- 2 -

Мир будто погружён в тёмную воду. Та булькает в ушах, застилает глаза, наполняет лёгкие. Вокруг много людей, серо-бело-чёрных, с полустертыми лицами и потрескавшимися голосами. Вспышки их камер не отвлекают, кажутся только едва-едва проступающим шумом. — Странное выражение у этого короля. Я не хочу с ним фотографироваться!.. Одежда из другой эпохи — жалкая подделка. Не ощущается ни синтетикой, ни хлопком. Никак не ощущается. В своей одежде Шиын чувствует себя лучше, просто потому что — своё. И идёт в кафе с остальными, хотя не голоден. Да и когда он по-настоящему хотел есть? Шиын редко чувствует хоть что-то, не только голод. Кушает по часам. Или когда вспоминает. Или когда кто-нибудь напоминает ему, что пора. Как сейчас. Хотя сейчас он не ест. Шиын присутствует. Делает вид, что с ними. Или уже не делает вид? Чужой разговор затягивает. Полупрожёванные слова, смазанные интонации, смешки. Чуть громче гула толщи воды, который он слышит постоянно. Их лица расплываются, но остаются узнаваемыми. Баку обманули те девушки из школы Буиль, и это невесело. Девять цифр телефонного номера, не восемь. Только Баку мог так ошибиться. И это… не смешно. Не приятно. Просто… теплее любого другого приёма пищи Шиына. Атмосфера кажется почти знакомой. Хотя рядом уже не те люди. И разговоры — не те. Серые пятна от соуса на белом худи на секунду останавливают галдеж. — Соус бульдак трудно отстирать, — шепчет Джунтэ, пока Баку просит его спрятать палочки. Джунтэ прячет. Его руки дрожат. Шиын не обращает внимания, идёт в туалет. Изучает испачканную толстовку. На светлом пятна кажутся серыми точками и запятыми. Расплываются и смазываются от воды. Сколько не три, остается грязно-серый цвет. Даже захватывает больше светлого пространства. Шиын не занимается бесполезными вещами. Не получилось сейчас, значит, получится в стиральной машине или в химчистке. В крайнем случае, он её выбросит. Всё равно ему не нравилось. Маркая даже для серого зрения. В узком коридоре туалета какой-то парень сидит на корточках, пялится в телефон. Потом поднимает голову и пялится уже на Шиына. Из телефона раздаются громкие искусственные звуки. Громкие даже для толщи воды, в которой находится Шиын. Голос у парня тоже оказывается громким и искусственным. Шиын чувствует опасность. Лицо парня незнакомое. Очки. Грязные волосы. Странное выражение лица. Меняющееся. Что-то между улыбкой и оскалом. Что-то между ненавистью и интересом. Шиын никогда не был силён в чтении лиц. Не силён и теперь, когда лица полустёртые и лишены красок. Парень говорит о Баку. Всё происходящее не становится понятным. Становится резким: узкий коридор с тусклым освещением, выражение чужого незнакомого лица, чужие ухмылки и тёмные глаза, которые выжигают в Шиыне дыры. Считалка для фото. Шиын держит лицо. Он уже не в костюме короля, зачем кому-то делать с ним фото? Он не спрашивает. Знает, что этот парень не ответит. На его единственный вопрос он так и не ответил. Парень убирает телефон в карманы объёмной ветровки. Замирает. Будто сбрасывает настройки. Пялится. Подходит ближе. Лицо уже чёткое. Выражение лица странное. Шиын задерживает дыхание. Чужие очки бликуют, когда парень разворачивается, чтобы уйти. Обманный маневр. Шиыну даже не нужно смотреть на его плечо перед первым замахом. Шиын уклоняется несколько раз от стремительных выпадов, возвращается к писсуарам из тесного коридора. Чтобы не быть загнанным в угол окончательно, всем телом толкает парня в одну из кабинок. Парень смеётся. Звук булькающий, на самом выдохе. Может, даже вместо выдоха. В ритме едва сбившегося дыхания. Шиын знает, что парень сильнее. Вспоминает о палочках, которые забрал Джунтэ. Сейчас бы те пригодились. Вокруг не так много нужных предметов. Картины в рамках. Искусственные кактусы в горшках. — Что, думаешь мне башку проломить? Шиын опять смотрит на парня. Тот машет рукой у своей головы. Как если бы Шиын действительно