Вернутся к фанфику

Глава ⅠⅤ. Кофейный баваруа

26 октября 2025, 10:00
Проснулся Кавех разбитым. Ночевать в зале оказалось… неуютненько, и первой его мыслью после пробуждения стало выбросить ко всем хиличурлам эту злосчастную тахту! И купить новую: длинную, чтобы ноги не свисали, или хотя бы широкую, чтобы можно было их подогнуть. И ни разу не свалиться на пол во время сна. Кавех лежал на животе, приложившись лбом к ладони. Затёкшие мышцы отдавали тупой, неутихающей болью, и ныло отбитое за ночь плечо. Любое движение, даже самое малейшее, сопровождалось мученическим стоном. Он усердно выражал лицом страдание, словно кому-то должно стать совестно. Но на Кавеха никто не смотрел — только дурацкое солнце светило прямо в глаза. Который вообще час? — Кави, ты проснулся? Опершись на руки, Кавех приподнялся и увидел маму — она внимательно рассматривала морозильный ящик изнутри, напевала какую-то весёлую мелодию на фонтейнский лад и пританцовывала. — Ты что-то ищешь?… — хриплым голосом спросил он. — Нет-нет, сынок, я уже всё нашла, — Фаранак хлопнула дверцей ящика и прыгающими шажками дошла до варочной панели. — Я сварила кофе и… ещё кое-что. Но это сюрприз. Просыпайся, умывайся и беги за стол. — Ага… Кавеху удалось заставить себя сесть с огромным трудом. Сначала он долго он не двигался, потом, собравшись с духом, смог открыть оба глаза, поводил ступнями круги, чтобы размять их, и даже с первого раза влез в тапочки. В ванной Кавех тоже время от времени зависал, но, умывшись, наконец взбодрился. Жить, по крайней мере, теперь стало терпимо. — Не выспался, наверное, да? — спросила Фаранак, взглянув на сына исподлобья. Она была занята сервировкой стола, и, если честно, Кавех понятия не имел, откуда взялись все эти салфетки, подтарельники, скатерть и вазочки с цветами… — Je le savais, ой, так и знала, что твоему voisin не понравится идея спать вместе! Скажи, Кави, ведь вы не ссорились? Я уже была un pied dans un sommeil, когда мне показалось, как будто кто-то громко разговаривает. — У аль-Хайтама просто есть дурная привычка нацепить наушники и сидеть так — неважно, говорят с ним или нет. Ты, должно быть, услышала, как я пытался до него докричаться… Извини, если помешал сну. — Нет, что ты, — Фаранак поставила на стол две чаши с ароматным кофе. — Кур-де-Фонтейн — очень шумный город, а квартира моего мужа находится близко к центру. В тишине мне даже странно. — Тогда… хорошо, что я, кхм-кхм, немного потревожил тебя, — Кавех облокотился на спинку стула, откинул голову назад и надавил переплетёнными пальцами на шею. — Молодец, что взял с собой подушку и плед. Ночью было холодно, я и отвыкла уже совсем… —Что? — удивился Кавех. — Я снова сказала на фонтейнском? Прости, милый: привычка… Я хотела… — Нет-нет, мам, просто… Просто Кавех не брал с собой ни то, ни другое. — Просто что? Фаранак наконец — очень не вовремя — закончила с сервировкой и застыла, внимательно рассматривая сына в ожидании ответа. — Забыл. — Donc c'est ça. Фаранак прищурилась, прикусив губу. Она хорошо помнила, как выглядит постельное бельё в комнате аль-Хайтама, и наволочка на подушке, которую Кавех притащил с собой в зал, точно была из того же комплекта. — Что? — Да так! — отмахнулась Фаранак и застыла. Вдруг она опомнилась: — Точно! Мой сюрприз! Фаранак допрыгала до морозильного ящичка, потом обратно ко столу и с радостью предвкушения поставила посередине две тарелки с блюдом, которое Кавех как полный профан в фонтейнской кухне определил к желе. — Ta-da-a! Bavarois au café! Бодрит и охлаждает — самое то для жаркого утра, — гордо презентовала она. — Ого… — восхитился Кавех. — Ты что, подалась в кондитеры? — В Фонтейне все женщины моего возраста в совершенстве владеют искусством творить десерты — вот я и подумала: а чем я хуже? Это не сложно, — наконец, Фаранак присела и отпила кофе. — Порция имеется и для нашего друга. Он ушёл рано, но оставлять его без кофейного баваруа было бы несправедливо. Как насчёт того, чтобы занести ему этот скромный подарок? Кавех поспешил набить рот едой, прежде чем мама предложила зайти к аль-Хайтаму. Обсудить