- 44 -

Утро наступает неправильным. Никто не включает свет, хотя должен был. Шиын пялится на далёкий грязный потолок. Тело ломит. Может, от температуры? Он лежит в своей кровати, но даже не помнит, как попал в квартиру. Вставать не хочется. Ничего не хочется. Посторонний шум с пола не пугает. Удивляет немного. Шиын обычно спит в комнате один. Кому там шуметь? Для ответа он свешивается с кровати. И сталкивается взглядом с резко вскинувшимся в его сторону Сухо. Сухо в его комнате. — Утро, — хрипло говорит Сухо и потягивается, хрустит суставами. Недовольно кряхтит. Одна половина его тела лежит уже не на матрасе, а на полу, занимая почти всё свободное пространство. — Как ты здесь оказался? Шиын рассматривает полосы от одеяла и подушки на чужой щеке. Сухо морщится, садится, теперь уже точно на пол. Хмуро оглядывается по сторонам. Один глаз его закрыт, другой кажется воспалённым. А ещё Сухо не перестаёт зевать. — В смысле — как? Типа… мы же столкнулись с тобой вчера. Ты что, забыл? Прошлый вечер — проём в комнату без света. Шиын падает обратно на кровать, зарывается под одеяло вместе с головой. Теплее не становится. Даже темнее не становится. Ограниченное пространство проще воспринимать. — Эй, — зовёт Сухо. Его голос рядом. Но всё равно достаточно далеко, чтобы сделать вид, что не услышал. — Эй, ты чё, плохо себя чувствуешь? — Сухо тыкает Шиына в ногу, до которой ему проще всего дотянуться. — Может, тебе воды? Таблетку? Шиын не чувствует себя плохо. И хорошо тоже не чувствует. В дверь аккуратно стучат. Мама. Шиын совсем о ней вчера забыл. О ней и о собственных обещаниях. Интересно, поняла ли она, что одну ночь он провёл не дома? Вряд ли. Шиын и раньше не оставлял в квартире следов собственного присутствия. — Я захожу? — робко спрашивает мама с той стороны двери. Наверное, ей неуютно в роли его мамы. Раньше к Шиыну не приходили друзья с ночёвкой. Раньше у Шиына не было друзей. И… парней, которые незапланированно засыпают в их квартире и вынуждены с ней знакомиться за самым неловким завтраком. Шиын жмурится. Хотя вокруг темно, он всё ещё лежит в душной тесноте под одеялом. Зажмуривание не спасает его от воспоминаний, которые он предпочёл бы не помнить. — Конечно, омоним, — Сухо дёргает Шиына за ногу так резко, что тот невольно вздрагивает. — Доброе утро! — Всё в порядке? Голос мамы чуть громче. Порога комнаты она не переступает. Шиын вынужденно садится в кровати. Мама мнётся у двери, взгляд нервно ищет точку соприкосновения. Взъерошенный Сухо. Молчащий Шиын. Останавливается на Шиыне. Выражение лица у неё становится чуть более знакомым. Не таким смущённым. Более разочарованным. Каким становилось всегда, когда Шиын заболевал. Потому что нужно было отпрашиваться с работы, искать врача, покупать лекарства, тратить время на долгие и часто выматывающие процедуры вроде приготовления тёплого супа и измерений температуры. Или ругаться с мужем, что сейчас его очередь проходить через болезнь сына — в конце концов, он его хотел. — Ты заболел? — спрашивает мама с запинкой. — Плохо спал. Даже не ложь. Просто попытка пресечь надоевшие с детства процедуры. К тому же болезни внутри Шиын не чувствует. Ничего не чувствует. — Вы… вы завтракать будете? Или ещё поспите? Она торопится разделаться с незнакомой ей ролью добродушной хозяйки. И ей нужно бежать. Как вовремя она услышала, что они проснулись. Или наоборот, не вовремя? Могла бы оставить записку на кухне. Шиын бы понял. — Там… там в рисоварке рис, — смущённо говорит мама напоследок. — Берите в холодильнике всё, что найдёте. Обычно в их холодильнике мало что можно найти. И вряд ли мама боялась, что в квартиру придут с инвентаризацией. И останутся тут жить, если не найдут каких-то базовых вещей. В холодильнике оказываются яйца. В рисоварке — остывший рис. Сухо, почистивший