Рассвет

      Джаст думал об этом всего два дня.       Два дня после той встречи в книжном — когда Алфёдов стоял, прижав к груди книгу, с растерянным взглядом, будто его застали за чем-то постыдным. Когда Алфёдов наспех состроил спокойный, блаженный вид, хотя отлично понимал, что Джаст видел всё. Он тогда не стал ничего выпытывать, позволил ситуации распутаться самой, но дома, в тишине своей захламлённой квартиры, он всё прокрутил заново.       И улыбнулся.       «Странный ты, отец диакон».       Странный — потому что, несмотря на всё своё ёрзанье, иногда срывающийся в измотанный шёпот голос, внезапные претензии по любому поводу, которые он умудрялся так предъявлять, что самому Джасту становилось неловко, он всё равно спокойный. Не наигранно, не через силу — а по-настоящему. В нём была какая-то тишина, которую Джаст не мог объяснить. Не молчаливость, которая, к слову, тоже имелась, — а именно тишина. Рядом с Алфёдовым нельзя было замечтаться — он всегда возвращал с небес на землю одним своим взглядом, но в этом не было ничего плохого. И это всё при том, что Алфёдову было всего двадцать три — почти ровесник Джаста, но казалось, что тот прожил уже две жизни.       Джасту стало интересно. Не так, как бывает интересно с новым знакомым — поверхностно, на один раз. А глубже. Он захотел понять: откуда это спокойствие? Это врождённое или нажитое работой в церкви? Это маска или лицо? И почему этот человек — диакон с усталыми глазами и бледной кожей, такой молодой, но так смотрит на окружающих, будто его уже нечем удивить? Может, это всё вообще было никаким не спокойствием, а простым безразличием?       Этот интерес был личным. Не альтруистичным — Джаст никогда не страдал желанием спасать или помогать, и такие порывы в Секби обычно вызывали у него отторжение. Просто Алфёдов оказался загадкой посложнее, чем он привык, а Джаст не любил неразгаданных загадок.       Но потом спортивный интерес превратился в нечто другое.       Джаст заметил, что думает об Алфёдове не только тогда, когда пытается его понять или разобрать. Он думает о нём просто так. О том, как тот улыбается — редко, краешками губ, будто не уверен, что имеет право, и совсем мало, когда его губы растягиваются, обнажая зубы, которые он почти моментально прячет. О том, как его голос теряет окраску и как он невольно хмурится, когда говорит о работе, и как его лицо разглаживается, когда разговор уходит в сторону. О его голосе — спокойном, чуть хрипловатом, без лишних интонаций и попытки кому-то понравиться. О его бледной коже, на которой так заметен любой румянец. О его изящных движениях, выработанных, видимо, в церкви, которые проявлялись даже в самых мелочах.       И от этих мыслей становилось… хорошо. Не горячо, не сладко — а просто хорошо, как бывает, когда наконец расправился со всеми задачами, тянувшимися за тобой долгой вереницей, и можешь вдохнуть полной грудью.       Джаст не умел называть такие вещи. Он вообще не умел называть чувства — привык, что их либо нет, либо они мешают. Но это… это не мешало. Оно просто где-то шевелилось каждый раз, стоило ему встретить диакона, и тихо ложилось, когда Джаст погружался в свои дела.       К третьему дню он понял, что хочет увидеть Алфёдова снова.       Не чтобы продолжить своё расследование, свой старый «проект». Не чтобы доказать себе что-то. А просто — чтобы снова услышать этот голос, увидеть эту редкую улыбку и почувствовать эту тишину, которая передавалась от Алфёдова ему, Джасту, наполняя его изнутри чем-то, чего он раньше не знал.       Он больше не мог просто думать. Ему стало необходимо действовать.       «В субботу есть время? Погуляем?» — отправил он сообщение и сразу же попытался об этом забыть.       Ответ пришёл не сразу. Джаст успел выпить чашку чая, заварить вторую, пролистать ленту новостей, которая его нисколько не интересовала, и уже начал жалеть, что написал. Он не привык к тому, чтобы его сообщения игнорировали — Секби отвечал чуть ли не моментально. А здесь ему вдруг всё показалось перебором. Не нужно было писать совсе-..       «Во сколько?» — в шторке уведомлений появилось новое сообщение.       Джаст сам не понял, что выдохнул. Так, словно до этого задерживал дыхание минут десять.

