- 45 -

Мама не удивляется, когда Шиын говорит о ночёвке у Сухо. Молчит какое-то время. Шиын пытается представить выражение её лица. Не может — оно размытое, потому что не хватает информации. Лицо должно быть спокойным или даже радостным, в конце концов, разве не о самостоятельности сына она так долго мечтала, когда он был маленьким? Голос у мамы теперь тихий. Приходится напрягаться, чтобы расслышать. — Знаю, что ты не рассказываешь мне всё. Но я переживаю за тебя. Всегда переживаю. Шиын молчит. Он не давал поводов для переживаний. Хорошо сдал тесты. Скоро встретится с каким-то крутым врачом. Возможно, получит долгожданную характеристику в личное дело. Поступит в университет. Съедет. Теперь даже переезд в другую страну не выглядит трагедией. Да, не хочется оставлять друзей и привычную жизнь… Но теперь есть причины оставить всё в прошлом и начать с нуля. — Со мной всё в порядке. Мама вряд ли поверит. Но и не станет подозревать во лжи вслух. И, в конце концов, смирится с его решением. Что бы он ни решил. Ей не нужно знать больше, чтобы принять. Иногда информация, особенно лишняя, сбивает с толку. Не то чтобы Шиын берёг когнитивные способности матери, но всё же… — Я ничего не буду спрашивать, — Сухо протягивает воду в стакане. Смотрит очень внимательно. Обеспокоенно. Очень напоминает Джунтэ. Наверное, успели обменяться обеспокоенностью по телефону. Шиын и не знал, что они так часто общаются. — Но ты пялишься на мои костыли уже пять минут. Я начинаю переживать за их сохранность. Улыбка у Сухо наигранная. Глаза серьёзные. Не улыбаются. — Ты можешь теперь ходить без них. Почему не выбросишь? Костыли прислонены к стене за шкафом. Практически на виду, но не мешают. — Да так. Есть пара идей, — неопределённо машет рукой Сухо. И опять протягивает воду Шиыну. — Выпей. И давай я окно закрою. Сегодня жутко холодно. Разве? Шиын не замечает перепада температур. Стена в тёмном переулке была холодной. Воздух — прозрачным. Слишком хорошо пропускал звук. Даже такой тихий, как вибрация чужого телефона. Тот звук до сих пор давит на черепную коробку изнутри. Кто мог звонить Сонджэ так долго и так упорно? Новый начальник? Тот, который «старый мудак»? Про «главного мудака» совсем не хочется думать. Мысли сразу перепрыгивают на воспоминания о взгляде Баку. Мокрые глаза. В зрачках — чёрные дыры боли. Затягивают всё, до чего могут дотянуться. До Шиына дотянулись. — Ладно, я понял. Может, оставить тебя в покое? Типа… дать время прийти в себя? Ты всё равно ничего не рассказываешь. Даже Джунтэ. Мне не рассказываешь уже очень давно, и я правда не хочу тебя доставать вопросами, просто… просто мы уже знаем, чем всё это закончилось. Сухо садится рядом. Тёплый даже на расстоянии. Смотрит тоже на костыли. С кровати только на них и получается смотреть. Может, Сухо специально поставил их так? — И всё же, — не унимается Сухо. Разворачивается к Шиыну резко и подаётся вперёд. Сталкивается коленями с коленями Шиына. Небольно. Только неожиданно. Сухо сразу отодвигается, но не перестаёт смотреть. — Это — твоя первая блядская влюблённость и всё сложнее из-за того, что он сделал, — Сухо сжимает и разжимает кулаки. Продолжает спокойнее. Взгляд мечется. — Она редко заканчивается хорошо, Шиын. Но боль пройдёт. А тот мудак… ну, он просто того не стоит. Они никогда не обсуждали влюблённости. Чувства. Мудаков. Тем более — одного конкретного. Сухо уверен в каждом слове. Баку, смотревший на Шиына как на предателя, тоже был уверен. После удара с коленями Сухо по потерявшим чувствительность ногам расползается холод. Это началось ещё в том переулке. Когда Баку смотрел. Когда Джунтэ стоял рядом и держал Шиына за плечо. Когда Сонджэ сплёвывал тёмно-алую кровь. — Я не хочу сказать, что всё нормально… — тараторит Сухо. — Но это так, через это каждый проходил, только кажется, что навсегда… и что всегда будет так больно… Шиыну не больно. Казалось, что больно уже не будет. Что мир, погружённый в темноту, не сможет болеть. — Это не первая влюблённость. Сухо теряется. Выглядит ошарашенным. — Что? Как?.. Кто? Шиын уже жалеет, что сказал. Это просто вырвалось. Как защита. Как контраргумент к чужим представлениям — возможно, верным. Первая влюблённость действительно редко заканчивается хорошо. На Шиыне это правило сработало. Была ли болезненной первая влюблённость Сонджэ? — Кто это был? Сухо важно услышать ответ. Так важно, что он даже берёт руки Шиына в свои. Шиын мог бы ответить. Мог бы ответить правду. Но тот, кто сказал, что у правды бывает полезный срок годности, был прав. — Это в прошлом, — Шиын аккуратно отстраняется. Прикосновения