зубы последней щёткой из дешёвого парного комплекта, о котором Шиын даже не знал, не выглядит заинтересованным в еде. Его взгляд прилип к Шиыну. Но вопросов он, конечно, не задаёт. Теперь у них такая дружба. Они не спрашивают, молча наблюдают друг за другом. Наверняка по разным причинам, но с единственным результатом — напряжённым молчанием. — Мы можем сходить в магазин, — говорит Шиын, глядя на слипшийся рис. Был бы он просто остывшим, было бы не так противно на него даже смотреть. Но мама, выходит, готовить в рисоварке не научилась. И мастер-класс ей никто совсем недавно не проводил. — Можем, — легко соглашается Сухо и чешет нос. — Если хочешь. Шиын не хочет. Не только кафе. У него впереди выходные перед результатами тестов, которые впервые в жизни его не интересуют. Наверное, он хочет лежать в постели, накрывшись одеялом. Но и этого на самом деле не хочет. На пути до ближайшего магазина, где можно купить что-то съедобное, Сухо осторожно спрашивает: — Мы… мы не станем обсуждать то, что случилось вчера? Они не обсуждают, что случилось. Сухо, очевидно, очень беспокоит это молчание, поэтому он пытается шутить. Как они столкнулись вчера совершенно случайно, как Сухо решил проводить Шиына до дома, потому что ночь и мало ли какие идиоты шарятся по углам, а мама Шиына разрешила ему остаться. Потому что мало ли какие идиоты шарятся по углам. — Вероятность случайной встречи в Сеуле поздно ночью близка к нулю, — говорит Шиын. У полок с лапшой быстрого приготовления он чувствует себя неважно. Совсем не хочется есть. Совсем не хочется выбирать из массы вариантов, которые предлагает Сухо: поострее, с новым соусом или стандартную. — Боже, какой же ты… Шиын, — недовольно бурчит Сухо, всовывает ему в руки буквально первую попавшуюся упаковку и подталкивает к кассе. Руки у него тёплые. Первое ощущение, которое по-настоящему регистрирует сегодня Шиын. Они едят тут же, у магазина. Дорога совсем близко, редкие зеваки смотрят в их сторону. Светит солнце. Не слепит. Кажется тусклым и размытым на небе без единого облака. Шиын не дожидается, когда лапша остынет. — Эй, да ты чего?! Кипяток же совсем! Ожогов он тоже не чувствует. Сухо драматизирует. Шиын вытирает рот салфеткой. Скорее испугался из-за вскрика Сухо, чем из-за боли. Нет никакой боли. Сухо смотрит на него с ужасом, а потом бросает на стол свои палочки. — Я убью того мудака! Шиын поднимает взгляд от лапши. — Что он сделал? — Сухо сжимает его плечо. Наклоняется слишком близко, заглядывает в глаза. Такой же живой, каким был ещё до комы. Может, ещё более живой. Если такое возможно. Шиын отводит взгляд. — Я убью его, — повторяет Сухо уже тише. — Даже если ты не расскажешь. Резко встаёт. Пластиковый стул падает. Шиын вздыхает. Сухо бьёт нервная дрожь. — Сядь, — тихо просит он. — Он ничего не сделал. Не мне. — Ага, конечно. Так я, блядь, тебе и поверил! — Не убивай никого, пожалуйста. Даже его. Тем более его. — Лучше поешь. — Я не могу есть, когда у тебя такое выражение лица! Что он сделал, Шиын? Он… он… Шиын не знает, что настолько страшное предполагает Сухо, что даже не может произнести это вслух. — Всё кончено, — говорит Шиын. Он не может ответить на вопрос. Но он может попытаться успокоить Сухо. — Такое случается, когда всё кончено. — Этот мудак точно что-то сделал. Он обидел тебя? Он… ударил тебя?.. Шиын качает головой. Они дрались. Когда-то давно. Почти что в другой жизни. — Я не хочу говорить об этом. Просто… просто давай поедим. Лапша размокла и уже остывает. На вкус, должно быть, мерзкая, но Шиын не чувствует и этого. Просто лапша. Восполнение элементов для жизнедеятельности. Не все из них даже полезны. Сухо сжимает челюсти, барабанит пальцами. Но сдаётся, ест. Ждёт, когда поест Шиын. Покупает мороженое. Колу. Предлагает посмотреть