***

      Они встретились в субботу. В парке, у большой ёлки, как он с Секби пару дней назад. Мороз стоял ужасный — Джаст начинал жалеть, что не носит шапку, — солнце слепило, отражаясь от снега, и заставляло щуриться. Снег скрипел под ногами так звонко, что Джаст даже понизил громкость в наушниках, чтобы не лишать себя удовольствия слушать этот хруст.       Джаст пришёл где-то за пятнадцать минут — выработанная привычка, с помощью которой он в своё время создал себе безупречную репутацию в университете, — и остановился перед ёлкой, бегая глазами по округе. Что-то было не так. Что-то его не устраивало. Не то чтобы он шёл к кому-то в гости, но ощущение пустых рук не давало ему покоя. И тут его взгляд зацепился за знакомую кофейню, в которую они с Секби почти всегда заходили, если его долговязому другу удавалось вытащить его на улицу. Ему вспомнился тот автомат, где можно заказать напитки, и ещё ему вспомнился не очень хороший вкус этих напитков. Но ладно. Бюджет у него был не настолько большим, чтобы растрачиваться на качественные напитки, а чай из автомата хоть и имел ту самую кислинку заварки из пакетика, но не настолько критическую, чтобы не пить его совсем. Самое то, чтобы просто согреться и занять руки.       «И произвести хорошее впечатление». — Джаст не мог отделаться от своего желания иметь перед всеми какое-то преимущество, будь то его ум или репутация галантного человека.       Итак, он стоял с двумя стаканчиками чая из автомата — горячего, почти обжигающего, в картонных стаканчиках, единственное, что всё ещё разделяло его пальцы и обморожение. Пар валил из крошечных отверстий в крышках, поднимался вверх белыми клубами и сразу таял в морозном воздухе. Джаст даже засмотрелся на белоснежное небо, не заметив, как прошли оставшиеся шесть минут.       От созерцания облаков его отвлекли приближающиеся шаги. Алфёдов. С виду тот был одет ещё легче, чем Джаст.       «Если бы Секби его увидел, то упал бы в обморок». — студент не сдержал усмешки.       Алфёдов шёл с чуть хмурым выражением лица, глядя себе под ноги. На его щеках расплывался румянец, как и на пальцах, которыми он поправлял воротник своего свитера. Стоило ему подойти к Джасту и поднять голову, студент, не медля ни секунды, протянул стакан с чаем. — Держи. — Джаст почувствовал, что не смог сдержать победной улыбки, однако попытался выдать её за акт приличия.       Джаст ожидал чего угодно. Хотя… не совсем корректно. Он ожидал любой похвальной реакции: «Джаст, спасибо, не стоило!» или «Как учтиво с твоей стороны, ты превзошёл мои ожидания». Ну, в последнем он преувеличил, конечно… Но суть была в том, что ждал он похвалы или хотя бы приятного удивления со стороны диакона.       Поэтому, когда Алфёдов взял протянутый стакан, сжал его в ладонях и поднял на него взгляд, Джаст невольно горделиво выпрямился. — …Джаст, какого чёрта!? — диакон вдруг начал с совсем не радостного тона. — Ты-!.. Не надо было, ты вообще-?..       «"Какого чёрта?" В смысле, "Какого чёрта?"! Я вроде бы ничего плохого не сделал?» — Джаст действительно опешил, но когда увидел, что Алфёдов полез к себе в карманы, — «Он мне деньги вернуть хочет?» — он не сразу осознал, что его первой реакцией было схватить чужую руку до того, как она совершит задуманное. — Не нужно мне отдавать деньги. — его голос, к его удивлению, не дрогнул и не потерял своей спокойной интонации.       Он не обратил внимания на то, что начал немного сильнее сжимать чужую руку. — Я же сам эт-..       Джаст почти договорил, как Алфёдов грубо выдернул своё запястье из хватки и на секунду нахмурился, но почти сразу его лицо разгладилось, и он в своей привычной манере выразил претензию: — Не вздумай так делать больше. — Этого обещать не могу. — Джаст задавил какое-то колючее чувство внутри, когда Алфёдов выдернул свою руку, своей привычной язвительной улыбкой.       Он поспешил скрыть лицо за стаканчиком чая, на случай, если не смог сдержать выражения лица, но стоило ему глотнуть эту пародию на великий напиток, как он чуть не подавился кислой приторностью. Пристальный взгляд диакона дал понять, что весь его спектр эмоций не прошёл незамеченным. Сам он, не отрывая глаз, тоже сделал глоток.       «И даже бровью не повёл». — неожиданно недовольно отметил Джаст. — Куда пойдём? — он решил отвлечься на более важные дела. — Не знаю. Ты предлагай.       «До сих пор дуется из-за чая?» — Алфёдов всё ещё говорил слегка недовольным тоном. — Что насчёт набережной? Там с моста ещё не сняли гирлянды, можно посмотреть.       Отвечать ему не стали, но посыл был ясен. Повёл он диакона по дороге, по которой однажды Секби вёл его к мосту. Джаст усердно всматривался себе под ноги, пытаясь не поскользнуться. Он неспроста помнил про обледенелый тротуар.       «Осторожно, здесь пиздец скользко, я помню, как тут однажды наебнулся Кле-..» — в голове всплыл голос одного любителя рептилий.       Прямо перед тем, как тот сам поскользнулся и приземлился пятой точкой на холодную плитку в сопровождении некоторых ругательств. Джаст тогда еле смог остановить смех, а серьёзный тон долговязого друга делал всё только хуже. Даже вспоминая этот момент сейчас, его пробирало на смех. Но сейчас было не до того. Веселье весельем, а играть галантного юношу нужно всегда. — Осторожно, здесь очень скользко. — проинформировал Алфёдова студент, стоило им подойти к тому самому месту, где когда-то грохнулся Секби.       Возможно, закон подлости — действительно закон, к изучению которого нужно подойти со всей серьёзностью. Потому что столько случаев у стольких людей просто не может быть совпадениями. Только он ступил на этот лёд, то ли ветер неудачно подтолкнул его в спину, то ли подошва внезапно стала абсолютно гладкой, не давая никакого сцепления, то ли ещё какой-то неуместный фактор, как его нога предательски проскользнула по земле, унося равновесие.       «Да вы издеваетесь!» — Джаст чуть ли не гаркнул это вслух. Сегодня всё вокруг будто действительно пыталось любыми методами не дать ему произвести хорошее впечатление.       А возможно, судьба наоборот ему подыгрывала, потому что Алфёдов с помощью своих отличных рефлексов, которые Джаст не переставал подмечать, подхватил его под локоть до того, как тот поцеловал плитку, и притянул к себе, позволяя встать на ноги.       Студент-то вернул контроль над своим телом, но предельная близость внезапно вызвала внутри него нарастающее горячее напряжение. — Спасибо, — Джаст потянулся поправить шарф, пряча нервную улыбку. — Что-то я сам не доглядел.       После едкого: «А ты себе под ноги больше смотри», Алфёдов резко отдёрнул руку и пошёл дальше, увеличивая расстояние. Джаст проигнорировал внезапное лёгкое разочарование и лишь принялся нагонять диакона, по пути снова чуть ли не падая.       «И как он только держится?» — он не сдержал недовольной мысли, наблюдая, как его собеседник идёт почти по голому льду, словно это тот же асфальт.

***

      Они гуляли недолго — меньше, чем хотелось студенту. Было слишком холодно даже для разговоров, не говоря уже о том, что темнело очень рано. Джаст помнил, как рассказывал про сессию, про преподавателя, который завалил полгруппы, помнил, как они обсуждали погоду, помнил, как упоминал про китайский фонарик, который они запускали с Секби.       Помнил, как всматривался в чужой смягчённый профиль, когда Алфёдов смотрел на отражение гирлянды в ледяной воде или впадал в некий транс, теряясь в своих мыслях. Помнил, как каждый раз, в моменты чужой потерянности, быстро придумывал, что бы он мог спросить или сказать, лишь бы вернуть внимание к себе.       Алфёдов слушал, иногда косо поглядывал, когда его вырывали из мыслей, кивал и изредка вставлял короткие фразы.       В очередной момент чужого транса, по дороге к собору, который Джаст видел много раз, — он любил гулять в этом районе, когда хотелось развеяться, — студент принялся осматриваться и заметил темнеющее небо. — Говоришь, нам ещё полчаса идти? А мы успеем до темноты? — он специально достал телефон, обращая внимание на время. Произнёс он это особо не думая, а зря. — …А знаешь, — он повернулся к бледному лицу, но едущая навстречу машина сверкнула фарами, и он зажмурился от боли. — Не успеем. Поэтому разворачиваемся.       Диакон сразу же развернулся и направился назад к мосту, но из-за интенсивного повышения яркости Джаст не разглядел чужого выражения лица, а расслышал только безэмоциональный тон.       «А-.. Нет, стой!» — всё пошло вообще не так, как он хотел! — Стой, погод-.. — он не осознал, что эти слова вырвались наружу в голос. — Дойдём туда в следующий раз. — Алфёдов даже не развернулся, только беспечно махнул рукой, продолжая идти в своём направлении.       Джаст не знал, что эти незначительные слова смогут успокоить его беспорядочный мозг. Алфёдов мог делать вид, что его ничего не касается, сколько хотел, но Джаст, если хотел, замечал мелкие детали: то, как Алфёдов всегда, совсем немного, поворачивал голову, чтобы посмотреть, идёт ли Джаст за ним; как иногда невесомо толкал его локтем, если Джаст прерывал свою речь дольше положенного; и как всегда бурчал на него, если тот что-то делал не так.       И вот сейчас — Алфёдов немного притормозил, поворачивая голову так, чтобы это не было сильно заметно, но он явно смотрел на него. Джаст, как истинный джентльмен, решил подыграть: в три шага нагнал его и не сказал ни слова. Только не сдержал улыбки, которую поспешил спрятать в шарф.       «В следующий раз». — слова отдались удовлетворением.       «Значит, не так уж и плохо всё прошло».       А потом, когда они дошли до развилки и уже собрались расходиться, Алфёдов вдруг окликнул его и сказал: — Рад, что у тебя всё нормально. Учись и дальше хорошо.       Так буднично, словно он говорил такие слова каждый день.       Джаст опешил. Нет, ему не говорили это в первый раз. Наоборот. Ему это говорили чуть ли не всегда, но всегда в этих словах было что-то колкое. То ли неприязнь на чужих лицах, то ли едкость в интонации. А тут он действительно почувствовал, что услышал пожелание, а не проклятие. И оказалось, что готовым нужно быть не только к оскорблениям, не только к злу, но и к доброжелательности. Он этого не учёл. — …Спасибо, постараюсь. — он произнёс это позорно тихо и сразу отвернулся.       Он шёл домой и не чувствовал себя выжатым, несмотря на пронизывающий ветер. У него даже не было желания зарыться в постель или изолироваться от всех после такой насыщенной прогулки, а это было невероятным достижением. Видел бы это Секби, он бы, наверное, расплакался от счастья.       И только когда он вернулся в квартиру, выпил чай, пролежал в телефоне несколько часов и полностью согрелся, он понял, что предвкушает. Предвкушает следующую встречу, то, что этот вечер повторится. И это одновременно вызывало радость и настороженность.