разбил бы горшок о его голову. И улыбается так, что становятся видны дёсны. Шиын смотрит. Смотреть — и видеть — больно. Закрывать глаза и смотреть куда-то ещё — невозможно. Как он понял, что хочет сделать Шиын? — Но я сегодня только поздороваться зашел. Ещё увидимся. Лающий смех повторяется. Обрывается, когда парень, засунув руки глубоко в карманы ветровки, уходит. — В следующую встречу тебе пиздец. Кислород кажется раскалённым. Шиын долго не дышал. И сейчас бы не дышал. Но он пытается прийти в себя. Пялится на спину уходящего парня, на надувающуюся шаром ветровку серо-оранжевого цвета. Кислотный цвет кажется мерзким. Ощущения двоякие: либо Шиына сейчас стошнит, либо он потеряет сознание. Он предпочел бы второе. Ничего не происходит. … Шиын ненавидит больницы. Слишком тихо. Тишина мрачная, тёмная, затапливает пустые, в вечернее время суток, коридоры. И его затапливает. С головой. От больничной тишины он спасается в телефоне. Набирает для Сухо сообщение — очередное сообщение в ставшем пустым и одиноким чате. Сухо не отвечает. Шиын пишет чаще, чем писал когда-либо до комы Сухо. Когда Сухо вернётся — ведь случится же это когда-нибудь? — наверняка удивится. Шиын хочет, чтобы удивился. Хочет, чтобы вернулся. Хочет писать в чат и получать, наконец, настоящие ответы. Из-за толщи воды, крадущей звуки, из-за погруженности в воспоминания о сегодняшнем насыщенном дне, Шиын пропускает чужие шаги по коридору. К нему или к палате Сухо? Не имеет значения. Шиын возвращается в реальность — та становится мрачнее на пару тонов и опять до боли чёткой — когда слышит уже знакомый лающий смех. Парень, напавший на него сегодня в туалете, стоит у палаты Сухо. — А, так это и есть Ан Сухо? Тот парень, чью жизнь ты сломал? Коридор больницы удлиняется. Погружается в темноту во всех углах, кроме того, что занимает этот парень. В той же самой одежде. С тем же самым выражением лица. Шиын видит его лучше, чем самого себя в зеркалах каждое утро. И слышит — так, будто нет никакой толщи воды, блокирующей все лишние звуки. Его не должно быть здесь. Его, его тощей фигуры, со спрятанными в глубоких карманах руками, с пугающими до дрожи взглядами, ещё более тёмными, чем сама темнота. Шиын пытается понять, что прячется в самой глубине этих взглядов, но не может. Он не умеет читать незнакомые лица. Он знает сейчас, что ненавидит этого парня. Каждый его вдох здесь, рядом с Сухо. Каждое вслух сказанное им слово. Потому что в каждом звуке, в каждом шорохе, который тот производит, когда не говорит – сиреной воет опасность. Опасность, которая беспечно подходит ближе. Не делает ничего. Просто смотрит. Пялится. Отражает тусклый свет в стёклах очков. Просто дышит. Когда шаркающей походкой идёт прочь. Не отпуская. Не давая передышки. Вгоняя крючок из почти животного ужаса и расплавленной ненависти куда-то глубоко под ребра. Вгоняя и дергая, тащя за собой. — У тебя лицо, что так и просит удара. Чисто мой тип. Да шагай ты уже, уёбок. Он даже не оглядывается. Смеётся — от смешка, теперь похожего и на воронье карканье, и на лай гиены, становится холодно и зябко. Будто в сером мире по щелчку пальцев выключили свет. Будто его больше никогда не включат. Парню не нужно оглядываться. Шиын заглотил крючок. И, сжав зубы до онемения челюстей, послушно идёт за ним. Куда бы ни вёл. Для чего бы не делал это. Убивать или умирать — уже не имеет значения. Шиын плетётся за чужим смехом, готовый на любой вариант. … Не нужно ускорять шаг. Парень в тупой толстовке никуда не спешит. Идёт вразвалочку, отклоняясь назад. Руки по-прежнему засунуты глубоко в карманы. Закуривает. Одну, другую сигарету. Со стороны наверняка кажется, что они просто гуляют. Шиын сверлит взглядом чужой затылок со спутанными волосами. Чужие плечи. Пространство между лопаток. Сверлит долго и упрямо, до рези в глазах. Провожает взглядом по дуге улетающие окурки — придурок из Союза игнорирует мусорки, даже если