фильм. Прогуляться. Проиграть в компы. Шиын не отказывается. С Сухо проще не думать. Наверное, Шиын — плохой друг. С ним невесело даже тогда, когда он прилагает усилия. — Давай ко мне, с ночёвкой? Бабушка будет рада тебя увидеть. — Ты боишься оставить меня одного? Сухо медлит. Спрашивал с надеждой. А теперь смотрит по сторонам, будто подыскивает предлог, чтобы не отвечать. Как ему отказать? Как остаться одному в этой всёпоглощающей темноте? — Хорошо. Только мне нужно предупредить маму. Мама уточняет, не заболел ли он. Долго молчит, потом соглашается. Молчит ещё дольше, но всё-таки спрашивает: — У тебя что-то случилось? — Нет. Лгать ей по-прежнему легко. Не так, как Джунтэ. Даже в коротких сообщениях с ответами на вопросы, которыми Джунтэ заваливает его в личке. Баку не разменивается на сообщения. Сразу звонит. — Я знаю, что ты с Сухо, но моя природная интонация… — Интуиция, придурок, — шипит Хентак в трубку. Видимо, прижимается с другой стороны. — …не вмешивайся в разговор, идиот! Так вот, моя природная интуиция подсказывает мне, что пришло время набить кому-то наглую очкастую… — Не нужно, — останавливает его Шиын. — Пожалуйста. Ему хочется, чтобы все они забыли о том, о ком узнали не так давно. Точнее, давно, конечно. Но для Шиына недавно. Хочется стереть это и из своей памяти тоже. Баку не обещает никого не бить. Но больше не поднимает эту тему. Как и Сухо. Как и Джунтэ. Интересно, чем именно Шиын заслужил таких друзей? Они остаются рядом даже тогда, когда он хочет от них избавиться. Они делают его жизнь гораздо лучше. Изо дня в день. Они остаются рядом. Угощают домашней едой, наверняка очень вкусной, на протяжении нескольких дней. Бабушка действительно рада видеть Шиына. Сухо развлекает его, как может. Собирается даже отложить поездку в Пусан к врачу, к которому ему советовали обратиться. Шиын отказывается. Он не в порядке, но он справится. Справляется уже каждый день. Тяжело, но всё-таки засыпает в комнате Сухо, изучая прислонённые к стене костыли. Сухо не мог ходить, но каждый день прилагал усилия. Теперь справляется без них. Шиын тоже сможет. К тому же теперь он не один. Он рядом с людьми, которые поддерживают и не задают лишних вопросов. Ответы находят их сами. Даже те, к которым не был готов сам Шиын. Сначала слухами. Затем — чем-то более опасным, чем слухи. — Прощай-прощай, чёртов Союз, сразу с двумя его чёртовыми главарями, — напевает Чхве Хеман в школе. У него хорошее настроение, несмотря на невысокие баллы теста. — Эй, Ён Шиын, даже ты не смог бы придумать и устроить такую развязку, да? Чтобы бешеный пёс да откусил своему главарю голову! Шиын сбивается с шага. Чхве Хеман не доставлял неудобств после той драки с Союзом. Считал, что они все на одной стороне. Бледный Джунтэ кладёт телефон экраном вниз. Он не спрашивает, что несёт Чхве Хеман. Он не спрашивал и Шиына, что случилось в ту ночь, уже несколько чёрных дней назад. Шиын не прекращает думать. Думать тяжело. Все мысли, завязанные на Сонджэ — и на том, что сделал Сонджэ, — неповоротливые, как переполненные пиявки. Едва двигающиеся. Мерзкие. Вот-вот лопнут — и станут ещё более мерзкими. Сонджэ убил человека. С этим непросто смириться. Но… Сонджэ убил На Бэкджина?.. — Что там? — спрашивает Шиын у Джунтэ. Ответ в перевернутом телефоне на столе. Джунтэ дёргано поправляет очки на переносице, оглядывается по сторонам. — Там… Пишут, что школьник задержан по подозрению в убийстве друга. Там нет имён, но… ты… ты знал, что… Договорить ему не даёт Хентак. Налетает на Шиына, вцепляется в ворот рубашки и тянет вверх. — Ты знал? Ты знал, что… что он и На Бэкджин?.. Шиын молчит. Пытается отодрать чужие руки. Хентак сильнее. Хентак не хочет, на самом деле, причинять боль. Просто не понимает. Но что-то пытается понять. Даже тогда, когда Шиын не