- 29 -

Шиын уже доволен сегодняшней встречей. Потому что Сонджэ ответил. Но только на один вопрос. Шиын не виноват, что ему потребовалось так много слов. — Ты хочешь сказать что-то ещё? — спрашивает он. Ему казалось, что Сонджэ видит его насквозь. Ему казалось. Не во всём Сонджэ видит его насквозь. Шиын должен испытать разочарование? Всё было бы проще, если бы Сонджэ видел его насквозь. Шиын чувствует облегчение. — Ты хочешь сказать что-то ещё, — передразнивает его Сонджэ. Похоже, но и немного обидно. — Если это приворот, то снимай его нахрен. Я не вывожу уже. — Что именно ты не… не вывозишь? Конечно, у Сонджэ оказывается даже больше слов, чем Шиын рассчитывал. И ближе, чем хотел. И обнажённее, в каком-то далёком от физического смысле, чего Шиын не мог, не хотел, не должен был требовать. — Ты никак не показываешь того, что чувствуешь. Ты вроде реагируешь на прикосновения, на поцелуи, тебе вроде нравится мой голос, мой вид. Но иногда выглядишь так, будто тебя тошнит. Может, ты ставишь на мне какой-то эксперимент? Может, ты всё-таки терпеть меня не можешь? Может, это потому, что Сонджэ без очков? Шиын не знает, насколько плохое у него зрение, но, кажется, очень плохое. Даже сейчас он щурится, пытаясь присмотреться и что-то увидеть. Наверняка сам Шиын со стороны так выглядит всегда. И дело не в плохом зрении. У него-то зрение отличное. Просто большую часть времени он хоть что-то пытается увидеть и понять. И удивлён, что у Сонджэ с этим тоже бывают проблемы. — Могу, — говорит Шиын. — Я могу тебя терпеть. Сонджэ сжимает челюсти и немного съезжает вниз на стуле. Потому что так удобнее драматически поднять лицо к потолку и прошипеть кому-то наверху: — Да блядь!.. Это помогает успокоиться. Очевидно. Шиын не пробовал, но Сонджэ успокаивается. — Боевик или тупую комедию? Он вроде бы хотел выбрать фильм сам. Шиын молчит. Сонджэ выдыхает и грустнеет. Спрашивает обречённо: — Что, вопросы ещё не закончились, да? Шиын бы хотел, чтобы закончились. Потому что он никогда не спрашивал никого о том, о чём собирается спрашивать Сонджэ. И это… неловко? Шиын надеется, что в таком освещении не слишком заметно, как он краснеет. И что голос, если дрожит, дрожит не слишком заметно. — Нам… нам понадобятся презервативы. Я никогда не покупал и… не знаю, какие брать. Сонджэ молчит. Может, даже не дышит. Может, Шиын тоже не дышит. — И справки. Я… я хочу знать, что ты точно здоров. Особенно, учитывая всё, что ты сегодня рассказал о… о других. Новая пауза ему не нравится. Как и само существование других. Как такое — существование неизвестных других — может вообще нравиться? Сонджэ говорил, что у Шиына сложночитаемое лицо. Но и у самого Сонджэ сейчас… очень сложночитаемое лицо. Сложнее обычного. С красными пятнами. То ли ещё от прошлого приступа раздражения, то ли от нового приступа смущения. Шиын не уверен. — Боже. Пусть это будет розыгрыш, — говорит Сонджэ сдавленно. Шиын молчит. Потому что это не розыгрыш. — У нас есть презервативы, я тебе что, совсем идиот? Такими темпами, правда, придётся покупать новые, потому что срок годности закончится. А насчёт справок… Я сдаю анализы раз в месяц, это ещё одно условие моей самостоятельной жизни, если что. Показать последние или сдать вне очереди? Шиын думает. Думать тяжело, но он должен хотя бы попытаться. — Нет, этого… всё нормально, — выдаёт вердикт. Не понимает, почему Сонджэ вскакивает на ноги. — Ой, блядь, иди нахуй, — заявляет скорее раздражённо, чем зло. — Я надеюсь, это всё-таки блядский эксперимент! И как-то судорожно начинает собирать мусор со стола. Движения нервные, плохо скоординированные. Шиын не до конца понимает, почему, но помогает. Сонджэ зло собирает всё в пакет. — И нужно помыть миски, — бурчит недовольно. Шиын