редкие прохожие, спешащие укрыться в подъездах.       Провода качались под порывами ветра, фонари горели оранжевым светом, бросая дрожащие, искажённые тени на заметённые улицы, на стены домов, на деревья, согнутые под тяжестью снега. — Ко мне, — сказал он просто. — Хотя бы какое-нибудь открытое заведение мы скорее всего найдём только в центре, и мы вряд ли туда дойдём, не заболев. А моя квартира недалеко. Чай и у меня выпить можно, чем тебе не кафе.       Алфёдов замер.       В голове пронеслось: «В гости? К нему? ..Когда я последний раз вообще был в гостях?..»       Но на улице была метель, и даже Алфёдов начинал замерзать, а такое случалось с ним очень редко. Снова доводить себя до болезни не хотелось, да и он уже находился в состоянии, когда уже всё равно, куда идти, лишь бы в тепло, лишь бы не чувствовать, как ветер раздирает кожу на лице. — Пошли, — помолчав, кивнул он.

***

      Шли они молча. Джаст вёл уверенно, не оглядываясь, нырял почти в каждый поворот, каждую арку, проходил через каждый двор. Алфёдов шёл следом, прикрывая лицо от ветра, чувствуя, как снег набивается в капюшон и как замерзают кончики ушей. В голове было пусто и шумно одновременно — как в этой метели. Мысли разбегались, не желая собираться в кучу, ускользали, как ветер проходит сквозь пальцы, таяли, не успев оформиться.       Стоило им зайти в подъезд — старый, с облупившейся краской на стенах, с запахом сигаретного дыма и сырости — Джаст сразу развязал шарф, отряхивая его , и не забыл оттряхнуть волосы от снега . Тяжёлая подъездная дверь захлопнулась с грохотом, заставляя Алфёдова вздрогнуть и податься вперёд. Джаст наконец впервые за весь этот путь обернулся, окидывая взглядом диакона. — Почти пришли. Осталось подняться на пятый. — сказал он, слабо улыбнувшись.       Лифт, как оказалось, не работал. Пришлось идти по лестнице, но после такого холода движение позволяло хотя бы немного вернуть чувствительность. Чуть больше минуты — и они на пятом этаже. Алфёдов поднялся бы быстрее, но Джаст, который вздыхал подозрительно часто, его задерживал.       «Он даже ступеньки не пропускает». — недовольно думал Алфёдов, пока плёлся за студентом.       Джаст открыл нужную дверь ключом. Провозился с замком, то наваливаясь на дверь, то подпирая её коленом — та никак не поддавалась. Но наконец справился, сразу юркая в квартиру, приглашающе оставляя дверь за собой открытой. — Заходи, чего стоишь. Раздевайся. Я чайник поставлю.       Алфёдов перешагнул порог и остановился, разглядывая представшую картину.       Маленькая прихожая, заваленная обувью. Сапоги, кроссовки, ботинки — всё вперемешку, кучей, как попало. Куртки на вешалке висели кое-как, одна на другой. Своё пальто Джаст также неопрятно закинул на крючок, хотя оно всё промокло от снега, и вешать его среди сухой верхней одежды по-хорошему было нельзя. На полу красовались небольшие лужицы от растаявшего снега, которые никто не вытер, и они медленно расползались по тёмному паркету, впитываясь в щели между досками. В прихожей было душно — помещение, видимо, проветривали редко, либо же батареи работали слишком сильно. В воздухе витал почти неуловимый запах чего-то пряного.       «Кофе». — догадался Алфёдов.       Из прихожей виднелся не закрытый дверью проём в другую комнату. И Алфёдов, сам того не желая, окинул её профессиональным взглядом человека, привыкшего к порядку и чистоте, к тому, чтобы каждая вещь лежала на своём месте.       