отвечает. Считывает что-то во взгляде. Неловко отпускает. — Вот… вот почему, да? Наклоняется над партой, выравнивает сбившееся от бега дыхание. — Баку? Ты видел Баку? — спрашивает уже у Джунтэ. — Блядь, только бы он не успел натворить дел. Телефон Баку отвечает механическим голосом. Хентак раздражает незаканчивающимися вопросами: — Ты точно не знаешь, куда он мог деться? Как будто Шиын хотя бы что-то может анализировать и сопоставлять. Сонджэ убил человека. И этим человеком стал На Бэкджин? Новостные заголовки меняются слишком быстро — и слишком медленно одновременно. Противоречат друг другу, а после и самим себе часами раньше. Речь больше не идёт об убийстве. Тело не нашли. Был анонимный звонок. Несколько размытых фотографий, кажется, убийства. Джунтэ говорит тихо. Ему не идёт постоянный скроллинг новостей. Хентак полулежит на пластиковом столе круглосуточного магазина, вконец обессилев от неудавшихся поисков Баку. — Всё очень подозрительно, — говорит Джунтэ. Шиыну, Хентаку или самому себе. Просто вслух. — Но у Сонджэ алиби. Мол, он был не один. Когда... Сонджэ был с На Бэкджином. После тот пропал. Зачем кому-то звонить в полицию и сообщать, что На Бэкджин умер? Зачем кому-то говорить, что Сонджэ был с ним? Сухо пишет, что приедет, как только освободится. Шиын просит его не торопиться. Чем он поможет? Если у него нет маячка на телефоне Баку, его присутствие здесь будет таким же бесполезным, как и все они. — Блядь, да это же те черти из банды, о которой говорил Баку. — Хентак тоже листает новости. Неофициальные, из каких-то групп, в которых прежде много писали о Союзе. — Баку говорил, что на их главаря работал На Бэкджин. — Это… это ещё подозрительнее, — неловко замечает Джунтэ. — Они могли специально отмазать этого!.. Хентак резко встаёт. Тыкает в телефон Шиына. — Звони этому ублюдку! Нужно узнать, где он. Нужно найти его раньше, чем его найдёт Баку. Я не хочу, чтобы и Баку испачкался. — Но ведь Баку и так знает… — тихо замечает Джунтэ. Опять безумная гонка за ускользающими шансами остановить зло. Джунтэ сбивчиво рассказывает, как Баку грозился, что достанет Сонджэ даже в его логове, ведь однажды он носил ему какие-то документы, пока работал в Союзе. Чёртов Союз. Если бы не отключившиеся нервные окончания, Шиын, наверное, умер бы от разрыва сердца из-за бега по тёмным переулкам к дому Сонджэ. Никому из них не пришло в голову поймать такси. Баку не стал бы ловить такси. Баку ждал бы Сонджэ недалеко от дома. И дрался бы с ним в ближайшем переулке. И побеждал бы. Так и случается. Их привлекает шум, Хентак увеличивает скорость бега, и Шиын с Джунтэ, конечно, отстают. Шиын останавливается уже тогда, когда видит держащего Баку Хентака. То, что издалека можно принять за груду тряпья, шевелится и пытается сесть. И лающе смеётся. — Как ты мог? — орёт Баку, уже не обращая внимания на Хентака. Ещё пара ударов ногой, смех прерывается на сжатый едва слышный стон. После непродолжительной паузы Сонджэ сплёвывает тёмно-алую кровь и опять выдаёт хриплый смешок. Джунтэ удерживает Шиына за плечо. Прикосновение слабое. Но оно удерживает. — Эй, хватит, хватит! — Хентак отпихивает Баку в сторону, бьёт не в полную силу. — Приди в себя! Не нужно срываться из-за этого… этого… — он оборачивается к кое-как привалившемуся к грязной стене Сонджэ и не заканчивает. — А, принцесса, — вдруг говорит Сонджэ. — То есть теперь, конечно, просто Ён Шиын… Что, теперь даже руки мне не подашь? Кривая улыбка обнажает зубы. Рот полон крови. Он смотрит только одним глазом — другой заплыл из-за наливающейся у виска шишки. Протянутая в сторону Шиына рука подрагивает. Хватка Джунтэ на плече усиливается. — Конечно, нет, — хмыкает Сонджэ. Рука кажется плетью, так резко падает на землю. Он морщится, касается бока. Наверное, там серьёзный