***

      Через неделю и пять дней они встретились снова. Потом через четыре дня. Потом через три. У Джаста была подработка, заказчики торопили, нужно было сдавать проекты — приходилось иногда отказываться, и на душе от этого кошки скребли. Но ничего не поделаешь. На что-то же ему нужно существовать.       Но когда им удавалось собраться, Джаст каждый раз замечал что-то новое.       Как Алфёдов смотрит в окно, когда молчит, — не как-то неуважительно в пустоту, а куда-то внутрь себя, будто размышляет о чём-то настолько важном, что вырывать его из мыслей кажется грубым. Как он небрежно поправляет воротник своего свитера — обязательно немного отворачиваясь в сторону, — но при этом образ его всё равно остаётся таким же аккуратным. Как его лицо становится чуть мягче, когда Джаст рассказывает что-то смешное, и как он хмурится, когда разговор заходит о его работе. Как он часто кашляет — сухо, надрывно, и Джаст сам невольно жмурится, представляя эту боль. Хочется сказать хотя бы банальное «выпей чаю», но он молчит, потому что неожиданно мнётся. Как быстро краснеет бледная кожа на морозе, краснеют пальцы, и он быстро прячет руки в карманы.       И каждый раз, возвращаясь домой после прогулки, Джаст чувствовал одно и то же: нарастающее тепло в грудной клетке. Нетерпение. И странную, необъяснимую радость, нервно шевелящуюся где-то под сердцем — не громкую, как треск большого костра, а тихую, словно пламя от свечи. Оно нарастало с каждой встречей — сначала едва заметное, как первый снег, потом всё глубже, всё теплее, пока не начинало пульсировать где-то в груди ровным, спокойным ритмом.       Он не пытался это анализировать. Почему-то трогать это не хотелось, потому что он боялся осознать, что это, оно не казалось чем-то важным. Ему было от этого чувства лучше? Однозначно да. Следовательно, зачем избавляться от того, что приносит пользу и даже не имеет никаких последствий? Потому он просто принимал это тепло как данность. Как смену времён года. Как работу, которая ждёт. Как Секби, который звонит и жалуется на соседей.       К тому же в универе Джаст был всё тем же — быстрым, едким и часто слишком самоуверенным. Преподаватели его терпели, некоторые даже уважали, потому что он сдавал работы вовремя и без ошибок. Сокурсники относились по-разному, но не то чтобы ему было до этого дело.       Однажды, после экзамена, который Джаст сдал за пятнадцать минут, — так совпало, что он повторил материал совсем недавно, объясняя что-то Секби, — пока остальные корпели над билетами, к нему подошла одногруппница. — Ты что-то хотела? — он даже не постарался развернуться, только немного повернул голову, чтобы видеть собеседницу, и нарочно выставил руку так, чтобы было видно, как он собирается надеть наушник. — Ты бы хоть иногда делал вид, что тебе трудно, — сказала она неожиданно горьким тоном. — А то людям обидно.       Джаст немного приподнял брови и пожал плечами. — Так это мои проблемы, что ли, что вам трудно?       Одногруппница — Джаст никак не мог вспомнить её имени, да и не сильно пытался — опешила, её глаза немного расширились, но она быстро вернула самообладание и буквально выплюнула: — Вот поэтому у тебя нет друзей. — Есть. Секби. — он не понимал, куда уходит разговор, потому сам понизил голос, чтобы звучать более убедительно, или чтобы никто вокруг не услышал его позорного оправдания. — Секби — это не друг, это нянька. — Стой, твоя претензия-то в чём? Тебе не нравится, что я умнее вас, или ты завидуешь, что мне не нужно дружить со всем университетом, чтобы мои оценки стали хотя бы средними? Хотя это почти одно и то же. — он не сдержался, ухмыльнулся и сделал то, что мог лучше всего, — начал язвить. — Или же ты подружилась со всем университетом кроме меня, и это задевает твою гордость? Тогда ты не с того начала.       Она постояла перед ним несколько секунд, явно ошеломлённая, а затем ушла с громким: «Какой же ты мудак! С таким характером тебя даже внешность не спасёт, и что только девушки в тебе видят?!», а Джаст остался сидеть на скамейке в коридоре, смотреть на тающий за окном снег и думать.       Она была права — отчасти. Не в той, где он мудак, конечно. Друзей у него действительно было мало. Но не потому, что он не умел общаться — очень даже умел, когда хотел и когда ему это было нужно. А потому, что ему было… скучно. Люди казались предсказуемыми, стоило изучить их дольше десяти минут. Он знал, что они, вероятнее всего, скажут, как отреагируют, чего захотят. Играть в угадайку, когда ответ известен заранее, не очень-то и интересно.       Что же до Секби? Секби был большим исключением, прикрытым простотой. С первого взгляда он был типичной душой компании, занозой в одном месте, однако приглядись поближе — он чувствовал атмосферу, чего многие не умели, и знал, когда и что нужно сказать, а когда, самое главное, промолчать. Знал, чем можно помочь, даже если эту помощь не просили, и она не будет ощущаться навязанной. И как бы он ни косил под простака, он уж точно не был наивным дурачком. Свою любовь к пресмыкающимся он оправдывал своей змеиной хитростью и вниманием к окружению: он всегда знал, что произошло в противоположном корпусе в три часа дня, когда он сам в это время был с Джастом даже не в университете; знал, кто с кем дружит, с кем знаком, с кем встречается и кто с кем не в ладах; всегда знал, кого спросить, какая бы ситуация ни произошла, и всегда знал, на что надавить, чтобы прогнуть человека. И на удивление Джаста, он совсем это не использовал против него. Ну, возможно только иногда в шутку. За эти все невероятные качества он и остерегался, и уважал Секби одновременно.       Джаст отвернулся от окна и посмотрел в глубь коридоров. Где Секби, к слову?       «Секби — это нянька, а не друг, — едкие слова снова всплыли в голове. — А друзей у тебя больше нет».       Он опустил голову и посмотрел на телефон. Вообще-то были, просто некоторые не появлялись в университете от слова совсем.       «Я до сих пор поражаюсь, как его ещё не отчислили с такой посещаемостью. Как он вообще сессии закрывает? Деньгами?»       Он как-то заторможенно моргнул, возвращаясь к изначальному размышлению. Были у него друзья. К тому же и за пределами университета. Они просто не были знакомы.       «Алфёдов». — сколько они с ним уже гуляют. Джаста иногда посещают сомнения, но он от них отмахивается. Нет, они уже точно друзья.       Что же насчёт Алфёдова? Отрешённый и задумчивый диакон, однако, если присмотреться, немного тревожный. И эта тревога делала Алфёдова другим. Непредсказуемым. Он мог сказать «ты дурак» — и в следующую секунду посмотреть так, будто это был самый искренний комплимент. Он мог делать вид, что его ничего не тяготит, но на какую-то мелочь закатить лекцию. Он мог строить из себя не озабоченного чужим мнением человека, однако как только нужно было сделать какой-то выбор, он всегда спрашивал Джаста — всегда с забавно невинным лицом — и беспрекословно следовал «плану». Он мог промолчать полчаса — и это молчание не было тяжёлым. Он смотрел на Джаста так, будто пытался разгадать шифр, и это было… приятно интересно.       Джаст поймал себя на мысли, что ждёт их прогулок, что считает дни, что откладывает фриланс, чтобы освободить вечер. Что, когда Алфёдов пишет «не могу сегодня», он чувствует глухое ноющее разочарование — такое разочарование он, наверное, ощущал только когда Секби бросал его на середине прогулки в очередной раз.       Он не знал, как это назвать. И не хотел знать. Просто отворачивался от своей привычной рациональности, игнорируя непривычное покалывание в груди, и позволял себе хотя бы немного не думать.

***

      Как-то в неприметный четверг, пока Джаст валялся в своей постели, уничтожая своё и так убитое зрение, ему позвонил Секби. Сказал, что хочет завалиться на ночёвку, как обычно. Джаст естественно ответил, что, где ему ещё быть, как не дома, — пусть приходит. Так они договорились на субботу.       А потом пришло сообщение от Алфёдова.       «В субботу есть время?»       И очередная незначительная суббота вдруг стала самой важной и не такой уж и незначительной среди всех остальных суббот.       Джаст ответил, не думая: «Давай». А про договорённость с Секби… забыл.       Совсем. И Джаст клянётся, что от того, как легко он забыл о звонке Секби, ему самому было невероятно стыдно.