Беспорядок. Самый настоящий и неприкрытый. И судя по всему, Джаст даже не пытался его замаскировать.       Стол завален бумагами, тетрадями, какими-то мелкими вещами — ручками, флешками, даже фантиками от старых мармеладных конфет. На стуле — гора одежды, сваленная в кучу, — какая конкретно одежда, диакон не рассмотрел, всё было вперемешку. На подоконнике стояла маленькая искусственная ёлка с игрушками — единственное, что разбавляло атмосферу хаоса, придавая чувство праздника. Хоть что-то, что радовало глаз. В некоторых местах на полу стояли книги, сложенные неровными стопками, грозящими рухнуть в любой момент, стоит только ветру неудачно подуть. Пыль на полках Алфёдов видел издалека — та лежала бархатистым слоем, видно, что не вытирали неделями, если не дольше. — Проходи на кухню, — крикнул Джаст из глубины квартиры, где уже загремел чайник. — Я сейчас. Располагайся.       Алфёдов прошёл на кухню, стараясь не задеть стопки книг, не наступить на что-нибудь хрупкое. На кухне было примерно то же самое. Хотя стол, на удивление, был более-менее чистый, не считая всяких различных бумаг. В раковине — гора посуды: тарелки, чашки, кастрюля — и это только из того, что он заметил. На плите стоял чайник — единственный чистый предмет на всей кухне, если не считать мандаринов на столе — ярко-оранжевых, видимо, ещё с Нового года, потому что свой праздничный аромат они совсем растеряли.       Алфёдов сел за стол, аккуратно сдвинув какие-то бумаги — некоторые из которых были с какими-то распечатками, а некоторые с текстом от руки — и тетради в сторону, чтобы положить локти.       Чайник закипел. Джаст, который всё это время стоял к Алфёдову спиной, разлил кипяток по кружкам — две одинаковые керамические — и, бросив туда же по чайной ложке с пакетиками чая, поставил чашки на стол, подвигая одну Алфёдову. Сам он сел напротив, на единственный свободный стул. — Ну, — сказал он, разводя свободной рукой. — Добро пожаловать. Не обессудь, тут… сам видишь. — Вижу, — кивнул Алфёдов. — Я не очень люблю убираться, — признался Джаст. Как-то просто, без тени смущения, будто это была самая обычная вещь в мире. — Некогда. Да и лень, чего уж таить. Честно говоря, никогда не понимал, зачем тратить время на то, чтобы всё идеально блестело, если через день снова будет бардак. Нет, как бы я понимаю смысл генеральных уборок, я просто не очень поддерживаю идею именно частых. — …Да я догадался, — сказал Алфёдов. — Ничего страшного, я понимаю.. наверное. — последнее он добавил совсем тихо.       Он ещё раз оглядел окружающий его бардак и приподнёс к губам кружку горячего чая. Однако после первого же глотка он скривился, отставляя напиток подальше от себя. — А сахар у тебя есть? — он попытался расслабить своё лицо. — М? О, да, есть. Только.. ты мог попросить, пока я ещё не сел? — Джаст печально вздохнул.       Из другого шкафа достали упаковку рафинада, ставя её рядом с диаконом. Джаст не сдержался, наигранно вежливо спросил: «Не нужно ещё что-нибудь?» Алфёдов прищурился, размешивая сахар, и ответил: «А ты присядь, может, вспомню». Этого было достаточно, чтобы они разошлись с миром, а студент с усмешкой вернулся на стул.       