ушиб. Или что страшнее. Впрочем, Сонджэ опять кривится в улыбке. — Такие вы, ынчановцы… — Заткнись! — шипит в его сторону Хентак. Ещё одна вспышка гнева, и он не сможет удержать Баку от чего-то, что уже нельзя исправить. Впрочем, Баку смотрит только на Шиына. Тёмный остановившийся взгляд. Мокрые от слёз щёки. Почему-то больно. Смотреть. Видеть. Понимать, сколько всего — и почти всё страшное — кроется за этим взглядом. Уже не просто тёмным, как остальные взгляды. — Ты знал? — спрашивает Баку. Голос рваный. Падает до шёпота, к повторению. — Всё это время, ты знал? Зрение подводит в донельзя сжавшемся мире. Давящая фигура посреди мрачного переулка. Слишком яркая даже в темноте. Бросающаяся в глаза. Громкая. Подрагивающая чем-то, что напоминает теперь багровый. — Всё это время ты знал? — повторяет вопрос Баку. Делает шаг в сторону Шиына. Хочется отступить. Потому что Шиын знал. И одновременно не знал. Баку не ждёт. Не может ждать. Его ярость ещё тлеет. Одно неправильное слово — и вспыхнет вновь. — Как ты мог? Мир сдвигают не тектонические плиты. Что-то менее мощное. Не такое заметное. Джунтэ, теперь стоящий не позади, а чуть впереди Шиына. Хентак, оттесняющий Баку в другую от Шиына сторону. Смешок Сонджэ. Звук зажигалки, которая не срабатывает несколько раз в дрожащих липких пальцах перед тем, как всё-таки загореться. — Такой ты смешной, Баку, — тянет Сонджэ. Не делает ни единой попытки подняться. Не поправляет криво сидящие на переносице очки. Прижимает локоть к боку, который его беспокоит больше всего. — Ты, блядь, реально думаешь, что я всех встречных-поперечных посвятил в свои планы? Баку отталкивает Хентака. Но больше не делает попыток подойти к Шиыну. Кажется, даже не слышит слов Сонджэ. Всё ещё держит Шиына взглядом. А потом отпускает. И сам чуть ли не опускается. Хентак не позволяет, придерживает. Позволяет опереться на себя. Уводит в сторону шумной улицы. Подальше от Шиына. Подальше от Сонджэ. — Уведи его, — просит Хентак Джунтэ. Тот кивает, разворачивается к Шиыну. — Пойдём. Шиын чувствует на себе усмехающийся взгляд Сонджэ. Непрямой. Почти незаметный. Но неотрывный, как всегда. Сам не может посмотреть. Смотрит только в спину удаляющихся Баку и Хентака. Не реагирует на касания Джунтэ. — Пойдём, пожалуйста, — шёпотом просит тот. Сонджэ открывает рот, чтобы что-то сказать. Шиын разворачивается прежде, чем вообще понимает, что будет делать. Идёт быстро. Ещё не срывается на бег. Но знает, что может. Только бы опередить всё, что Сонджэ может сказать. Надеясь, что скорость звука будет поглощена подрагивающей вокруг темнотой. Джунтэ идёт рядом. Кажется, что готов придерживать, как Хентак Баку. Как будто Шиыну это нужно. За первым же углом Шиын останавливается. Силы не покидают. Просто нет причины бежать. Если бы Сонджэ хотел что-то сказать, уже сказал бы. Теперь он там, позади, курит и сплёвывает время от времени густую тёмно-алую кровь на асфальт. Не делает ни одной попытки подняться. Что, если он не может? Джунтэ всё ещё рядом. Больше не торопит. Не отвлекает. Остаётся рядом. Тоже дышит пропитанным сигаретным дымом воздухом, прислоняется к грязной стене. Слушает вибрацию телефона за углом. Кажется, что Сонджэ вот-вот поднимет трубку. Звук становится чуть громче. Объёмнее. Но не прекращается. — Херов мудак, — говорит Сонджэ. — Нашёл время звонить, уёбок. Шиын задерживает дыхание. Джунтэ гладит по плечу. Почти невесомо. Не прикосновение, а обозначение. Сонджэ затягивается сигаретой. Темнота плещется у ног Шиына, но уже не пачкает носки кроссовок. Болезненный взгляд Баку продолжает взламывать хрупкие, несросшиеся окончательно слои молчания. Заставляет спасительное онемение пульсировать и покрываться трещинами. Боль возвращается в лёгкие с каждой новой затяжкой Сонджэ. Телефон продолжает звонить.