***

      В субботу Джаст проснулся раньше, чем обычно. На логичный вопрос своего друга, который встретил его в уведомлениях: «Пойдёшь в уник сегодня??», студент ответил исчерпывающим: «Нет».       «Нет» — потому что в сегодняшнюю субботу у него были планы поинтереснее. И эти планы включали в себя прогулку в парке с одним не менее интересным человеком.       Джаст наслаждался морозным воздухом и хриплым голосом рядом. Алфёдов в очередной раз проявлял свою консервативность, пока Джаст слушал, иногда поддакивая, а иногда шутя над чужой озабоченностью. Но тут в его поле зрения попала знакомая кофейня — маленькая забегаловка с липкими столиками и вечно хмурой баристой. Скорее всего это был самообман — привычная попытка обосновать всё и вся, — но Джаст вдруг почувствовал, что замёрз до дрожи, и зайти в эту кофейню было необходимо прямо здесь и сейчас.       Он посмотрел на Алфёдова, как тот указывал на каких-то людей, стоящих на заснеженных газонах, в его серые глаза, в которых читалось наигранное недовольство, и он — совсем легко, насколько только мог — коснулся чужого плеча, будто прикосновение сильнее посчиталось бы неуважением, которое тут же спугнуло бы Алфёдова.       Диакон не дрогнул, — значит, больше не считает его каким-то посторонним. Джаст замечал, каким тот порой бывал дёрганным, и сейчас чужое спокойствие удовлетворило какой-то пунктик внутри него. Алфёдов тут же оторвался от своих речей и перевёл внимание на студента. — Слушай, давай зайдём в кофейню?       Джаст заметил, что Алфёдов приоткрыл рот, собираясь что-то сказать, но тут же передумал, состроив безэмоциональное лицо. Джаст мог на это только ухмыльнуться.

***

— Интересно, все работники общепита всегда такие измотанные? — студент немного накренился на столик, чтобы быть ближе к Алфёдову. — Ха, …мда уж, измотанные… — что-то его рассмешило, но Джаст не стал догадывать.       Дальше ответа не последовало. Тот отвернулся к окну и немного прищурился — снова задумался. Джаст подавил вздох и, прежде чем Алфёдов совсем потеряется в своём трансе, принялся вспоминать все истории, которые ему когда-то рассказывал Секби. Так они сидели у окна, смотрели на снег, который лениво падал маленькими хлопьями, и иногда отвлекались на свои напитки. Но в один момент, когда Джаст осознал, что больше ничего не может вспомнить, он решил сменить тактику. — Алфёдов. — в ответ тишина. Неужели снег был таким увлекательным зрелищем? — Алфёдов?.. — даже бровью не повёл! Ладно, как говорится, «Бог любит троицу». — Алфёдов! — М? — Алфёдов наконец-то развернулся, и по его лицу было понятно, что он не понял, что до него достучались не с первого раза. — А как у тебя на работе дела?       Алфёдов моментально нахмурился, однако спустя пару секунд всё же начал говорить — медленнее, чем обычно. Слово за словом, явно нехотя, и диалог зашёл за конфликты. — Погоди, но разве они не знали, что им надо будет так или иначе общаться с людьми? Если они социофобы, зачем было идти? — Джаст откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. — Потому что не путай их со мной. Я-то священнослужитель, а большинство из них — церковнослужители. Это разные вещи. Короче, -..       Диакон начал рассказывать про иерархию. Джаст подначивал его, задавал уточняющие вопросы, в общем пытался снова распалить разговор. И получалось ведь. Алфёдов сначала просто начал говорить активнее, потом взялся рассказывать о Санчезе, жаловаться на то, какой тот неуклюжий и вообще тунеядец с особым энтузиазмом, а позже перевёл тему на истории с чудаковатыми прихожанами, с которыми довелось встретиться именно ему. Джаст слушал, ловил каждую хрипотцу в чужом голосе, смотрел, как Алфёдов водит пальцем по краю кружки, и чувствовал, что внутри становится слишком спокойно, даже умиротворённо.       Когда Джаст вспомнил, что недостаточно просто слышать, надо ещё и слушать, он внезапно вспомнил очередную историю с Секби. Но эта немного отличалась от всех остальных — эту ситуацию Секби не рассказывал, он сам был ситуацией, а Джаст был свидетелем. — Не поверишь, но у меня была похожая ситуация. — он не понял, что почти перебил Алфёдова. — А ну-ка.       И он начал рассказывать. Быстрее, активнее, он пытался себя замедлить, чтобы объять больше информации, придать больше краски, но не выходило. Да и всё равно у него бы это не получилось, потому что студент осознал, что начинает бесконтрольно смеяться. Перед глазами предстал сидящий на земле Секби. Выражение лица, которое у него тогда было, уже пробивало Джаста на смех, но интонация его душевного ругательства была критической точкой.       «Слышь, мудак, да я твою маму катал, блять, на своём кожаном кабриолете!» — и Джаст засмеялся в голос.       Он старался не вспоминать эту историю, потому что если он это делал, то неотвратимо получал щедрую порцию насмешек от долговязого друга, ведь: «Не думал, что тебя так рассмешит шутка про мать. Я теперь совсем другого мнения о главной гордости университета». И вот сейчас он откинулся на спинку, отвернулся к окну, пытаясь спрятать смех. С одной стороны, он внятно не дошёл до этой части, так что собеседник даже не понимал, что могло его так рассмешить, а с другой стороны, это и к лучшему — диакон хотя бы не разочаруется в скудном чувстве юмора студента.       Джаст видел, как Алфёдов оторвался от окна, — как-никак, он всё так же поглядывал на него, — и уже принялся оправдываться. Но тот ни с того ни с сего улыбнулся — едва заметно, краешками губ — и почти что прошептал: — Тебе идёт смеяться.       И сразу же отвернулся. Джаст был так занят своим смехом, что не сразу понял смысловую нагрузку сказанного. Когда же до него дошло, что ему сказали, — или не ему, в конце концов Алфёдов пробормотал это себе под нос, и Джаст услышал это каким-то чудом, — смех наконец начал отпускать его, пока он полностью не перестал смеяться. Джаст выпрямился и посмотрел на отвернувшегося Алфёдова. Но интересовал его не задумчивый диакон, а внезапный приятный жар на щеках, который захотелось сбросить как можно скорее.       «Что это со мной?»       Ответа не было. И в этот раз Джасту это не понравилось. Но ситуацию пришлось отпустить, ведь смысл копать под самого себя, когда заведомо знаешь, что ответ не понравится что ответа не найдёшь.