Они пили чай, смотрели друг на друга и молчали. Алфёдову в один момент показалось, что они вообще начали играть в гляделки, но студент первым отвёл взгляд к окну. За стеклом глухо, отстранённо выла метель. В самой комнате было тихо, всё ещё немного душно, но он смог немного приспособиться, а запах пыльной бумаги разбавился ароматом дешёвого чёрного чая.       Алфёдов смотрел на этот бардак, на немытую посуду, на заваленный стол, на уставшего, заспанного Джаста напротив, который неспешно хлебал напиток, — и вдруг понял, что ему здесь… нравится. Не бардак, конечно, не пыль, не горы грязной посуды. А сама атмосфера. Живая, настоящая, без попытки казаться лучше, чем есть. Здесь можно было действительно расслабиться. — Бардак у тебя знатный, конечно, — сказал он. Джаст поднял голову, на его лице было заметно лёгкое разочарование. — Правда? — Джаст саркастично поднял брови. — Ты не первый, кто мне это говор-.. — Но что-то в этом есть. — перебил его Алфёдов, оглядываясь по сторонам. — Немного прибраться, конечно, не помешало бы, но.. у тебя куда уютней, чем у меня. Мне нравится. — и сам удивился, потому что это было непридуманной правдой.       Лицо Джаста разгладилось, хоть глаза и выражали самое настоящее изумление. А затем он улыбнулся — широко, искренне, совсем не так, как улыбаются малознакомым людям. Не так, когда улыбнуться нужно только ради приличия. — ..Ладно. Ты первый, кто мне это говорит. Обычно все говорят «бардак», «свинарник», «как здесь можно жить». Мама вообще плачет, когда приезжает. — на этих словах Алфёдов добавил: «Ну, я с ними всё ещё согласен», — и Джаст усмехнулся. — Тогда приходи ещё. Только спланировать это надо как-то заранее, я хоть посуду помою.       Они допили чай. Поговорили ещё немного — о так и не успокоившейся метели, о работе, о том, что завтра обоим рано вставать, так что надо расходиться. Алфёдов по привычке собирался помыть кружку за собой, но Джаст чуть ли не выхватил её у него из рук и повёл его к входной двери. Алфёдов взял свою куртку — всё ещё влажную от снега, — обулся, механически поправил воротник свитера. — Проводить? — спросил Джаст, отрываясь от дверного проёма. — Куда ты собрался меня проводить в такую метель? До дома? Сиди уж. Я сам дойду, не сахарный — не растаю. — Ну, тогда до завтра?       Его рука замерла над дверной ручкой. Он немного повернул голову, чтобы Джаст был в его поле зрения, — тот стоял в прихожей явно уставший, заспанный, только что согревшийся среди этого живого бардака, прислонившись к стене плечом, и улыбался. И улыбался, кажется, ему. — До завтра, — сказал Алфёдов с лёгким кивком.       Вышел в подъезд он один, спустился по лестнице — медленнее, чем обычно — и вышел на улицу. Метель не утихла от слова совсем. Ветер царапал лицо, снег лепил в глаза, забирался за шиворот, таял на коже холодными каплями. Но внутри ему не было холодно, и никакой ветер не мог это пробить. Ему было так хорошо за такое долгое время, что погода показалась самой благоприятной для прогулки.       Он шёл к церкви, и перед глазами мелькали образы.       Ответа на вопрос: «О чём я, блять, думаю?» — не было. Был только снег, ветер и странное, приятное чувство где-то в диафрагме. Чувство, которое было так призрачно, что подумай он о нём дольше секунды — оно исчезнет, растворится под пристальным осмотром. Но его хотелось сохранить, спрятать, уберечь. Хотелось чувствовать его снова и снова, потому он решил дать этому ощущению просто быть.

