- 38 -

Когда они встречаются с Сонджэ, все вопросы, которые так скрупулёзно продумывал Шиын накануне, растворяются. Сонджэ улыбается. У него свежий фингал под глазом. И первое, о чём думает Шиын, — это приложить холодное, а не устроить допрос о том, откуда этот фингал вообще взялся. — Да брось, принцесса, — пытается вырваться Сонджэ. Шиын уже усадил его на скамейку и держит над ним лёд в пластиковом стакане. Сонджэ обречён на помощь. — Когда-нибудь тебе выбьют глаз, — предрекает Шиын мрачно. Самому себе напоминает Хентака. — И, что, я стану нравиться тебе меньше? Сонджэ смотрит снизу вверх. В глазах слабые искры. На щеке ещё одна ссадина, Шиын её не сразу заметил. Отдаёт рюкзак Сонджэ. Тот, вздыхая, тянется к карману с заживляющей мазью. Из них двоих Сонджэ должен носить с собой и мази, и чёртов лёд. Потом они сидят у реки Хан. Прямо на траве, друг напротив друга. Вечер тёплый, на улице полно людей. Нога Сонджэ прижимается к ноге Шиына. Жарко. Шиын не отодвигается. Смотрит на Сонджэ искоса. Он видит его не каждый день. И каждую встречу как будто сверяет впечатления с теми, прежними. Обновляет контекст. У него ведь тоже свой собственный контекст с Сонджэ. Пусть он и не говорил о нём Сонджэ. — Тебе не надоело драться? — спрашивает Шиын. Кажется, что должен спросить о чём-то другом. О чём-то более важном. — Переживаешь, принцесса? Шиын смотрит. Непонятно, что в его взглядах видят остальные. Но взгляды работают. Заставляют Хентака заткнуться. Заставляют Баку говорить. Развязывают язык Сонджэ. — Боже. Мне становится страшно, когда ты так громко молчишь. — Когда это началось? Ну, твоя привычка драться. Сонджэ смотрит на тёмную реку. — Всегда. Эта привычка была всегда. Возможно, в этом весь ответ. Шиын смотрит на непривычно серьёзного Сонджэ, но не задаёт вопросов. Не делает ставку на собственный взгляд. Возможно, он просто любуется. Со ссадинами и фингалом Сонджэ выглядит всё равно привлекательно. К тому же сам он смотрит в другую сторону. Позволяет на себя смотреть. Позволяет запоминать каждую деталь своего лица, а не отвлекает улыбками или пугающими до дрожи взглядами. Но Сонджэ не просто молчит. И когда решается продолжить говорить, Шиын задерживает дыхание. Боится сбить его с мысли. И сам боится сбиться. — Я ведь говорил тебе о спектре? У спектра ведь нет начала и конца. Он лишь отражает совокупность характеристик. Как цвета на радуге — один цвет перетекает в другой, смешиваясь и меняя характеристики друг друга. Без чётких границ. Выглядят иначе на фоне неба разных цветов. Сейчас Сонджэ говорит о ярких вспыхивающих огнях. Река Хан полна таких огней и на берегу, и на самой поверхности. Цвета в проплывающих кораблях, в подсветке фонтанов, в светоотражающей одежде гуляющих. Шиын бы смотрел вокруг чаще. Может, понимал бы больше, о чём и почему говорит Сонджэ. Но он смотрит на Сонджэ. Просто не может оторваться. К тому же вспыхивающие огни отражаются в линзах очков Сонджэ. Как и лицо Шиына, если присмотреться. Теперь чаще — лицо Шиына. Сонджэ продолжает говорить. В чём-то бессвязно. Шиыну всё равно. Ему просто нравится слушать голос Сонджэ, о чём бы он ни говорил. Пусть и о сомнительном спектре, который пытается прикрутить куда угодно. Ненаучно, неправдоподобно, что-то на стыке псевдофилософии и псевдопсихиатрии. Ну и пусть. — Внешние и внутренние условия. В человеке спектр начинается с рождения и заканчивается смертью. Поддаётся влиянию, учится и трансформируется, но никогда не начинается заново. Спектр. Одна из моих характеристик — причинение боли другому. Или себе. Иногда это не имеет значения, принцесса. Потому