***

      Домой Джаст вернулся около десяти. Довольный, замёрзший и с пакетом продуктов — зашёл в магазин по дороге. И застал на кухне Секби.       Секби сидел за столом, в домашних штанах и футболке, босиком, с его любимой кружкой чая в руке. Когда он увидел Джаста, его лицо вытянулось в удивлении, но потом сразу же приняло обиженный вид. — Явился, Чёрт, — сказал он. — Ты хоть знаешь, сколько сейчас времени? Хотя нет, ты знаешь, какой сегодня день?       Джаст замер. Он всегда забывал, что у Секби был дубликат его ключей. Однако в больший ступор его ввёл вопрос Секби.       «Какой сегодня день? Ну, суббота, очевидно. Никаких праздников у нас нет, годовщины вроде тоже. Что не так с субботой?»       А потом до него дошло. — …Суббота, — он сдержался, чтобы не стукнуть себя по лбу. — Ты… должен был прийти на ночёвку. — Не «должен был», а пришёл, — ответил Секби. — Три часа сижу уже. Я-то думал, ты просто задерживаешься где-то, не знаю, даже у такого домоседа, как ты, должны быть какие-то дела. Даже уже переживать начал. А потом я понял, что ты забыл.       Джаст отвёл взгляд в пол. Весь счастливый задор куда-то растворился, оставляя только глубокий стыд. Он не мог привыкнуть, чтобы о нём волновались. И не знал, что с этим делать.       Он поставил пакет с продуктами на стол. Секби посмотрел на пакет, потом на Джаста и просто вздохнул. — Ладно, — сказал он, и его губы растянулись в привычной улыбке. — Не кисни. Разбирай уже.       Джаст принял приглашение и начал разбирать продукты — Секби тут же встал помогать. Он повертел в руке бутылку молока перед тем, как положить её в холодильник, и сказал: — Ты мог мне хотя бы написать, сказать, что поздно придёшь. Я же волнуюсь. — Прости, — ответил Джаст. Слово «волнуюсь» неприятно отдалось на душе. — Я правда забыл. Не специально. — Я знаю, что не специально, — вздохнул Секби. — Ты вообще часто забываешь. Но в этот раз я реально обиделся. Немножко.       Джаст хотел сказать, что загладит вину, но его перебили: — Ничего не надо. Я ж не попрошайка. Просто… будь внимательнее, а?       Джаст с промедлением кивнул.       Секби захлопнул дверцу и оглянулся на гору немытой посуды в раковине, на заваленный стол, на пыль на полках. — А ещё ты мог сказать, что у тебя бардак. Я бы помог. — Я не люблю просить, — признался Джаст. — А я не люблю, когда мои друзья живут в свинарнике. — Ты мой друг?       В голове всплыли слова одногруппницы — странно, он считал, что её слова его не задели. Секби оторвался от своих дел и посмотрел на него вопросительным взглядом. — Ты сейчас стебёшься? — в ответ одно молчание. Джаст отвернулся, не желая показывать лица. — …Понятно, — усмехнулся Секби. — Ладно, я тебя и таким люблю.       И он хлопнул его по плечу, отворачиваясь. Секби остался на один день. Потом уехал к себе. Он ещё, кажется, что-то говорил про шумного соседа по комнате — странно, он уже давно не жаловался на Клеша, да и вроде тот не был слишком шумным, только очень надоедливым.       В итоге, когда Джаст остался один, он за долгое время наконец сел за ноутбук, открыл проект. Но работа не шла. Он отвёл взгляд в окно на снег.       «Я не люблю, когда мои друзья живут в свинарнике».       Секби вообще часто обращался к своим знакомым, одногруппникам именно на «друг», но Джаста он так назвал, наверное, впервые. Если он, конечно, не прослушал прошлые разы.       Он перевёл взгляд на ребёнка, пытающегося слепить снеговика из тающего снега.       «Называл ли меня Алфёдов своим другом?» — нет, ни разу. Да и сам Джаст его таковым не называл. Ну, по крайней мере вслух. Тогда Алфёдов называл его… кем? Никем, получается.       «Просто по имени». — Просто Джастом. И этого… было достаточно? Не то чтобы Джасту были важны обращения, по имени к нему обращались только родственники, близкие друзья по типу Секби и учителя. Одногруппники же редко обращались к нему напрямую, используя Секби как посредника. Но даже так, Джаст часто слышал нелестные клички в свою сторону.       Важно ли было ему называть кого-то другом? Точно нет. Он последний раз называл Секби другом, когда хотел что-то у него выпросить — он даже не вспомнит, было ли это какой-то просьбой или вещью. Но что-то в груди приятно ухнуло, когда он услышал сказанное родным голосом: «друг».       Он отвёл взгляд от окна ко включённому ноутбуку. — Надо бы сказать Секби, что он мой друг. — он пробурчал это себе под нос, занеся руки над клавиатурой. — …И Алфёдову.

***

      Через несколько дней Секби снова пришёл в гости и, засыпая от скуки на его кровати, на последнем издыхании предложил сходить в ботанический сад. Говорил что-то про то, что Джасту надо потрогать травы, к тому же можно сходить на экскурсию вместе. Джаст сидел за ноутбуком, правил очередной проект — заказчик как всегда прислал очень важные и срочные правки почти в последнюю минуту. И глядя на них, он понимал, что они займут немало времени. — Не могу, — сказал он, не отрываясь от экрана. — Этот идиот опять в последний вагон запрыгнуть хочет. — Ты до сих пор берёшь его заказы? — спросил Секби. — Ты сам себя мучаешь. — Ну, что поделать. Платит он хорошо, лучше остальных, и на том спасибо. — Ещё бы он не платил.. — Секби пробурчал себе под нос. — И всё? Не пойдём? Даже если я нарежу сала для синичек? — Даже если нарежешь сала для синичек. В следующий раз попробуем.       «В следующий раз» не наступило. Секби уехал, университет ждал, а Джаст остался работать. Но ботанический сад засел в голове, за что-то зацепился — может, интересной картинкой, обещанием тихой красоты.       А потом случилось неожиданное: два заказчика подряд отменили проекты. Один — потому что у него закончились деньги. Второй — потому что передумал и решил сделать сайт сам.       Джаст остался с пустыми руками, что немного подпортило ему настроение, и со свободным вечером, что, в свою очередь, настроение ему подняло.       Он сидел на кухне, пил кофе и смотрел то в окно на снег, то в экран телефона на ленту новостей. А в голове то и дело всплывал ботанический сад. Тот, что Секби предлагал, а он отказался. И то, что это было несколько недель назад. Будет ли резонно предлагать спустя столько времени?       Он мог бы пойти один. Но почему-то не хотелось.       Хотелось пойти с Алфёдовым.       Не потому, что не мог один. А потому, что ему хотелось разделить эту тишину с кем-то. С тем, кто умеет молчать без укора. С тем, чьё присутствие делает любое место спокойнее.       Ему снова захотелось почувствовать то согревающее тепло внутри.       Так он схватил телефон и написал:       «Куда бы ты хотел сходить?»       Ответ пришёл через пять минут.       «Не знаю. Ты выбирай».       Его предложение встретило двухминутное игнорирование. Однако вскоре в чате высветилось:       «Куда и во сколько подходить?»       Джаст улыбнулся. Быстро написал ответ и отложил телефон. Допив кофе, он пошёл искать свою излюбленную водолазку.