они рядом. Сигаретный дым становится заметнее и тяжелее. Летит всегда в сторону Шиына. Как бы тот не пытался уклониться. Но он и не пытается. Идёт следом, пялится в нескладную фигуру, прожигает ненавидящим взглядом. Вдыхает дым, которым пахнет уже вся улица, весь чёртов город. Прислушивается к звукам, которые издает провожатый — мотив какой-то попсовой песни, нецензурные комментарии по поводу и без. Он даже не оборачивается, чтобы проверить, идёт ли Шиын следом. Или чувствует взгляд? Шиын надеется, что чувствует. Реже моргает, чтобы не разорвать нечаянно эту непрочную, но полную ненависти нить. Идёт шаг в шаг. Почти не глядя по сторонам. Улицы и подворотни сжимаются. Зрение становится туннельным. В центре — чужая грязно-оранжевая куртка. Расслабленная линия плеч. Уязвимый затылок под отросшими волосами. Если ударить со спины… Шиын сжимает кулаки и не чувствует боли. Если избавиться от этого — просто вырубить или даже убить — придут другие. И вряд ли будут вежливыми, с их ублюдским представлении о вежливости. Поэтому Шиын не смотрит по сторонам. Вокруг кирпичи, деревяшки от поломанных окон, металлические стулья. Нельзя отвлекаться. Нельзя думать избавиться от одного. Нужно увидеть главаря и ударить по нему. Или договориться с ним. Или убить его. Парень мурлычет под нос какую-то песню. Сворачивает в тёмные подворотни. Игнорирует бормочущих что-то пьяных. Не обращает внимания на резкие звуки. Ведет Шиына к боулингу. Курит. Дым раздражает нос и лёгкие. Дым без вкуса ментола. Крепкий, разъедающий внутренности табак. Щекочет ноздри. Чем дольше Шиын дышит им, тем больше замечает оттенки запаха. Едкая смола. Стойкий дёготь. Дразнящий и приятный никотин. В полутонах — аммиак и ацетон. Когда они уже подходят к боулингу, перед ними расступается беспорядочная толпа, приветствуя и кланяясь, Шиын думает, что уже различает в запахе и углеводород, и фенол, и крезол. Вокруг теперь много сигарет и курящих. Но пахнут именно те, что курит его провожатый. Очередной окурок отправляется щелчком в сторону. В просторном полутёмном помещении боулинга, в узких коридорах запах становится насыщеннее, тяжелее, почти сбивает с ног. Уже не просто дым, а и оттенки металла и древесины. Всё начинает отвлекать. Суженное пространство дёргается и расширяется. Громкая музыка. Скольжение мячей по дорожкам. Стук падающих кеглей. Взрывы восторга и гул разочарования. Концентрация падает. Шиын невольно смотрит по сторонам. Ему уже не нужно пялиться в чужую спину, чтобы идти за ним. Он сможет идти и с закрытыми глазами. Просто следуя за загнанным под ребра невидимым крючком. Просто по чёртовому запаху сигаретного дыма. Хотя тот уже не курит. — Чё пялишься? — спрашивает провожатый. Оборачивается, отклоняясь корпусом, пялится. Зрачки чёрные. Он больше не улыбается той дикой улыбкой. А проходя мимо, намеренно врезается плечом. Касание секундное. Не такое сильное, чтобы вызвать боль. Не такое долгое, чтобы значить что-то кроме издевки. Шиын чувствует его, даже когда заходит в кабинет. Как и чёртов запах чужих сигарет. Они — ощущение столкновения плечами и запах — преследуют на обратном пути. Хотя их источник остался в боулинге. Поглощённый противоестественным фиолетовым освещением. С растекающимися во взгляде ненавистью и интересом. С застывшей на губах ублюдской усмешкой. С угрозой и обещанием, вибрирующими в ушных раковинах. — Не пялься так. А то глаза вырву. Шиын не хочет о нём думать. Но перестать делать это не может. … Шиын обещал Бэкджину не вмешиваться. Держаться подальше от Баку. Шиын и Баку это обещал. Но крики Джунтэ в телефонной трубке и резко обрывающаяся связь отключают логику. Как и имя Сонджэ, произнесённое кем-то из случайных прохожих. Он уже слышал это имя прежде. Главарь Гантака. Бешеный пёс. Теперь он знает, кому это имя принадлежит. Может прочитать имя на нашивке серо-бордовой формы.        