что в этом нет никакого высшего смысла. Просто хочется причинять боль. И получать боль в ответ. Иначе неинтересно — быть тем, кто единственный бьёт. Сонджэ задумчиво крутит в руках жестяную банку с колой. Наверное, он хотел купить что-то алкогольное. Или энергетик. Ещё в магазине Шиын сморщил нос, не специально. И Сонджэ купил колу. Сейчас Шиын спрашивает: — Почему именно спектр? Ты мог назвать это как-то иначе? — А почему не он? — Сонджэ прищуривается. — Мне просто было нужно как-то отметить то, что было частью меня. Спектр показался правильным словом. Типа как спектр аутических характеристик. Только спектр, касающийся психопатических характеристик. — Такие диагнозы ставят врачи, — говорит Шиын, как будто Сонджэ об этом не знает. Впрочем, его спектр — это что-то антинаучное, бездоказательное. Никакого спектра, в том смысле, в котором подразумевает его Сонджэ, нет. И всё же Шиын не удерживается от вопроса, который давно хотел задать: — А что на счёт моего… ну, спектра? Какие характеристики в нём? Обманчивые вспышки всех цветов радуги — и даже большего количества цветов, чем в радуге, — коварно играют с тенями на лице Сонджэ. Прячут глаза за вспышками. Подчеркивают хитрую усмешку. — Кроме доведения меня до припадка? — Боже. Я не довожу тебя до припадка. — Ещё как доводишь. Горячая нога Сонджэ прижимается к ноге Шиына сильнее. Жарче. Это доведение взаимно. Шиын не отодвигается. Сонджэ наклоняет голову. Смотрит на Шиына так, будто видит в первый раз. Прищуривается. — Может, утрата контроля? Под предлогом мести или справедливости или прочей другой хуйни? Легализация твоей жестокости под соусом правильного поступка. Защита друзей. Месть обидчикам. Шиын берёт паузу. Вспоминает каждую свою, допустим, утрату контроля. Вспоминает, что за ней стояло. Качает головой. — Это не хуйня. Это справедливо. — И это — единственный способ чувствовать себя живым? — Не единственный, — отвечает Шиын. Не готовый к тому, как жар заливает щёки. Сонджэ наклоняет голову и всматривается. Как будто он ещё чего-то не видел на лице Шиына. — А, физический контакт, — Сонджэ играет голосом. Шиын краснеет ещё больше. Теперь он знает, как это назвать. То, что делает с ним Сонджэ, меняя голос, наклон головы, прищур глаз, подаваясь к нему вперёд или отстраняясь. «Доведение до припадка». — Понимаю тебя на все сто процентов, принцесса. Пусть контакт и разной степени близости. К прижимающей ноге добавляется скользящая от икры и выше рука. Горячая. Опасная. За ней по телу разливается настоящее пламя. Вокруг много людей, и Шиын легко пихает Сонджэ ногой. Тот легко заваливается на бок и смеётся. Хотя удар не был ни сильным, ни неожиданным. У Шиына просто не хватило бы на такой удар энергии. Он готов был сдаться этому прикосновению, несмотря ни на что. Доведение до припадка, да. Или одна из характеристик спектра. Что угодно, что тянет его к Сонджэ и позволяет делать Сонджэ всё, чего тому хочется. — Ты такой злой, — смеётся Сонджэ, всё ещё лежа на траве. Очки съехали на бок. Глаза блестят. Красиво. Контролирующий всё мозг большую часть дня отключается. Шиын выдаёт: — Почему ты перестал присылать мне свои фото? Сонджэ резко выпрямляется. Не только выпрямляется, оказывается сидящим гораздо ближе, чем раньше. Река Хан полноводна и кажется бескрайней, почти как море. На реке Хан иногда тоже заканчивается кислород. — Что? Ты хочешь моё фото? Без всякой мысли берёт руки Шиына в свои. Возможно, мозг Сонджэ тоже отключается. Шиын неуверенно мямлит: — Ну, не только твоё. У нас нет ни одной совместной… Рот Сонджэ округляется от удивления. Он выглядит также