***

      Там было удивительно тепло, а в его пальто даже жарковато. В воздухе витал запах земли и влаги — так не похоже на сухой морозный воздух снаружи.       Они шли по дорожкам медленно. Джаст не ожидал, что Алфёдов будет смотреть по сторонам с таким любопытством — не притворным, а прямо-таки настоящим. Он останавливался у каждого незнакомого растения, читал таблички и хмурился, глядя на латынь.       Джаст смотрел на него. На бледную кожу, на которой в этом тепле проступил лёгкий румянец. На усталые серые глаза, которые сейчас блестели, — он не знал, было ли это от света, зелени или чего-то иного, — он не придавал этому значения, просто наслаждался моментом. Смотрел на редкую победную улыбку, которая появлялась, когда Алфёдов находил знакомое растение. — Ты прямо как ребёнок, — сказал Джаст.       Алфёдов тут же повернулся к нему, и вся детская радость пропала с его лица. — Что, прости? — Ты так смотришь на растения, будто первый раз видишь. — А я их, может, первый раз и вижу, — ответил Алфёдов серьёзным тоном. — Не в телевизоре.       Джаст хотел сказать что-то колкое — привычный рефлекс, — уже даже раскрыл рот. Но посмотрел на Алфёдова, зацепился за его пристальный взгляд, в котором не было агрессии, только серьёзное ожидание ответа, — и не стал.       Наоборот. В его голове родилась некая идея, реализацию которой он посчитал необходимым здесь и сейчас. Он, не сдержав предвкушающей улыбки, указал Алфёдову на одно деревце, — буквально ли не единственное, у которого он знал два названия, — слегка наклонив голову. — Знаешь, что там за дерево? — и только после того, как он задал этот вопрос, он понял, как глупо это было.       «Идиот.. У них же во дворе храма липа растёт!» — Нет. — Джаст не был уверен, говорил ли Алфёдов правду, но если он сейчас и подыгрывал, Джаст был этому благодарен. — Это молодая липа. Или-.. — на секунду из головы вылетело название, которое, однако, он сразу же вспомнил. И что это ещё за трюки сейчас творит его мозг? — ..тилия, по-научному.       Алфёдов недоверчиво перевёл взгляд к дереву, затем снова к нему.       «Возможно, он и не подыгрывал».       Внезапный скептицизм почему-то рассмешил Джаста. Поэтому, снова не контролируя, его тон смягчился, когда он указал на табличку. — Можешь проверить, если не веришь.       Алфёдов, молча, всё ещё поглядывая с каким-то недоверием, подошёл к табличке, немного склонился перед ней. И, видимо, убедившись в чём-то своём, он расслабил лицо. — У нас во дворе тоже липа растёт. Правда, совсем старая уже. — неожиданно мягко отозвался Алфёдов. — Знаю. По листве легко определить. — Знаешь ещё какие-нибудь названия? — на бледном лице растянулась слабая улыбка, а в чужих глазах промелькнула надежда.       Студент замолчал. Опустил взгляд себе под ноги и задумался. А знает ли он вообще ещё какие-нибудь растения? Он-то и про липу узнал только потому, что Алфёдов часто возле неё крутился, и ему стало необходимо знать, что же это за дерево.       А здесь… Он больше ничего не знал. Джаст приподнял глаза и исподлобья осмотрелся, невольно поправив очки.       Может, он действительно ничего здесь больше не знал, но делать вид умного у него в крови, потому что озарение не заставило себя ждать. Он же видит надписи издалека, просто надо прочитать незаметно!       Он не сдержал довольной ухмылки. Джаст гордо поднял голову и, снова подойдя к диакону, повёл его дальше по саду, контролируя свой шаг.       «Для лучшей позиции нужно идти немного впереди, чтобы моих глаз не было видно, но не сильно вырываться вперёд, чтобы не вызывать подозрений».       Так он своей тактики и придерживался, внимательно следя за своими шагами и блондинистой макушкой, которая без устали рассматривала деревья, на которые он указывал. И с каждым чужим, наигранно недовольным: «Ты и это знаешь?» или «Да ну, где ты это дерево мог-то видеть?», где он слышал тщательно прикрытый восторг, Джаст ощущал, как его самооценка подлетает до небес.       И вот, он уже в который раз поправил очки, которые словно назло всё время скатывались, и уже набрал воздуха, чтобы похвастаться своим «очередным знанием». — Ты меня совсем за дурака-то не держи. — вдруг со стороны Алфёдова послышался смешок. — …О чём ты? — сердце пропустило удар, заставляя плечи напрячься. Джаст совсем заигрался, поэтому, даже не разобравшись в причине сомнений, принялся оправдываться за свою игру. — Ты мне не веришь? Типа если я айтишник, то кроме кода ничего не знаю? Тогда ты очень стереотипный. Вот, ты работаешь в церкви, но я же не говорю, что ты старомодный и у тебя дома на каждой второй полке стоит икона. — Нет, в том, что ты можешь в этом разбираться, я верю. Но, типа, — слух Джаста зацепила чужая пародия его «типа», — прочитать названия с табличек может каждый. А знать и просто прочитать — это разные вещи. — попал в точку. Джаст сдержался, чтобы не цыкнуть вслух. — И, я тебе, так уж и быть, скажу, но ты очень заметно пытаешься подглядеть названия.       Джаст проконтролировал себя недостаточно. Он умудрился позволить себя поймать на такой мелкой шалости, хотя он поворачивал схемы куда крупнее! Так до него ещё и снизошли, вскрывая его трюк. Он почувствовал, как в груди вскипает желание съязвить, посоперничать, но Джаст всмотрелся в лицо напротив, как Алфёдов сейчас, после короткого смешка, аккуратно улыбался, явно не огорчённый, а даже наоборот — радостный. И что-то внутри него решило поступить совсем по-другому. — Ладно, признаюсь, пойман с поличным. — и улыбка сама растянулась на его лице, а желание уколоть потухло так же быстро, как и вспыхнуло. — Но тебе понадобилось аж три минуты, чтобы заметить. Так что не так уж и заметно.       Алфёдов на это только фыркнул, однако улыбка не спешила сползать с его лица. И хорошо, потому что они ещё не дошли до главного аттракциона, ради которого у Джаста в рюкзаке и лежало кое-какое угощение.

***

— …Ты сейчас стебёшься? А ты мог сказать заранее, что что-то надо подготовить? Я-я не знал, что нужно что-то брать! — в голосе Алфёдова снова проступила паника, которую он пытался скрыть в претензии. — Тихо, не переживай ты так об этом! — Джаст был готов к такой реакции, потому его тон автоматически смягчился, переходя на более спокойный тембр. — Я сам не знал, у меня просто друг так делал. — «Сначала убеди в том, что он не в дураках, а затем предложи снова», — и он опять протянул пакет. — Бери и клади на кормушки. Не переживай, тут хватит нам обоим.       Алфёдов молча протянул руку, беря кусочки сала. Джаст также молчал, наблюдая, как диакон с неприсущей ему робостью подходил к кормушкам в ожидании птиц. Те, к слову, громко чирикая, быстро слетелись на фураж.       Джаст смотрел на Алфёдова, как тот неуклюже протягивал руки подальше, как улыбался, когда синицы суетились у него в ладонях, и чувствовал то самое спокойное ровное тепло под рёбрами, которое искал. — Смотри-ка, ты ей понравился. — Джаст сам не заметил, как улыбался. — Не дёргайся ты так, спугнёшь!       Джаста развеселила чужая серьёзность в голосе, конфликтующая с мягкой улыбкой на лице. Они простояли так минут десять, а может, и двадцать — Джаст не следил за временем — пока все птицы не разлетелись.       Потом Алфёдов с лёгкой брезгливостью отряхнул руки, обернулся к студенту и сказал: — Здесь красиво. — Ага, — Джаст слабо кивнул, чувствуя, как от этих слов ему становится легче. — Знал, что тебе понравится.       Он как-то не заметил, что пейзаж медленно сменился с растений на голые деревья и проходящих мимо незнакомцев. Это озарение снизошло на него только тогда, когда он понял, что начинает замерзать. Только тогда он заметил, что шёл за Алфёдовым по дорожке, смотрел на его сутулые плечи, на то, как он прячет руки в карманы, а иногда поправляет ими воротник, и чувствовал, что этот день останется с ним надолго.       Не только из-за ботанического сада. Но и из-за одного поступка, который он неотложно и бесповоротно решил совершить.       Набираясь смелости, подыскивая правильные слова, Джаст не заметил, как они с Алфёдовым оказались на скамье. Его внимание полностью поглотили мысли и ёрзающие собственные пальцы. Диакон же сидел, откинувшись на спинку, и, сложив руки на груди, осматривал дома вокруг с нечитаемым выражением лица.       «Пора». — Эти подростки уже заколе-.. — Расскажи что-нибудь о себе. — Джаст совершенно случайно перебил Алфёдова, старался сказать максимально обыденно, настолько, что совсем не обратил внимания на собеседника. Вышло у него это хорошо, на четвёрочку, но ошарашенный взгляд, тут же обращённый на него, выбил его из колеи, вырвавшись в учащённом темпе речи. — О себе. О чём угодно.       Он не знал, почему продолжал смотреть на свои замёрзшие пальцы, прекрасно чувствуя, как серый взгляд выжигает его профиль. Неужели Джаст чего-то боялся? Какая нелепость. Он разве был похож на первоклассницу, признававшуюся в любви старшекласснику? Тогда что его останавливало от зрительного контакта? Он и сам не знал. Точнее, не хотел знать. — Что, прости? — Ну, просто! — он не сдержался, принялся объясняться. — Обычно я всё время что-то рассказываю, и мы каждый раз обо мне и обо мне. Нет, я, конечно, очень польщён таким вниманием, но и о тебе хочется узнать.       Джаст думал, что уже ни на что не надеялся. Однако он всё равно всматривался в чересчур серьёзное лицо Алфёдова, ожидая хоть какого-то ответа. Алфёдов, заметив чужой настрой, поспешил отвернуться, скрывая свои эмоции. — …А что рассказывать? — услышав хриплый голос, Джаст дёрнулся немного вперёд, пытаясь заглянуть в серые глаза. — Школа, семинария, потом служба. Как у всех. Ну, кроме службы. Хотя это же считай просто работа моя. Так что как у всех. — Угу. — Джаст кивнул сам себе. — М-м-м… А чего ты боишься?       Возможно, это было лишнее. Алфёдов, который сидел до этого момента отвернувшись, внезапно повернулся к Джасту, буквально впиваясь в того взглядом. Но Джаст не отвернулся, даже не подумал об этом. Ответил таким же пристальным зрительным контактом, на секунду забывшись в серых глазах. — …Ну, я так сходу и не скажу. Сомневаюсь, что много кто любит копаться в себе в… таком плане. — Алфёдов отвернулся и говорил совсем тихо, поэтому Джасту пришлось наклониться вперёд, чтобы уловить каждое чужое слово. Он не заметил, как немного наклонил голову вбок. — М-м… Ну, не оправдать ожиданий, наверное?       Алфёдов неискренне усмехнулся, не решаясь поднять взгляд. Джаст выдохнул, исправил осанку и запрокинул голову к серому небу. — Все этого боятся в той или иной степени. Ничего постыдного в этом нет.       Он бросил беглый взгляд на собеседника. Алфёдов всё так же держал руки на груди, но его ладони сжали куртку сильнее обычного. Джаст заглянул на чужое лицо. Алфёдов невольно нахмурился и немного прикусил губу.       Они сидели так ещё долго. Джаст отчаянно растирал свои ладони в попытке согреться. Но скрыться от зоркого серого взгляда не удалось. Студент вздрогнул, когда по его плечу внезапно хлопнула крепкая рука, заставляя его чуть ли не соскользнуть со скамейки. — Пошли уже, а то заболеешь ещё. Негоже заражать несчастных в университете твоём. — с лёгким вздохом произнёс Алфёдов, поднимаясь с лавочки. — Хорошо, всё равно темнеет уже. — ответил Джаст, наконец убирая руки в карманы.