Шиын не думал, что они встретятся так скоро. Надеялся, что у него больше времени избавиться от навязчивого ощущения неправильности, которое преследует его рядом. Но времени у него нет. И данные прежде обещания — Баку, Бэкджину и даже Сухо, в первую очередь Сухо — уже не имеют значения. Джунтэ и Хёнтак у решётки. Сонджэ на корточках рядом, в руках телефон. Оборачивается на шум. Шиын так сильно толкнул дверь, что та ударилась о стену. Сонджэ прищуривается, хотя в очках. И расплывается в улыбке. Эта улыбка не из тех, которые Шиын уже видел прежде. Не злая, не ехидная. — Я скучал, новичок, — говорит Сонджэ. Нараспев. Мир Шиына вновь сужается до одной фигуры. Форма чужой школы, неряшливые волосы, ленивая походка, внимательный — до костей обжигающий — взгляд. Он продолжает что-то говорить. Другие интонации. Любопытство. Интерес. Подходит ближе. Смотрит внимательно. С ожиданием. С почти счастьем. Будто все его мечты сбылись. Его мечты — не мечты Шиына. Шиын сжимает в руках ручку и замахивается. Сила удара привычная, будто вспоминаешь то, что проделывал тысячи раз прежде. Но вместо знакомого ощущения сопротивляющейся плоти — уклонение. Горячая рука стискивает запястье. Слишком горячая, даже сквозь слои ткани. Шиын пытается вырваться, оттолкнуть, расширить сжавшийся до навязчивого прикосновения, мир. Ему не хватает силы. Сонджэ сильнее. Сонджэ ближе, чем хотелось бы. Сонджэ повсюду. Навязчивый взгляд. Давящее ощущение чужого тела. Не прекращающий что-то говорить. Лёгкость, с которой Сонджэ разгибает чужие пальцы, пугает. И ставит всё на свои места — чтобы справиться с ним потребуется что-то неожиданнее ручки. Шиын осматривается. Он умеет находить выход из таких ситуаций. Или умел? Внутренний голос сбивчивый. Мечущийся. Непривычный. Стратегия не вырисовывается. Или — не сразу. Всё сбивает с толку. Сигаретный запах, которым пропитан Сонджэ. Его голос, бьющийся в ушных раковинах. Его до странного нервирующий вид. Шиын не хочет, но регистрирует все изменения. Интонации чужого голоса. Выражения чужого лица. Чужая сила, уже не сдерживаемая. С каждым ударом окрашивающая и мир Шиына в багровый. Дальше всё сумбурно, нечётко. Слишком много ощущений разом. Солёная кровь из разбитой губы. Онемевшее от нескольких ударов лицо. Шершавая ткань чужих рукавов. Холодная кирпичная стена. Сонджэ разочарован. Сонджэ смеётся. Сонджэ смотрит с прищуром, сверху вниз. Алгоритмы ломаются, но работают. Шиын смотрит вокруг. Замечает то, что может использовать. Замечает то, что упускает Сонджэ — значит, тогда был только временный сдвиг. Удар цветочным горшком Сонджэ ещё может блокировать. Но без очков, в поднявшейся завесой сухой земли, он дезориентирован. Шиын ломает очки — оправа кажется невесомой — и сломанной дужкой протыкает чужую ногу. Багровый мир раскрашен теперь ещё и криками боли. Сонджэ бьет куда попало, наобум, пытается сбросить Шиына. Всё не так просто. Всё сложнее. Всё ломается, но что-то работает. Не совсем правильно — не так, как раньше. Тело Сонджэ по-прежнему горячее. Он успевает перехватить руку Шиына в очередном ударе, когда уже лежит на земле. Вблизи его глаза ещё более странные, и что-то сдвигается в этих глазах. Затапливает тёмную радужку. Сонджэ опять смеётся, легко скидывает Шиына. Жар от его прикосновений остаётся. Не только жар. Что-то, чего Шиын прежде не испытывал. Что-то, с чем не может справиться. Вместо крови по венам теперь ударно течёт адреналин. Шиын бьёт и получает удары. Боль от каждого пульсирует очагами, но на них можно не обращать внимания. Главное — цель. Стереть чертову улыбку с лица. Заткнуть голос. Перестать чувствовать пульс под руками — свой или чужой, какая разница. Перестать слышать дразнящий смех. Не отвлекаться больше на безумные глаза. В них слишком ярко отражается собственное багровое безумие. Когда всё заканчивается, в волнах подступающей темноты Шиын видит обеспокоенное лицо Сухо. Смех Сонджэ где-то за периферией сознания оказывается сильнее.