***

      Настроение у него взаправду было отличное, даже когда он дошёл до своей пустой, словно выжженной квартиры и опять принялся за рутинную уборку. Он как раз перекладывал вещи в шкафу — раскладывал стопки белья по полочкам, ровняя края, как ему нравилось, — когда зазвонил телефон.       Мать.       Алфёдов в неверии пялился в экран секунд пять, пока не опомнился и поспешил взять трубку, потому что не взять было нельзя. Потому что он всегда брал трубку, когда звонила мать. Потому что если он не возьмёт, она перезвонит через пять минут. А если не возьмёт и во второй раз — приедет сама, без предупреждения.       Разговор как всегда был коротким. Мать говорила быстро, деловито, не терпящим возражений тоном, каким говорят с провинившимися детьми. Редкий голос отца слышался на фоне, но каждая мимолётная фраза леденила душу. Смысл сводился к одному: они приезжают. Завтра. Уже взяли билеты, уже всё решили, конечно же, без его согласия. Предупредить не могли раньше, потому что «хотели сделать сюрприз». Потому что «соскучились» и «пора уже навестить».       Мать сказала, чтобы он навёл порядок.       «Её порядок». — на автомате подумал Алфёдов.       Отец передал, чтобы он был дома завтра к вечеру и никуда не отлучался. После списка задач для него мать спросила, ест ли он нормально, не худеет ли. Отец спросил, не пьёт ли он, не связался ли с дурной компанией. Алфёдов заученно отвечал безэмоциональным тоном, что не пьёт, что ест достаточно, что порядок наведёт. Мать сказала, что они соскучились — голос её на секунду дрогнул, но тут же взял себя в руки.       Отец ничего не сказал, но его тяжёлый вздох было слышно даже через такое расстояние. — Всё, завтра будем, — сказала она на прощание. — Жди. И приготовь что-нибудь поесть. Не голодными же нас встречать.       Тишина.       Алфёдов медленно, будто резкое движение могло что-то выдать, положил телефон на стол.       Завтра.       Слово ударило под дых, понимание — как по голове. Не через две недели, не через месяц — завтра. У него нет времени подготовиться, нет времени придумать легенду, нет времени спрятать то, что нужно спрятать. Нет времени стать тем, кем они хотят его видеть. Фасад будет хрупким и неустойчивым.       Внутри всё сжалось в тугой, болезненный ком. Горло перехватило, дыхание начало обрываться. Он отошёл от шкафа, прошёлся по комнате — три шага туда, три обратно. Остановился, сам того не осознавая, у книжного шкафа. Руки с лёгкой дрожью протянулись к книгам. Там, на нижней полке, за старыми церковными брошюрами с потёртыми обложками, лежали те самые книги — по программированию. Его книги. Его «неправедное» хобби. Он вытащил их, подержал в руках — они ни с того ни с сего показались тяжёлыми, а запах типографской краски резко ударил в нос. Он раздвинул книги и запихнул руководства как можно дальше — это всё равно было единственным местом, куда бы никто не всматривался, — и задвинул сверху стопкой «безопасной» литературы — житий, проповедей, богословских сборников, которые мать сама же ему когда-то подарила.       Потом тело само повело его к столу. Ноутбук. Он открыл его — экран с промедлением засветился голубоватым светом, отразив его бледное лицо. Зашёл в папку с курсами — видеоуроки, заметки, его корявые, полные глупейших ошибок попытки написать код. Переименовал папку в «Документы_рабочие» — первое, что взбрело в голову и показалось достаточно убедительным, — засунул поглубже, в недра системных файлов, которые никто не станет открывать.       А затем он вернулся к шкафу с одеждой. Бельё лежало ровными стопками — так, как он любил и ему было удобнее. Но мать любит по-другому. Он слишком грубо выгреб одежду, и та упала на пол неровной кучей. Алфёдов сел на пол и переложил всё заново. По её правилам. По тем правилам, которые он знал с детства и которые ненавидел всей душой, но соблюдал беспрекословно.       