- 23 -

Собственное прошлое у Шиына не вызывало вопросов. Оно было таким, каким было. Изменить его было уже нельзя. Даже относиться иначе не получалось. Прошлое было закрытым, неоспоримым фактом. На этом его влияние на Шиына заканчивалось. Будущего он не боялся: перспективы отдалённые, делать на них ставки нет смысла. Настоящее не всегда находило понимание, но он старался. А теперь непривычно тёмный Сонджэ говорит ему, что прошлое было не таким, каким он думал. Что он неправильно его трактовал. Что делал неправильные выводы. Что действовал из-за этого неправильно. И это странно. Как влезать в свою кожу, когда та оказывается не по размеру. Как находить в разобранном тексте новые смыслы. И те категорически отличаются от тех, к которым Шиын привык. Как и от тех, с которыми знаком. — Боже, — фыркает Сонджэ, по крупицам вытаскивая из Шиына подробности. — Как же этот чувак страдал. Шиын не понимает. Чувствует, будто его склоняют к другим реакциям. Скорее всего, неправильным. Чон Ёнбин не страдал. — Объясни. Сонджэ расплывается в улыбке. Может, Шиын и перестарался в категоричности. Может, у Сонджэ фетиш на подчинение. Интересно, но не сейчас. — Такой умный и красивый мальчик совсем не обращал на него внимания. Конечно, он страдал. Готов был вылезти из собственной кожи, лишь бы ты заметил его. Приходится уточнить. — Чон Ёнбин? — Ну, тот придурок, который весь извивался вокруг тебя. Мне похер, как его звали. Но жутко хочется теперь встретиться с ним. — Зачем? — Научил бы его правилам приличия. Объяснил бы ему, что если красивый мальчик его игнорирует, значит, ему нужно найти другого мальчика. Может, не такого красивого. И не тянуть свои грёбаные щупальца к этому. Приходится уточнить. Опять. — Ты обо мне сейчас? Сонджэ наклоняет голову набок, всматривается. Выглядит почти так же, как в их первые встречи. — Что? Никто не называл тебя красивым мальчиком? Какое упущение… Может, им всем было страшно не то, чтобы сказать тебе такое, но и просто подойти? Джунтэ говорил, что Шиын смотрел мимо всех. Возможно, Джунтэ говорил правду. — Нет. Мне никто такое не говорил. — Ну, теперь есть я. Вибрации голоса Сонджэ играют на нервах Шиына. Хочется отстраниться. Хочется спрятаться. Перестать быть таким заметным. И одновременно — хочется, чтобы Сонджэ продолжал. Говорить. Смотреть. Видеть. — Ты ошибаешься, — сопротивляется Шиын. — Ты… неправильно интерпретируешь его поступки. — Но ты же просил его остановиться. А он не мог. Не просто потому, что отбитый на голову. Хотя и поэтому. Но ещё он нашёл единственный вариант стать заметным для тебя. Шиын смотрит в сторону. Заинтересованность Сонджэ в Шиыне похожа на одержимость. Но может ли он ошибаться во всех своих трактовках? Чон Ёнбин тоже выглядел одержимым. Шёпот Сонджэ переплетается с сердцебиением. Проникает под кожу. Растворяется в венах. В голове шум. Ворот рубашки давит, стягивает. — Его не пугало то, что ты готов был отвечать. Его пугало, что он опять станет для тебя невидимкой. Нужно сопротивляться. Сонджэ не прав. Не все, кто ведёт себя так, как он, испытывают те же чувства, что и он. — Он хотел сломать мне руку. А потом сломал. — Ну, вот, видишь. — Не вижу. Шиын действительно не видит. Лицо Сонджэ так близко. Знакомое выражение. Шальные глаза, полные чем-то будоражащим. Взгляд то и дело спускается к губам. Но там небезопасно. Приходится отвлекаться. Возвращаться к сути. Возвращать к сути. — Ты спрашивал, почему я люблю драться. С тобой мне не понравилось драться. Было весело, но всё не то. И всё же… я готов был бы драться. Подумай, почему. Совсем не хочется думать. Слова Сонджэ отравлены. Работать с ними — значит позволять яду проникать сразу в мысли. Поддаваться тем