нелепо и так же мило, как тот игрушечный волк, достаточно пухлый, чтобы «лапа» аппарата с игрушками его схватила, и достаточно круглый, чтобы удержала. Шиын фыркает. Сонджэ судорожно ищет в карманах телефон. Но его телефон в рюкзаке Шиына — новая привычка, которую Шиын никак не комментирует. Поэтому телефон Шиына находится быстрее. А потом они всё-таки не по-настоящему, но дерутся из-за фото. Потому что лучше не на фоне травы, а на фоне реки. Лучше смотреть в объектив, а не на Шиына. Ну, на Сонджэ, конечно, смотреть можно, но не так палевно, принцесса. И вовсе никто не смотрел! А кто тут у нас такой красный? У тебя температура? И вообще, как ты мог так долго молчать, что хочешь совместное фото? Шиын побеждает просто потому, что Сонджэ почти не сопротивляется. Забирает телефон. Пытается избавиться от фантомного ощущения тела Сонджэ рядом. Смотрит по сторонам и понимает, что Хентак прав: им нужно хотя бы немного скрываться. Или не быть настолько явными. Хотя бы на людях. И всё же, просматривая все получившиеся и, большей частью, неудачные кадры со смазанными лицами и дрожащими огнями, Шиын морщится. Сонджэ сидит уже рядом. Чтобы было удобнее смотреть, конечно. Его рука отведена чуть ли не за бок Шиына. Жарко. Зато на неё можно опереться. — Чего ты так хмуришься? — спрашивает Сонджэ, наклоняясь ниже. Слишком близко. — Мне не подходят эти ваши селфи, — вздыхает Шиын. — Я выгляжу… ну, странно? Сонджэ вскидывает голову. Опять прищуривается. — Ты прикалываешься, да? — Зачем мне это? — Зачем мне это? — передразнивает Сонджэ, но не обидно. По крайней мере, Шиыну не хочется его ударить. Возможно, его отвлекает близость Сонджэ целиком. — Чё, реально не понимаешь? Боже. Мне подарить тебе зеркало? — У меня есть зеркала. Причём тут это? — Боже, — Сонджэ отстраняется и смотрит вверх, на тёмное беззвёздное небо. Размышляет вслух, как будто забыв, что Шиын рядом: — Мне следует объяснить тебе? Или оставить, как есть. Лучше бы, конечно, оставить. Даже подтвердить. Типа… привязать к себе ещё больше. Мол, тебе так повезло, что я вижу больше и лучше остальных… Сонджэ скашивает хитрые глаза на Шиына. Шиын ждёт. Когда-нибудь Сонджэ надоест отвлекаться и отвлекать… — Если вдруг кто-то будет соглашаться с тобой в такие моменты, лучше убей его, чем продолжай слушать, принцесса. — Почему? — Потому что неинтересно так подло привязывать к себе таких очаровательных мальчиков, как ты. Играть на твоей неуверенности. Твоём полном непонимании впечатления, которое ты производишь. — Я не произвожу. — Боже. Ты это, по сторонам-то иногда смотри. Но не слишком часто, а то я начну нервничать и ревновать сильнее. Ко всяким там… Просто его интонации достаточно, чтобы понять — он говорит об Ан Сухо. Всё-таки Сонджэ странный. Сухо — друг. Лучший друг. Который даже не знает, что Шиын когда-то видел в нём что-то гораздо большее. — Эй, — палец Сонджэ сильно тыкается в щёку Шиына. — Не думай, что я не вижу, что ты о нём сейчас думаешь. Завязывай. Шиын морщится. Пытается увернуться от пальца. Сонджэ легко хватает его за щёку и тянет. — Эти твои щенячьи щёчки, — мурлычет Сонджэ со странным, немного поехавшим взглядом. — Блестящие глазки с длинными ресницами. Ну, как можно оставить в покое тебя, а? Я бы тебя так и съел, чисто от восторга. Сонджэ выглядит очень по-волчьи. Шиын отбивается от его рук сильнее, не уверенный, стоит ли ему смеяться или пугаться той маниакальности, с которой Сонджэ признаётся в странных желаниях. — Я же тебе не десерт! — Конечно. Ты лучше всех десертов в моей жизни. — Прекращай уже, — мямлит Шиын и отворачивается. Взгляд Сонджэ всё ещё прикован к нему. Каждая клетка его тела чувствует это. — Такой стеснительный. Всё, как я люблю, — хмыкает Сонджэ и всё-таки смотрит в другую сторону. Наверняка не прекращая улыбаться. Звучит странно. Неприятно, странно. Голос у Сонджэ довольный. Шиыну нравится. — Просто ты не видишь себя со стороны, принцесса. Вот и думаешь всякие там глупости. Прекращай. — Я просто сказал, что не получаюсь на селфи, — бурчит Шиын, всё ещё отвернувшись. — Бывают нефотогеничные люди. Это нормально. — Нормально. Но ты — не один из них. Просто мало практиковался с фото. Как такое лицо может быть нефотогеничным? Кто вообще сказал тебе такие глупости? Вбил в эту умную голову всякую ерунду, а ты теперь паришься? — Никто мне ничего не вбивал. У меня просто есть глаза. — У меня просто есть глаза, — передразнивает Сонджэ. Мягко. — Я бы дал тебе посмотреть на себя своими глазами, принцесса, но, увы, не могу. Шиын всё-таки поворачивается к нему. Сонджэ звучит очень искренне. Да и сам эксперимент — видеть мир чужими глазами — привлекает. Жаль, что это предложение лишь умозрительное, его не получится реализовать в действительности. Не при текущем развитии технологий. — Что? Заинтриговал? — Не думаю, что я увидел бы что-то совершенно новое, — Шиын с показным безразличием пожимает плечом. — К тому же, ты и сам не видишь себя со стороны. — Правда? Чего именно я не вижу? Шиын уже жалеет, что начал эту тему. Потому что как её теперь продолжать? Говорить о взглядах, которые он замечает на Сонджэ? Смотрят и девушки, и парни. Оборачиваются, улыбаются, провожают. Сонджэ пододвигается ближе. Будто на меньшем расстоянии удобнее читать мысли Шиына — или то, о чём Шиын не находит в себе сил говорить вслух. И выглядит Сонджэ при этом так, будто действительно что-то читает. — Отодвинься, — просит Шиын. — Мы всё-таки на людях. — И это — единственное, что тебя останавливает? Приходится отодвинуться самому. Потому что да. Единственное. Пугающее и завораживающее. Но больше всё-таки пугающее. Почему-то Сонджэ ненавязчиво, но переводит тему. На ту, о которой Шиыну говорить не намного легче. — Так чтобы я увидел, если бы смотрел твоими глазами, принцесса? Да ладно тебе! Ну же, скажи, — легко толкает в бок. — Мне интересно. И я всегда отвечаю, когда ты спрашиваешь. Не всегда. — Что именно ты хочешь узнать? — Ну, — Сонджэ смотрит на небо, размышляя. Выглядит как Сухо, который тоже там что-то искал совсем недавно. Как будто там, наверху, подсказки и все неловкие паузы, которые только глядя туда и можно пережить. — Ты говорил мне, что твой мир был… ну, чёрно-белым. До того, как ты встретил этого своего… — Сухо. Он — Ан Сухо, — терпеливо говорит Шиын. Ему казалось, что они всё обсудили. Но раз за разом этого обсуждения оказывается недостаточно. — Да-да, я помню. К сожалению. Мне просто интересно. Ты видел всё чёрно-белым. А дальше что? Заиграла музыка, появились танцоры в дурацких ханбоках и… ну? Какая музыка, какие танцоры? Что за мэшап из исторических дорам и американских школьных мюзиклов намешан в голове Сонджэ? — Не было никаких танцоров. Просто я стал различать другие цвета. И запахи, и вкусы. И новые ощущения — более яркие, — мямлит Шиын. Лицо Сонджэ меняется в плохую сторону. Ему не нравится то, что он слышит. — Ощущения, значит… — тянет он неприятно, зло. В несколько глотков допивает колу, сминает банку. — А потом Сухо впал в кому и всё стало хуже. Сонджэ смотрит на него со сложно читаемым выражением лица. Губы неприятно кривятся. В улыбке наоборот. — А потом он вернулся из комы и всё стало прежним и красочным? Боже. Какой-то слащавый хэппи