Настала очередь холодильника. Пусто. Молоко закончилось вчера, хлеб позавчера, яиц нет, сыра нет. Он в последние дни ел либо полуфабрикаты, либо заходил в какие-то места с Джастом. Мать скажет, что он голодает, что себя не бережёт и что он как ребёнок. Значит, завтра утром в магазин — как можно раньше. Купить продукты, приготовить что-нибудь. Суп-..       «Борщ, мать любит борщ». — он невольно начал перебирать все варианты.       Котлеты — с картофельным пюре, ведь одного супа недостаточно. Что пить? Чая будет достаточно, у него нет времени варить какой-нибудь компот-..       «Но тогда нужно купить фруктов». — чтобы она не сказала, что он совсем не получает витаминов.       Всё, что она одобрит. То, чем она гордилась когда-то, уча его готовить.       И снова уборка. Не его методичный способ релаксации. Не просто протереть пыль — вылизать каждую поверхность до скрипа. Чтобы ни одной пылинки, ни одного пятнышка, ни одного намёка на то, что здесь живёт человек. Чтобы ни одной лишней вещи, ни одного неоправданного предмета. Идеальная чистота. Стерильность. Практичность. Пустота.       Алфёдов остановился посреди комнаты. Руки уже не просто подрагивали, а откровенно дрожали. В груди кололо, как будто иголками, — он не заметил, что всё это время глотал воздух мизерными порциями. — Сядь, — сказал он себе вслух, и голос прозвучал словно чужой, снова хриплый, будто он вернулся в свою лихорадку. — Сядь и выдохни.       Он сел на постель. Закрыл глаза. Зажмурил, точнее, ведь в темноте под веками заплясали цветные пятна.       Материнский голос воспроизводился в его мыслях до ужаса точно, но он мотнул головой. Он вынудил себя представить кого-то другого.       «Джаст, — в первую очередь в голову взбрел именно он. — хорошо, Джаст пойдёт».       Он заставил себя думать о Джасте. О его мягком и действительно бархатном голосе. О том, как тот стоял в прихожей, с мокрыми от растаявшего снега волосами, и улыбался. О том, как они играли в настолки, пили чай в парке, как спорили в ботаническом саду и смотрели на мигающий мост. О том, как Джаст говорил «до завтра» и улыбался так, что мир становился немного красочнее.       И от этих мыслей становилось легче. Совсем чуть-чуть — но легче. Как будто кто-то ослабил удавку на шее.       Он схватил телефон. Открыл переписку с Джастом. Последнее сообщение от него: «Спокойной ночи. Завтра созвонимся».       Алфёдов посмотрел на экран. Пальцы зависли над клавиатурой, но в голову ничего не приходило.       Он смотрел на пожелания минуту, если не больше. Потом слишком мнительно принялся печатать, букву за буквой, слово за словом.       «И тебе спокойной ночи».       Отправил.       И с неприятным глухим стуком откинул телефон на тумбочку.

***

      Свет в комнате был выключен, а Алфёдов лежал в кровати, уперевшись взглядом в потолок. За окном выла метель, — только теперь уже тише, всё отдалённее — наконец успокаивалась. Мокрый снег барабанил по стеклу редкими хлопьями.       Он закрыл глаза и попытался представить, что будет завтра.       Мать войдёт в квартиру, окинет взглядом каждую поверхность, каждый угол. Проведёт пальцем по полке на наличие пыли. В лучшем случае скажет: «Ну, вроде ничего». Это будет означать «приемлемо, но могло быть лучше». «Я ожидала большего». «Ты меня разочаровал, но я не буду говорить об этом вслух».       Отец молча обойдёт комнаты, заглянет в шкаф, на кухню, в ванную. Ничего не скажет — он вообще говорит мало, предпочитая молчание словам, ведь: «Поступки говорят громче слов». Потом сядет на стул, сложит руки на груди, ожидая, когда всё принесут ему на блюдечке, и будет смотреть долгим, тяжёлым взглядом — тем самым, от которого хочется провалиться сквозь землю, будто ты провинился во всём в чём можно было и нельзя.       И Алфёдов будет сидеть, улыбаясь, отвечать на вопросы, делать вид, что всё хорошо. Что он счастлив и его устраивает так жизнь, которую они ему построили. Что он правильный, и что он — тот самый сын, которым они могут гордиться.       