кивает, приносит. Тень наблюдает за ним со сложенного белья на диване, куда успела вернуться. Сонджэ аккуратно моет их, глядя только на собственные руки. Кончики ушей у него ярко-алые. Шиыну нравится. В помытую миску с водой он наливает больше воды. Так странно: за кошкой Сонджэ ухаживает с большей ответственностью, чем за собой. Так… в духе Сонджэ. — И всё же: боевик или комедия? — спрашивает Сонджэ, по-прежнему глядя куда-то прямо. Не на Шиына. Как будто если посмотрит, случится что-то. Шиын не может удержаться от улыбки. Сонджэ вытирает уже давно сухие руки. Всё ещё без очков, с уже бледнеющими красными пятнами на лице, сгорбленный и совсем немного несчастный. — Я не хочу смотреть фильм, — тихо говорит Шиын. Сонджэ резко поднимает голову. Не может скрыть своего разочарования. Даже не пытается. Шиын подходит ближе. Забирает из рук Сонджэ полотенце, хотя тот крепко его сжимает. Вешает на положенный крючок, приходится прижаться к Сонджэ, потому что он мешает. Шиын игнорирует его нервный выдох и беспокойный взгляд, пристально следящий за каждым движением. Сонджэ щурится, ещё не до конца всё понимая. Сводит брови на переносице, когда Шиын не отстраняется. Всматривается в лицо Шиына. Разделяет жар, начинающийся с пальцев, всё сильнее и сильнее сжимающих ткань футболки. — Не играй со мной, — хрипло просит Сонджэ. Мало похоже на обычную просьбу. Скорее на отчаянную мольбу. Шиын не любит играть. Не полюбил настолько, чтобы рисковать всем прямо сейчас. Или?.. Шиын смотрит внимательно и уверенно. Говорит: — Я этого хочу. И первым тянется за поцелуем. Видит, как Сонджэ закрывает глаза, подаётся навстречу. Красивый. Терпеливо ждущий разрешения не только словами. Сначала поцелуй только поверхностное касание губ. Осторожное, почти неуверенное движение. Слишком быстро становящееся яростным, хаотичным. Раньше Шиын предпочитал во всём порядок. Сейчас ему не так сильно хочется продумывать шаги. Сейчас проще — и приятнее — следовать за движениями Сонджэ. Подчиняться и одновременно подчинять. Тянуть на себя, позволять Сонджэ вести. Отдавать ему контроль в направлении движения. Не сопротивляться блуждающим рукам то по поверхности ткани, то уже под ней, легко щекочущим кожу, вызывающим мурашки, усиливающим жар внизу живота и приятную пустоту — в голове. Сонджэ в отличие от Шиына многозадачен. Не просто направляет куда-то, а тянет к спальне, до этого закрытой. Шиын понимает это, когда спиной касается плоской поверхности и вздрагивает — Сонджэ дёргает ручку, и дверь открывается, Шиын едва не проваливается в пустоту. Его удерживает горячая рука. Та рука, которую так приятно держать в своей руке. Та рука, которая касается там и так, как никогда прежде Шиына никто не касался. Которая тянет и вжимает, удерживает и толкает, щекочет и царапает кожу под рёбрами и выше. Ведёт и подчиняется желаниям Шиына. В комнате, которую Шиын не видел, темно и прохладно. Источник света — заблокированный экран большого монитора. Шиын ничего не может, не хочет, не успевает рассмотреть. Ничего, кроме немного безумных — по-приятному безумных, безумно будоражащих — глаз Сонджэ. Которые отрываются от Шиына всего лишь на мгновение, будто чтобы убедиться: всё в порядке. Шиын не в порядке. Совсем не в порядке. Ему и страшно, и горячо, и совершенно ничего непонятно. Он не хочет, чтобы это заканчивалось — и хочет, чтобы это закончилось как можно быстрее. У Сонджэ дёргается уголок губ: — Голову отключай, — то ли просит, то ли приказывает. И опять целует, сразу с языком, сразу с тем напором, который выбивает реальность из Шиына полностью, вместе с ощущением пространства и времени. Как-то, в какой-то момент Шиын оказывается на прохладной постели, и губы Сонджэ уже не у его губ, а у шеи, у