ночную ссору у них так и не получилось, и это стало худшим наказанием для Кавеха. Когда обижены оба, время действует против — так много ли хорошего успел надумать аль-Хайтам? Они всегда мирились быстро, даже если разговаривать приходилось вместо сна, а теперь… Теперь невысказанное жгло изнутри, и Кавех боялся следующей встречи с аль-Хайтамом. Боялся нащупать в их отношениях трещину, которая появилась по его вине. — Очень вкусно, — Кавех решил тянуть время, но получалось у него бездарно. — Сложно в готовке? — Совсем несложно. Правильное соблюдение пропорций, немного холода и никакой магии. Но, Кави, ты ничего не сказал по поводу моего предложения… — А… Я просто… думал… — пробурчал он. — Понимаешь, я ни разу не проходил прямо в его кабинет — мы всегда встречались у Академии, если было нужно. Тревожить сотрудников мне как-то неловко… Да и как меня пропустят? Не получится, наверное. Поест вечером. Десерту ведь ничего не станет? Тогда Фаранак решила мухлевать: — Сынок, прости меня за любопытство… Но пока я искала продукты, то случайно прочла в записке — она лежала в мусорном ведре, — что аль-Хайтам пригласил тебя прямо в свой кабинет. Кавех часто, почти каждый день, получал подобные записки и, конечно, не помнил точного их содержания, а к аль-Хайтаму его пропускали свободно, особенно после их свадьбы. — Ох, и точно… — Кавех прикусил губу. — Забыл… — Однако, у тебя неважно с памятью, Кави, — нахмурилась Фаранак. Кавех смущённо прокашлялся, не найдя, что ответить. — Нам стоит выходить сейчас, пока солнце ещё не слишком высоко, — наконец сказал он, вставая из-за стола. — Если тебе нужно подготовиться… — Только возьму зонтик! Я берегу бледность кожи. Или… Знаешь, Кави, принеси-ка мне его сам, пожалуйста. Мне нужно забежать в ванную.

< … >

Несмотря на то, что вчера они договорились о вполне конкретном маршруте, Фаранак потянула Кавеха в сторону Академии: соскучилась, мол, по своей альма-матер страшно, да и как можно не посетить такое место! Впрочем, спешить им было некуда — разве что прогноз обещал днём сильную жару. Отвыкшая ходить пешком, уже на четверти пути Фаранак раскраснелась и запыхалась. Она еле передвигала ноги, отчаянно вцепившись в руку сына, и элегантный зонтик с ажурными подвесками совершенно не помогал спастись от солнца. Но Кавех не просто так был упрямым человеком: на каждое его предложение передохнуть где-нибудь в теньке Фаранак только отмахивалась, наигранным бодрым голосом пыхтела что-то про свои годы и намеренно ускоряла шаг, будто до этого она вообще не прилагала усилий. — Сиди здесь, а я найду воду, — сказал Кавех, стоя на корточках перед мамой. Когда они доползли до Академии, Фаранак слегка разморило, и она упала на первую попавшуюся лавочку. — Мама? — Кави, не волнуйся так сильно, — выдохнула Фаранак и тут же, вымученно улыбнувшись, объяснила: — L’acclimatation! Волосы Фаранак распушились оттого, что на протяжении всего пути она вечно перекидывала их то за спину, то на грудь, а кожа как будто загорела — чего, конечно, не могло произойти на самом деле, но Кавеху нравилось себя обманывать. Она была так похожа на ту женщину, которая по утрам суетливо носилась по дому, потому что не умела просыпаться вовремя, прибегала к обеду, разгорячённая, энергичная и весёлая, а по вечерам объясняла маленькому Кави основы математики, пока папа, вся одежда которого пропахла мамиными духами, готовил ужин. Её речь не была пронизана вставками из фонтейнского языка, она говорила чисто и без акцента, не было и привычек, уж слишком неестественных для такой искренней женщины, которой она была. И пусть Кавех был по-настоящему рад счастью матери, в глубине души свербело неприятное, тревожное ощущение: самого близкого человека теперь предстоит узнать заново. — Сынок? Кавех вздрогнул. — Показалось, что у тебя в волосах листочек застрял, — ловко сочинил он и встал. — Если почувствуешь себя неважно, то обратись к кому-нибудь поблизости и попроси позвать меня, ладно? — Ça va. Ступай. Когда Кавех вернулся, то обнаружил маму болтающей с сотрудником Академии. В руках она держала какой-то, вроде как, квадратный предмет, обвязанный тканевым платком. — Тебе стало лучше? — слегка нахмурившись, спросил Кавех и протянул маме чашу с водой. — О, да, милый, благодарю. Знаешь, я поболтала с этим очаровательным l'homme, и он очень удивился, услышав, что тебя не пускают к Секретарю, — бровь Фаранак изогнулась в лёгком подозрении, но, ожидая, что Кавех не сможет ответить ничего дельного, она беззаботно продолжила: — Но это к лучшему, ведь теперь ничего не мешает нам забежать к нашему любезному другу и передать ему десерт! Он сладкоежка, так ведь? — Откуда ты… — Пойдём, — пискнула Фаранак и, вцепившись в руку сына, повела его за собой. Кавех так и не понял, разыгрывала ли его мать спектакль, или ей действительно стало плохо из-за жары. — Мама, ты хочешь как лучше, я понимаю, но к аль-Хайтаму сегодня никак нельзя… — Ещё как можно! Тот молодой человек сказал, что ты можешь пройти к нему. — Может быть, но какой-то случайный сотрудник едва ли в курсе расписания Секретаря! А я вот знаю, что аль-Хайтам сегодня занят. И он будет страшно зол, если я… — Je ne veux rien entendre! Это я буду страшно зла, если l'ami préféré моего сына не попробует то, что я с таким усердием готовила! — Фаранак зацепилась взглядом за дощечку на двери: «Секретарь Академии. Аль-Хайтам». — Всё! En avant! И она слабо толкнула Кавеха к двери. Что тут теперь поделаешь? Кавех постучался. Хотя, разумеется, никакой нужды в этом не было. — Я занят, — раздалось по ту сторону двери. — Это я, — громко сказал Кавех. — Но если ты сильно за… — Входи. Прикусив губу, Кавех громко выдохнул. Он улыбнулся маме, сказал, что скоро вернётся, и вошёл в кабинет. — Что-то случилось? Аль-Хайтам сидел за рабочим столом, опустив взгляд на какую-то бумажку. Бумажек было много, как если бы он собирался работать допоздна. Но это ведь аль-Хайтам. Он никогда не берёт сверхурочные часы. По крайней мере, никогда не брал… — Мама прямо за дверью, — намекнул Кавех. — Она приготовила для тебя… кое-что особенное. — Самые большие подарки находятся в самых маленьких коробочках, — сухо ответил аль-Хайтам. — Мой ты уже получил, а маме не похвастался. И тогда аль-Хайтам наконец взглянул на Кавеха. — Знаешь что!… — воскликнул Кавех и тут же замер, прислушиваясь к цоканью каблуков за дверью. Его голос сорвался на кричащий шёпот: — Если хочешь, чтобы мой сон в зале стал традицией, то продолжай в том же духе! — Что ты. Всё-таки мы друзья. Можешь вернуться в свою комнату, когда твоя мама уедет. Кавех чуть не задохнулся от возмущения! Да, он виноват перед аль-Хайтамом, он лгал и предал его доверие, но это... это уже слишком! Обида, едкая и холодная, подкатила к горлу снежным комом, дыхание сбилось, точно на лёгкие осыпался внезапный снегопад, а по телу побежали ледяные мурашки. В мыслях завихрился рой ядовитых слов. Они с силой рванулись наружу, ударили в сомкнутые зубы, но Кавех, сделав судорожный глоток воздуха, с огромным трудом заставил себя проглотить их. Он почти швырнул «мешочек» на стол и, натянуто улыбнувшись, процедил: — Приятного аппетита. Знаешь, мне как-то даже неловко тревожить такого хорошего человека. Пожалуй, уеду вместе с мамой! И, испугавшись того, что только что сказал, помчался в сторону двери. — Кавех! — строго выкрикнул аль-Хайтам и тут же вскочил на ноги с гулким «бухом» — следом со стола полетели аккуратно сложенные бумаги, канцелярские принадлежности и, длинной кофейной полосой прокатившись по какому-то документу, упала и разбилась чашка. — До вечера! — низким голосом огрызнулся Кавех и вылетел из кабинета, хлопнув дверью. Спиной к нему стояла Фаранак, что-то усердно стряхивая со своего платья. Она выглядела слегка напуганной, словно что-то заставило её вздрогнуть или, например, отбежать. — Н-ну, милый, не томи: ему понравилось? — прощебетала она. — Он в восторге, — отрезал Кавех и подставил для мамы руку. — Идём, пока в порыве страсти он не загрыз тебя и меня. Когда аль-Хайтам вышел в коридор, прижимая к обожжённой ладони тканевую салфетку, ни Кавеха, ни Фаранак там уже не было.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!