***

      Через несколько дней Джаст, в неосознанной попытке всё же загладить свою вину, договорился с Секби прийти к нему в гости и чуть снова не схлопотал проблем. — То есть мне ближе к вечеру подходить? — Да-да, вечером большинство возвращается, и вахтёрша сильно не всматривается, так что я думаю, проскочишь, главное — в руках держи что-нибудь. — из трубки доносился искажённый связью знакомый голос. На заднем фоне слышались чьи-то голоса. — Хорошо. Погоди. Вахтёрша? Когда у тебя в доме появилась вахтёрша? Что случилось с домофоном?       В трубке раздалось молчание. Настолько долгое, что Джаст на секунду подумал, что возникли какие-то проблемы со связью, но его сомнения развеял громкий разочарованный вздох. — Джаст. Я тебя сейчас очень хочу ударить, но тебе повезло, что нас с тобой разделяет расстояние. — Джаст уже слышал такой тон, и обычно он не предзнаменовал ничего хорошего. — Повторяю для особо одарённых, что я уже как несколько недель живу в общаге! А с квартиры я съехал, потому что Клеш уехал, и в одиночку я аренду не тяну.       Джаст не сразу нашёлся со словами. Молчал пару секунд, пытаясь вспомнить, когда Секби ему такое рассказывал, но всегда послушная память решила объявить бойкот. — Ой, Господи, хер с тобой, Джаст, просто принеси пиццу, и мы в расчёте! — Джаст мог поклясться, что видит словно перед собой, как на лице Секби разрастается улыбка. — К тому же, произведёшь хорошее впечатление на соседей. — Соседей? — Ну да. Ты же не думал, что я один в комнате живу? Здесь по вечерам такая Санта-Барбара происходит, и если ты не хочешь, чтобы тебя там на косточки растащили, то лучше сразу налаживать контакт. — Джаст уже собрался капитулировать, согласиться на условия, как раз это было хорошей возможностью загладить вину за своё неподобающее поведение, но Секби решил кое-что добавить на конец. — Хотя тут за пиццу и в жопу дать готовы, так что сразу важной шишкой станешь. — …Я тебя услышал. Последняя часть была необязательна. — и сбросил.       Знакомство с соседями? Не то чтобы ему это было интересно, но раз Секби настаивал, то придётся знакомиться. Хоть посмотрит, как они живут в общежитии, отвлечётся. Посмотрит на ту самую «общажную» жизнь, которую все, кого он встречал, — не живущих в общежитии — так любили романтизировать.

***

      «Общага» встретила Джаста богатством запахов — слишком щедрым и навязчивым для его носа. Борщ, макароны, пельмени, гречка — разом, в перемешку, смешались в удушливый коктейль, вызывая кратковременные рвотные позывы. К этому букету примешивались дешёвый мятный шампунь и — конечно, как же без них — тягучий запах сигарет, пропитавший каждую щель, имевшуюся в этих коридорах. Аромат свежей пиццы, которую он держал в пакете, боролся за выживание первые несколько секунд, но в итоге быстро сдался, подавленный большинством.       В коридорах было тесно — его плечи без конца соприкасались с чужими. Шумно — он не мог перестать щуриться, глупо надеясь, что это спасёт его от сенсорной перегрузки. И людно — в его поле зрения то и дело попадали чьи-то лица: кто-то смеялся, кто-то ссорился, кто-то просто стоял у стены с отсутствующим взглядом.       Консьержка — пожилая женщина с седыми волосами, собранными в тугой пучок, — сначала не хотела его пускать, бросала на него косые взгляды, и Джаст почти слышал, как она готовится учинить скандал; Секби, прибежавший его встречать, уже было открыл рот, дабы заступиться за друга, но Джаст мягко отодвинул того свободной рукой, шагнул ближе к стойке и улыбнулся своей лучшей улыбкой — той, которая всегда работала безотказно. — Здравствуйте, мы же с вами виделись уже пару раз, после пар, — сказал он вкрадчиво, и в голосе его звучала такая искренность, что консьержка на секунду растерялась. — Обещаю, что ничего не разгромлю и ночевать не буду.       Она помедлила, изучая его лицо, и наконец сдалась — коротко кивнула и махнула рукой: проходи, мол.       Секби проводил его на четвёртый этаж — весь взлохмаченный и в своей домашней кофте, но улыбающийся. — Ты пиццу принёс? — сказал он с удивлением, принимая протянутое угощение, будто не верил, что Джаст может сдержать слово. — Я же обещал, — ответил Джаст.       Секби глянул на него исподлобья, совсем недолго, после чего в своей привычной весёлой, немного суетливой манере приобнял за плечо и повёл по коридору, указывая на двери: — Здесь живут в основном ребята с творческого.. Ну там художники, дизайнеры.. Типы классные, я тебя как-нибудь с ними познакомлю, но некоторые из них… интересные, конечно, личности… — он усмехнулся. — А вот тут живёт несколько ребят с разных факультетов, даже кто-то с юрфака и истфака есть… Ну, а здесь, — он указал на ряд дверей с табличками, — наши, программисты!       Они дошли до комнаты 423. Секби открыл дверь одной рукой, не выпуская пакета с пиццей, и Джаст, сжимая и разжимая кулаки в карманах пальто, юркнул внутрь так быстро, словно боялся, что его кто-то остановит. — Заходи. — сказал Секби, отступая с прохода, и Джаст почти что сбил его с ног своей торопливостью. — Только о порог не споткнись.       Комната была маленькой — две кровати, два стола, два шкафа. Тесно, словно они в купе поезда. Сторону Секби Джаст, однако, определил сразу — стол был завален тетрадями вперемешку с таблетками и фантиками, а над ним висели клейкие стикеры с пометками — напоминания, формулы, даты экзаменов. На подоконнике стоял засохший цветок в горшке — когда-то, наверное, зелёный и живой, а теперь превратившийся в безмолвное напоминание о том, что за растениями тоже нужно ухаживать. — Уютно, — буркнул Джаст. — Ага, — хмыкнул Секби. — Прямо рай на земле. Кровать есть, крыша есть, Wi-Fi ловит даже на кровати. Чего ещё можно желать?       Они сели за стол, и Секби принялся рассказывать о соседях: о том, как один парень играет на гитаре по ночам, а у другого вечно орут родители по видеосвязи; и о преподавателе, который завалил полгруппы ни за что. Джаст слушал вполуха — он всё это уже знал сам, из сообщений, из жизни, но прерывать этот поток жизни, льющейся из Секби, не хотелось.       Потом дверь открылась, и вошёл высокий парень с тёмными волосами и усталыми глазами, но самое примечательное была чёрная маска, где виднелись ярко-розовые узоры — авторская кастомизация. Джаст на секунду зажмурился, пытаясь вспомнить, кто эта личность. Он уже пересекался с ним в университете, и сам Секби ему рассказывал о нём.       «Обси». — сосед Секби. Он кивнул Джасту, словно они были всегда знакомы, а сам со скрипом сел на свою кровать. — О-о-о, пицца? — чужая улыбка так и сквозила в голосе, — Это тот самый, друг твой забывчивый, подарил нам сегодня ужин? — спросил Обси, но в его тоне не слышалось насмешки или злобы, только усталое любопытство. — Тот самый, — усмехнулся Секби. — Наслышан.       Обси оказался молчаливым, но не неприятным. Он слушал больше, чем говорил, и смотрел на Джаста с лёгким изучающим интересом, но без враждебности. Они поговорили о погоде, об учёбе; о том, что в общаге довольно холодно, хотя обещали отопление, и Джаст поймал себя на мысли, что здесь не так уж и плохо и что ему здесь почти что нравится. Почти.       Он пробыл недолго — час, может, полтора. Достаточно, чтобы почувствовать, как живут другие. А потом уехал.       По дороге домой, сидя в полупустом автобусе, он думал о тесноте, о шуме, о вечных и шумных соседях и о том, как хорошо возвращаться в свою пустую, захламлённую, но такую родную квартиру, где можно выдохнуть. Где можно сидеть на кухне, пить остывший кофе, смотреть в окно на тающий снег.       И думать об Алфёдове.