кадыка, облизывают и прикусывают нежную кожу. Шиын способен только ловить сухими губами воздух — и тот то раскалённый, то обжигающе холодный. Лёгкая боль от зубов сменяется влажными касаниями языка — и это приятно, приятно именно в комплекте с болью. Руки Сонджэ ненормально горячие, шарят под футболкой, задевают соски. Странно. Обычно ни на что не годные рудименты всё равно что прошибает электричеством. Шиын выгибается, ёрзает, пытаясь и избежать, и догнать это ощущение. Сонджэ смеётся. От смеха — всего лишь дрожание воздуха над раздражённой и влажной от слюны кожей — сильнее, чем раньше, сводит живот. Болезненно напрягается в джинсах член. Шиын закрывает лицо рукой. Лицо пылает, да и всё тело с незнакомыми и слишком резкими реакциями пылает тоже. Он думал, что готов ко всему, что может — должно — случиться. — Ну уж нет, — опять смеётся Сонджэ. — Я хочу видеть. Убирает руку Шиына от лица. На мгновение сжимает. Почти сразу отпускает, чтобы касаться ею других частей Шиына. Куда теперь деть руку самому Шиыну? Шиын, подумав совсем немного, касается ладонью щеки Сонджэ. Пока тот так внимательно, так пугающе смотрит. Подумав ещё, Шиын тянет на себя очки Сонджэ — и тот поддаётся движению вперёд. Опять останавливает. Повторяет: — Я хочу видеть. А вот это пора уже снять, — и поддевает низ футболки Шиына. Контраст его руки и прохладного воздуха тоже вызывает дрожь, но Шиын не сопротивляется. Запутывается в ставшей чуждой ткани, опять вызывает смех у Сонджэ и вздрагивает от неожиданного касания его губ у пупка. Сонджэ не сразу ему помогает, и эти несколько — секунд, минут, вечностей искажённого времени — терзает кожу у пупка и выше, пока Шиын пыхтит, пытаясь справиться с одеждой, которая лет с трёх самостоятельного одевания не вызывала у него столько нареканий. Как будто все знакомые до рутинности процессы в присутствии Сонджэ становятся чем-то, что Шиын больше не способен выполнять даже автоматически. Даже дышать порой сложно, ведь кожа, теперь незащищённая тканью, сталкивается с губами и языком Сонджэ. Всегда трудно угадать, нежным или грубо-собственническим будет новое прикосновение. Почти как в снах, которые снились Шиыну. Во много раз приятнее, чем в снах, где смазанные и нечёткие ощущения тонули в тумане и будили Шиына где-то недалеко от пика наслаждения. Вот и сейчас он жаждет пробуждения. Рука Сонджэ накрывает ширинку — горячая даже сквозь плотную и причиняющую неудобства джинсу. Шиын пытается подтянуться на локтях, убежать от прикосновения, которое только усиливается, хотя Сонджэ даже не шевелит этой рукой. Смотрит как одержимый в лицо Шиына под непривычным углом — горизонтально снизу вверх. Жар усиливается. Становится почти болезненным. Отсутствие продолжения, остановка, промедление оказываются инструментами изощрённой пытки. Сонджэ считывает это без слов. Вопреки первой попытке Шиына избежать продолжения, с хрипами и сбитым дыханием говорит: — Поздно, принцесса, — и тянет молнию. Шиын запрокидывает голову и опять незнакомо для себя стонет. Хватка Сонджэ на паху становится ощутимее, весомее. Шиыну не за что держаться, будто последняя связь с реальностью нарушена. Он слепо водит рукой вокруг, пытаясь удержаться, хотя не может, не должен падать. Рука касается взъерошенных волос Сонджэ. Этого должно хватить, чтобы не упасть окончательно. Но хватает этого ненадолго: Сонджэ не задерживается на ощущениях Шиына, он неловко стаскивает джинсы Шиына вместе с трусами. Шиын пытается помочь, но кажется, больше мешает — одуревший от ощущений, изнывающий от тревожного, совсем незнакомого жара, не знающий, чего хочет, но знающий, что Сонджэ сможет это дать. Рука Сонджэ на члене двигается сначала медленно, на пробу. Сонджэ смотрит на лицо Шиына, уже