энд. — Нет, — резче, чем хотелось бы, прерывает его Шиын. — Всё было не так. — А как же? Уже не уверен, что хочу об этом знать… — Какой-то зловещий парень в туалете напал на меня. И спросил: хочу ли я ударить его горшком по голове. А я как раз хотел. На нём была грязно-кислотная куртка. От него за километр пахло сигаретами. Его удары болели сильнее остальных. А его смех… мне потом снился по ночам. — Неужели? — спрашивает Сонджэ. Голос меняется. Звучит тише. Кажется хриплым. — Какой-то зловещий парень? — Боже. Ты услышал только это? — Зловещий звучит не очень, принцесса. — И каким же был этот парень? — Ну, тебе, конечно, виднее, — расплывается в улыбке Сонджэ. Сейчас наверняка завалит Шиына более подходящими прилагательными. — Харизматичным? Опасным? Ужасно привлекательным? О, тебя это смешит, принцесса? И нет, Шиын не смеётся. Просто улыбается. Сонджэ успевает заметить, хотя Шиын отвернулся. — Я и не знал, что произвёл на тебя такое сильное впечатление. — После этой встречи всё стало возвращаться. И цвета, и запахи, и вкусы. Всё это. Они казались другими. Испорченными. Неправильными. Но теперь мне кажется, что именно эти цвета и есть реальные. Настоящие. Не лишённые изъянов. Мне нравятся. Настолько самодовольной улыбки Шиын у Сонджэ ещё не видел. Поэтому легко пихает в бок. Сонджэ не перестаёт улыбаться иначе. Кажется, Шиын пожалеет о своей разговорчивости совсем скоро. По крайней мере, теперь даже когда Шиын отпихивает его в сторону, пытаясь избавиться от его избыточной, давящей, слишком заметной для всех вокруг близости, он не поддаётся. Остаётся рядом. Дышит в самое ухо. — От таких новостей даже захотелось надеть ханбок и потанцевать. — Ну и танцуй, — шипит Шиын. — Только отодвинься. — Я тебе чё, айдол какой-то? — ещё тише спрашивает Сонджэ. Но отодвигается. — Чего так покраснел? Засмущался? Представил, что ли, как я танцую? — У тебя бы наверняка получилось. И петь. И вообще… прекращай так улыбаться! Сонджэ не прекращает. Не сразу. — Да, брось, принцесса. Когда бы я ещё узнал о нашей первой встрече от тебя что-то настолько личное? Ты бы всё равно не рассказал сам. Шиын неуверенно огрызается. — Если хочешь что-то знать, спроси. Я же тебя спрашиваю. — Может, мне страшно. Типа не спрашиваешь, не знаешь ответа и жить можешь со страхом, а не с ответом, который тебе не понравится. — Тебе бывает страшно? Из-за каких-то там ответов? — Боже. Конечно. Всё, что связано с тобой, всегда до усрачки страшное, принцесса. Ты можешь разбить мне сердце одним словом. Потому что ты ударишь больнее остальных, в самое нежное, в самое беззащитное для тебя сердечко. — Не паясничай, — просит Шиын, но как-то неубедительно. Не уверенный в том, что Сонджэ действительно паясничает. Потому что видит в глазах Сонджэ то, что называется правдой. То, что вызывает поделиться чем-то в ответ. — Мне тоже страшно. — Что? Почему это? — Если ты уйдёшь… если тебе надоест… или станет скучно… и всё, что нравится мне в цветах, и запахах, и в прочем… если оно всё опять исчезнет? Сонджэ молчит. Уже не такой расслабленный. Уже не такой напоказ шутливый. — Со мной или без меня, принцесса, мир останется прежним. Ты будешь иначе смотреть. Но ты будешь знать, какой он на самом деле. Рано или поздно сможешь отряхнуться и включить знание обратно. Уверен, у тебя получится. Ты ведь умный. И сильный. И такой красивый. Я тебя прямо сейчас бы съел. Умение Сонджэ перестраиваться от серьёзности к высмеиванию всего и всех, Шиына иногда пугает. Сейчас он не удерживается и закатывает глаза. Потом смотрит на часы. Говорит неохотно: — Пойдём. Скоро последний автобус.