***

      Каждый раз после прогулки с Алфёдовым Джаст возвращался домой с ощущением, которое не умел называть.       Сначала — лёгкая усталость. От холода, от ветра, от долгой ходьбы по скользким тротуарам, когда каждое движение требовало усилий и аккуратности. Потом — тепло. Оно разливалось под рёбрами медленно, как растопленное масло, и нарастало с каждой новой встречей. После первой прогулки — едва заметная искра, принятая за случайность. После второй — тёплая ладонь, прижатая к замёрзшей щеке. После третьей — глубокий, пульсирующий жар, похожий на звук собственной крови, которая течёт быстрее только от одного воспоминания.       А потом наступало какое-то странное, непривычное для него спокойствие. Будто все шестерёнки внутри него встали на свои места. Будто мир перестал быть до противного шумным, полным резких звуков и запахов, и стал тихим и понятным, а нелюбимая им уже долгое время серость вдруг снова начала радовать глаз.       Джаст садился на кухню, наливал чай и смотрел в окно на серое небо, на исчезающий снег. На то, как медленно таяли сосульки на крышах, как иногда промёрзший снег спадал с крыш пластами. Смотрел на свой бардак в комнате, до уборки которого руки не доходили. И думал.       Снова об Алфёдове. О том, с какой искренностью он назвал его лень чем-то хорошим, как назвал его «творческий» хаос уютным. О том, как он сам поправляет шарф — неловко, но сосредоточенно, будто это самое важное дело в мире. О том, как он кашляет — довольно часто, коротко и отрывисто, и потом виновато отворачивается. О том, как он улыбается — редко, скупо, словно на радость есть лимит, но так, что хочется замедлить этот момент и разглядывать его снова и снова. О его бледных пальцах, которые он почти всегда сжимал в кулаки либо прятал в карманы куртки. О его тихом хриплом голосе, который успокаивал лучше любого лекарства.       Джаст не называл это влюблённостью. Слово казалось слишком громким, слишком пафосным и грандиозным для того, что он чувствовал. Это было что-то другое. Тихая и почти невесомая радость от того, что этот человек существует. Благодарность за то, что он соглашается гулять, за его время, за его молчание, за то, что он вообще решил с ним познакомиться.       Удивление от того, что ему, Джасту, может быть так легко просто от того, что кто-то сидит рядом и молчит.       Он не хотел признаваться себе в этом до конца. Оставлял лазейку — «просто интерес», «просто приятное общение», «просто не хочется быть одному». Но каждый раз, когда Алфёдов уходил, сворачивал за угол, исчезал из поля его зрения, Джаст чувствовал пустоту. Небольшую. Терпимую. Но ощутимую — как свежий порез на пальце, который ноет, даже если его не трогать.       И ждал следующей встречи.

***

      Утро началось как обычно — без будильника и какой-либо спешки. Джаст открыл глаза, когда солнце уже светило в окно, пробиваясь через мутное стекло. Снег уже не шёл несколько дней, ветер стих. Город замер в серой, приглушённой тишине.       Он полежал ещё немного, глядя в потолок, на старую-добрую трещину. Потом встал, натянул первый попавшийся в шкафу свитер и побрёл на кухню — ставить чайник. Достал кружку — единственную чистую, — насыпал кофе. Растворимый, дешёвый, но привычный. Да и не было у него широкого выбора.       Пока чайник грелся, он сел за ноутбук. Проверил почту — пусто. Заказчики молчали, фриланс затих, будто весь его мир вдруг решил взять паузу и отдохнуть. Официально свободный день. Редкость.       Он допил первый кофе, захотелось заварить второй. Вымыл кружку — всё остальное мыть было лень. Прошёлся по комнате, обходя стопки книг, расставленных на полу ровными, но шаткими башнями. Остановился у окна, посмотрел на тающий снег, на полуголые крыши, на серое небо, которое обещало если не солнце, то хотя бы умиротворение.       В голове было пусто и спокойно. Ни мыслей о работе, ни тревоги о деньгах, ни планов на день. Только тишина. Такая же, какую он чувствовал с Алфёдовым. Такая же, которая возникала между ними, когда они шли рядом и не говорили ни слова.       И вдруг, без всякой на то причины, он захотел услышать его голос.       Не чтобы договориться о встрече, не чтобы сказать что-то важное. Просто — услышать. Это спокойное, чуть хрипловатое «алло». Эту тишину, которая передавалась через трубку, заполняя пространство между словами.       Джаст не стал долго думать. Если бы он начал — он бы не сделал. Нашёл бы причину отложить, передумать, решить, что это глупо, что это унизительно. Поэтому он просто взял телефон, нашёл контакт и нажал вызов.       Гудки. Один. Два. Три.       Потом — щелчок. И голос. — Алло?       Голос Алфёдова. Но не тот, который Джаст привык слышать. Не тот спокойный, ровный и тихий. А нервный. Слишком быстрый и слишком высокий. Слишком… испуганный. — Алло? — повторил Алфёдов, и в этом повторении сквозило напряжение, почти паника.       Джаст открыл рот, чтобы сказать что-нибудь по типу: «Привет, это я. Давай погуляем?»       Но не успел.