не так снизу вверх, как раньше. Шиын чувствует тепло его тела, но осознать хоть что-то, кроме сжимающей член руки и её нестабильного, непредсказуемого и оттого острее-приятного движения, не может. Сонджэ плюёт на ладонь, скольжение усиливается, рука сжимается сильнее к основанию, двигается то быстрее, то медленнее. Шиын не может предсказать, что будет дальше. Не пытается предсказать. Как это будет. Хочет задержать и одновременно перемотать вперёд это резкое и невыносимое ожидание. Сонджэ не помогает. Не позволяет сосредоточиться на чём-то одном. — Такой красивый, — шепчет Сонджэ, — такой только для меня. Целует в уголок губ, в подбородок, в ухо. Невесомо. Его дыхание касается кожи. Его собственный измученный взгляд сосредоточен только на лице Шиына, и Шиыну не нужно открывать глаза, чтобы его почувствовать. Он судорожно хватается рукой за чужое горячее плечо. Жар внизу живота такой сильный, что сложно дышать, а думать — невозможно. — Вредная принцесса, — шепчет Сонджэ ещё тише. — Слишком невинный. Я так давно мечтал тебя испортить. Движения на члене быстрые, уже без пауз. Кажется, что только нарастают, неотвратимо приближая что-то, о существовании чего Шиын никогда не подозревал. — Ты кончишь для меня, принцесса? — спрашивает Сонджэ. Пауза совсем небольшая. Сонджэ наклоняется совсем близко, коротко облизывает мочку уха. Повторяет вопрос иначе: — Ты кончишь для меня, Ён Шиын? Тихий голос кажется почти что застенчивым. Как признание в самых страшных тайнах. Как отчаянная мольба богам, в которых обещал никогда не верить. Шиын сжимает руку на плече Сонджэ. Короткие ногти вонзаются в кожу. Сонджэ давится, коротко, почти неслышно стонет в ухо Шиыну. Сжимает член Шиына сильнее, почти что больно. И это хорошо. Лучшее, что когда-либо слышал и испытывал Шиын. Смесь боли, одержимости и признания. Пальцы Сонджэ на члене, его плечо податливое, голос кроткий. Он весь рядом — терпеливо дающий наслаждение Шиыну и ничего не требующий взамен. Шиын хочет что-то сказать. Но сжавшийся до жара внизу живота мир позволяет ему только начать: — С-Сонджэ… — и закончить всё мучительно долгим стоном. Мир взрывается ослепительно-белым. Горячим и одновременно холодным. Болезненное ощущение жара сменяется облегчением и незнакомой приятной пустотой. Невесомостью. Долгожданным отсутствием. Шиын читал об оргазмах. Теория отличается от практики. Но испытанному необходимо подобрать правильное название. Когда Шиын возвращается, вокруг темно. Сонджэ, ещё полностью одетый, давит на Шиына. Его лицо прячется у шеи Шиына, он странно сдавленно дышит. Шиын всё равно что возвращается в собственное тело после кратковременного, но такого желанного отсутствия, проверяет работоспособность систем, гладит Сонджэ по потному плечу — тому самому, в которое недавно вцепился. Сонджэ замирает, задерживает дыхание. Шиын смотрит на спутанные волосы. Почему они настолько взъерошены? Почему Сонджэ неловко, как-то боком, садится на кровати, не глядя на Шиына? Почему сразу же встаёт, чтобы уйти? Без свойственной грации, со сгорбленными плечами и какой-то совсем поникшей спиной. — Подожди, — останавливает его Шиын. Не узнаёт собственного голоса: — ты… Правильные слова не подбираются. Но, кажется, то ощущение приятной пустоты, которое ощутил Шиын, кончая… Сонджэ замирает на месте. Он даже не разделся. Шиын расстроен. По-настоящему расстроен. С трудом садится на постели. Вид собственного обнажённого тела, испачканные спермой живот и простыни не вызывают ни стыда, ни неловкости. — Я тоже хотел посмотреть, — говорит Шиын, не сдерживая обиды. Он чувствует себя немного обманутым. Сонджэ резко поворачивает голову. Смотрит на Шиына из-под криво сидящих очков. И, кажется, впервые в жизни не знает, что сказать.