трактовкам, которые даёт Сонджэ. Впрочем, Шиын ведь давно уже отравлен. Уже давно поддаётся. Сонджэ отвечает сам. — Физический контакт, Шиын. Мне совсем не хотелось причинять тебе боль, хотя это и забавно. Но если бы у меня не было другого способа хоть как-то дотянуться до тебя… Этот чувак буквально цеплялся за мысль, что каждый раз, когда ты будешь думать о своей сломанной руке, ты будешь думать и о нём тоже. — Бред какой-то. — Неужели? У него не получилось? Получилось. Не с рукой. С Сухо. Мысли о Сухо неизбежно приводили Шиына в одни и те же точки. К одним и тем же людям. О Бомсок. Чон Ёнбин. Сонджэ не ждёт ответа. Читает его на лице Шиына. Как делал прежде. Как будет делать и впредь. — Физический контакт, принцесса. Так много и так мало одновременно. Шиын подумает об этом после. Сейчас ему интересно другое. Не только интерпретация. Но и возможность. Возможность всё изменить. — И что я должен был делать? Чтобы это остановить? — Ну, сложный вопрос. Любая твоя реакция — и даже её отсутствие — кормило бы его жалкую суть. Речь ведь не о тебе. Не всегда о тебе. Не всегда ты можешь запретить или разрешить кому-то думать то и действовать так, как считаешь правильным. Люди сложнее твоей математики. К ним одно решение не используешь. — Есть задачи с несколькими решениями. — Боже. Люди не задачи, когда ты всегда начинаешь с одного и того же «дано», принцесса. Всегда остаётся отпечаток предыдущих попыток. А ещё тьма неизвестных переменных. Причин, которые ты не учёл. Поэтому задачи Шиын любит больше людей. Задачи он хотя бы понимает. — Ты слишком хорошо вошёл в роль того парня, — говорит Шиын. Они уже идут к остановке. После ужина Шиын чувствует расслабленность. Закрытые базовые потребности дают какой-никакой фундамент для желания продолжать. Лезть туда, куда он, возможно, лезть не готов. — Ты был на его месте? Сонджэ усмехается. Во рту опять жвачка. Едва только вышли, как он закинул в рот сразу несколько пластинок. Странно. Куда вдруг делись сигареты? Как и сигаретный запах. — С тобой? Нет. Меня ты сразу увидел. Хочется сопротивляться. Хочется солгать. Но лгать Сонджэ — плохая затея. Ложь наверняка сработает в другую сторону. Шиын не готов рисковать. — Уж не знаю, почему. Может, мне повезло, — хмыкает Сонджэ. — Ты был серым среди других серых людей. А потом посмотрел на меня… и не отвёл свои прекрасные глаза. Сразу стал объёмным, реальным. Интересным. Ещё и этот твой голос… Сонджэ не договаривает. Что не так с голосом Шиына? Может, это и не имеет значения. Шиын хотел спросить, почему именно к нему Сонджэ прицепился. Не потому, что интересный. Что было до того, как появился интерес. Чужая искренность тоже кажется крючком. Сопротивляться не получается. Хочется дать что-то взамен. Даже если Шиын пожалеет потом. Даже если обязательно пожалеет. — До Сухо мир был серым. — А? — Я не различал цвета. Запахи. Вкусы. Ты сказал, что что-то возможно только в моём сером мире. Мой мир и правда был серым. До Сухо. Они идут по узкой улице. Сонджэ всегда ведёт Шиына окольными путями. Где мало людей. Где нормально идти так близко друг к другу, соприкасаться плечами. Сейчас — один из таких путей. И одновременно — совершенно другой. Будто в одно мгновение падает до нуля и ниже вечерняя температура. Сонджэ сбивается с шага. Останавливается. Шиын знал, что пожалеет, когда только сам заговорил о мире, каким тот стал с Сухо. Не знал, что так быстро. — Ты чего? Сонджэ молчит. Сердце сбивается с привычного такта. Не переулок меняется. Сонджэ. Тёмное слишком тесно переплетено с багровым. Должно стать страшно. Становится странно. Будто оказываешься опять на тонком канате над пропастью. Ещё не падаешь, но уже знаешь, что вот-вот упадёшь. — Значит, я был