А внутри всё будет сжиматься от того самого детского страха, который живёт в нём с тех пор, как он себя помнит. Страха быть недостаточно хорошим. Страха, что его увидят настоящим и этот он будет противен. Страха, что его перестанут любить и что, в конце концов, он останется совсем один.       Счастье кончилось. А оно ведь даже не началось как следует — только теплилось где-то в груди, обещая что-то тёплое и светлое, — и вот его уже задули. Как свечу при сквозняке. Как тот самый китайский фонарик Джаста, который запускали в небо и который зацепился за ветку дерева, медленно угасая в темноте, без возможности достичь свободного неба своим светом.       Алфёдов повернулся на бок, спиной к утихающей метели, подтянул колени к груди и свернулся калачиком, как в детстве. Взрослый мужчина, диакон, без двух лет двадцатипятилетний, — а лежит, свернувшись калачиком, и боится. Маму боится. Боится папу.       «Дожили». — с ироничной горечью подкинуло ему его сознание.       Боится, что они увидят то, что он прячет годами.       «Это бред. Просто бред. Уже почти семь лет ничего не замечали, а вот конкретно завтра, когда они зайдут-то едва ли на десять минут — заметят всё». — он с некоторой злостью уткнулся в подушку, пытаясь призвать свой мозг — или сердце — к рациональности.       Но результата не было. Он всё равно боится и ничего не может с собой поделать: боится, что они увидят книги, увидят курсы, увидят Джаста.       Увидят его. Не такого, каким бы хотелось им, а таким, каким хочется быть ему.       Телефон мигнул — пришло сообщение. Алфёдов не сразу решился посмотреть, однако всё же обернулся к тумбочке, взял устройство, поднёс к лицу, щурясь от яркого света в тьме.       «..Блять».       Алфёдов сжал телефон в руке так сильно, что наверняка побелели костяшки. Он в ступоре прочитал сообщение ещё раз. Потом ещё. Но, в итоге, просто убрал телефон — снова недовольно откинул его — на тумбочку, повернул экраном вниз, чтобы свет не мешал.       Он не ответил.       Ему не до этого. Завтра ему нужно будет вернуться к старой жизни.       К той, в которой нет прогулок, нет горячего чая на морозе, нет синиц на ладони, нет тишины в библиотеке, нет Джаста. Есть та самая маска, которую он носил так долго, что, как он думал, она приросла к лицу.       «Всего лишь пятнадцать минут унижений, что, в первый раз, что ли?»       И вправду, не день, не неделя, не месяц — всего лишь небольшой приём, а он развёл тут панику с пустого места.       Он только почувствовал вкус свободы. И он был слишком опьяняющим, чтобы так легко от него отрекаться.       Но это не отменяло того, что завтра ему придётся играть паиньку, снова войти в свою роль. Но это же родители. Перед ними нельзя допустить никакой халтуры. Он должен сыграть идеально, вжиться в роль по-настоящему. Но Алфёдов уже не был уверен, что, если сумеет сделать всё это безупречно, сможет снова её снять. Захочет ли. Не посчитает ли вновь, что всё это было простым миражом, минутной слабостью, за которые он поплатиться нервами. И будет ли кому постоянно смотреть на его настоящее лицо, на его неприглядную натуру, когда маска упадёт.       «Джасту. — Алфёдов смутился своей уверенности. — ...наверное».       В голове всплыл тяжёлый отцовский тон: «Не поведись с дурной компанией». Диакон непроизвольно нахмурился.       «Джаст — плохая компания? Все наши разговоры, споры, гулянки — это дурное влияние?»       За окном метель стихала. Снег падал всё реже, всё тише. В комнате было темно и холодно, несмотря на работающее отопление. Ему показалось, что и он сам замёрз.       «..А как он меня портил, по-вашему?»       И в этой темноте, в этой холодной тишине Алфёдов закрыл глаза и попытался представить, что будет завтра. Но не мог. Потому что — пришлось с позором самому себе в этом признаться — боялся даже думать об этом.