прав. Значит, коматозный мальчик… — Он Ан Су… Сонджэ не даёт заговорить. Слишком быстрый. Слишком резкий. Размытый по краям и чёткий — в глубине тёмных, с сумасшествием, глаз. Толкает к стене. Неудачно. С искрами от неожиданного столкновения. После искр — лицо Сонджэ слишком близко. Дыхание обжигает кожу. Рука касается шеи. Не давит. Обозначает присутствие. Даёт знать Сонджэ о резко подскочившем пульсе Шиына. Шиын ещё не испуган. Почему-то нет страха. Только ожидание. Предвкушение стремительного полёта. Пусть и в один конец. Автоматически Шиын кладёт свои руки поверх чужих пальцев. Если Сонджэ сожмёт свои… — А сейчас? — спрашивает Сонджэ. Хрипло. Странно. Не совсем отдавая себе отчёт. Глаза совсем бешеные, видят не совсем Шиына. Видят то, что под кожей Шиына. Вопрос непонятный. Что отвечать? Как? Шиына хватает только на то, чтобы думать о горячей руке у кадыка. — Сейчас это тоже — он? Сейчас только Сонджэ. Шиын не успевает ответить. Только открывает рот. Сонджэ всё понимает раньше. Не убирает руки от шеи. К губам прижимает сухие, потрескавшиеся губы. Ощущения другие. Требовательные. Жестокие. Чуть больше зубов. Чуть больше напора. Гораздо больше силы. Гораздо больше искр, отключающих ту рациональную часть Шиына, которая до этого момента пыталась не отключиться. В голове теперь совсем пусто. Действует только тело. Сталкивается с Сонджэ — губами, зубами, языками. Не трепетно. В борьбе, сменившей плоскость. Шиын обхватывает запястье Сонджэ. Не для того, чтобы убрать руку. Чтобы держать. Так, с рукой на горле, хорошо. Тело теперь прижимается к Сонджэ. И этого мало. Шиыну не хватает площади соприкосновения. Не хватает ощущения горения каждой клетки кожи. Кажется, Сонджэ тоже. Свободная его рука беспомощно скользит по груди, боку. Траектория рваная, неправильная. Может, Сонджэ и сам не знает, чего хочет, куда движется. Может, и в нём отключается что-то важное — последние предохранители, остатки осторожности, которую он так долго травмировал не свойственной ему медлительностью. Тяжёлая горячая ладонь наконец находит подходящую точку опоры. Сперва только касается, а затем и сжимает ягодицу Шиына. Несмело. Затем увереннее. Жаднее. Самоувереннее даже. Ведь после Сонджэ не просто сжимает, но и тянет, вжимает Шиына в себя. Ток от его паха заполняет всё пространство. Тока слишком много. Ощущения избыточны. Шиыну нужен воздух, он резко отворачивается и вместо того, чтобы просто дышать, сдавленно, незнакомо, стонет, запрокидывая голову. Кто-то из них теряет последнюю точку опоры. Тесно прижавшись, они оба врезаются в стену. К искрам удовольствия добавляется боль от удара. Яснее не становится. Проще не становится. Дыхание сбивается сильнее. Шиын зажат между холодной стеной и горячим Сонджэ. — Блядь, ты что творишь? — выдыхает Сонджэ в самое ухо. Хрипло. Почти отчаянно. Тоже немного незнакомо. На грани пугающего и будоражащего. Всего — и голоса, и жара, и тесноты, и болезненности — одновременно много и мало. Хочется ещё. Не думать. Не видеть. Не слышать. Ощущать. Вместо того, чтобы ответить, Шиын невольно неловко трётся о Сонджэ. Становится ещё лучше, хотя ни воздуха, ни собственного тела Шиын уже не чувствует. Только нечёткие контуры. Только направление, где может стать ещё лучше. Приятнее. Дыхание Сонджэ сбивается окончательно. Его пальцы так сильно впиваются в ткань, в кожу, что становится больно. Та боль, которая резче очерчивает удовольствие. Растворяет в удовольствии весь остальной мир. К сожалению, у мира другие планы. — Блядь, какого хуя я вижу? Два педика зажимаются? В какой-то тёмной подворотне? Если и к собственному прошлому у Шиына теперь вопросы, то к настоящему и, тем более, к будущему, вопросов кратно больше.