мешают. — И больше не имеет значения. Ему хотелось бы, чтобы эти слова касались всего. Не только первой влюблённости. — Мне жаль, — Сухо отворачивается. — Мне жаль, что он всё это сделал. Ты… ты выглядел счастливым. Всё это время. Типа… целым. Живым. Я почти не помнил тебя таким даже… даже до комы. Они не разговаривали о времени до комы. Шиын не вспоминал себя до комы. На щеках Сухо румянец. Но руки, сильно державшие Шиына ещё недавно, теперь до судорог цепляются за покрывало. Вокруг светлеет. Хотя уже поздно. Шиын уже пожелал бабушке Сухо хороших снов. Боль просачивается в трещины, появившиеся в защите Шиына из-за Баку. Наполняет тяжёлой водой лёгкие. Адреналином и ядом распространяется по венам. Заставляет говорить. То, о чём совсем не хочется. Появившаяся совсем недавно привычка берёт верх. Даже если разговор ни к чему не приведёт… Шиыну наверняка станет легче. — Когда ты попал в кому… мир стал серым. А из-за него… всё вернулось. Кислотные цвета. Пугающие звуки. Раздражающий запах сигарет. Всё вернулось. Грязным, неправильным, слишком ярким… реальным. Мне нравился этот чёртов реальный мир. Мешающий, нервирующий и… настоящий. Сейчас ещё хуже. Темнее. Как будто мне закапали глаза. Как будто я болен. Сухо так и сидит с открытым ртом. Смотрит на Шиына. Нет сил анализировать странный взгляд. Слишком сложный коктейль из чувств. Слишком много эмпатии. Шиын и без чужих чувств переполнен своими. Так раньше бывало с багровым. Но просто багровое проще — в такие моменты всегда есть, кого ударить. Чон Ёнбин. Его прихвостни. Кан Уён. О Бомсок. В ярости проще избить Сонджэ. Но сил не хватит. Уютный, пусть и тесный, уже не по размеру, кокон не выдержит его присутствия. Уже не выдержал. Не только ведь дело во взгляде Баку. — Эй, — Сухо подрывается с места. Садится на корточки, заглядывает в лицо Шиына снизу вверх. Никогда так не смотрел. Никогда так не делал. Не вытирал дрожащими пальцами слёзы со щёк. Не оставлял нервные руки на коленях Шиына. Раньше эти прикосновения наверняка бы исцелили. Сейчас от них тесно. — Эй, — шепчет Сухо. — Не думай, что этот мудак мог тебе всё вернуть, слышишь? Как и всё забрать. Реальный мир ему не принадлежит. И ты не один, слышишь? Тебе не обязательно справляться с этим дерьмом в тумане. Тянется широкими ладонями к лицу Шиына. Останавливается, так и не преодолев немного, но увеличивающегося расстояния. Шиын и сам касается глаз, щёк. Когда он вообще заплакал? С чего вдруг? Вместо смущённого фырканья из груди вырывается нервный всхлип. Сухо сильно сжимает челюсти. Отодвигается. Медленно, как будто неохотно. Как будто ждёт малейшего знака, чтобы остаться. Не дожидается. Неловко, опираясь на больную ногу и морщась, встаёт. Ищёт в шкафу полотенце. Находит только огромное, банное. Можно укутать всего Шиына. Протягивает, смотрит в сторону. На прислонённые к стене костыли. — Плачь, если хочется. Я никому не скажу. Я ваще могила, знаешь? Шиын знает. Неловко вспоминает то, что уже произошло в переулке. Ощущение плеча Джунтэ рядом. Хентак, встающий между ним и Баку. Вальяжная ложь Сонджэ. Про «встречных-поперечных». Сонджэ солгал. Попытался вернуть ярость Баку на себя. Почему Шиын не понял этого сразу? — Спасибо, — Шиын утыкается лицом в полотенце. Если и плачет, теперь непонятно. Если и смущает Сухо, то хотя бы не видит этого. — Обращайся, — бросает тот и опять садится на кровать рядом. — Хочешь побыть один? Нет, быть одному сейчас Шиын не хочет. Джунтэ почему-то понял это сразу. Позвонил Сухо ещё когда они шли от дома Сонджэ к остановке. Слышать как медленно переставляет ноги Сонджэ, было невыносимо. Но он шёл, прислонившись к стене, дыша тяжёло и с полустонами, в ту же сторону, куда Хентак утащил Баку. По крайней мере, Шиын убедился, что Сонджэ не умер в той подворотне. Что хотя бы Баку не стал убийцей. Даже если серьёзно пытался. Даже если ему не сразу, но помешали. — А чего хочешь? Вопрос ставит в тупик. Шиын хочет того, что не может случиться. Того, что не под силу Сухо. Даже Шиыну не под силу. Потому что касается другого человека. Того, кого Шиын не собирался менять. А ещё это касается возвращения в прошлое. Но у Шиына так и не появилась способность управлять временем. Теперь он об этом жалеет. Жалеет ли об этом тот, кто совсем недавно боялся, что Шиын что-то изменит? Жалеет ли он, что так быстро, так странно, так бесчеловечно всё заруинил? — У тебя опять глаза стеклянные, — замечает Сухо. — Совсем как раньше. Только по-другому. Шиын вздыхает. Всё больше никогда не будет так, как раньше. Ему — им — придётся к этому привыкнуть. — Пойдём прогуляемся, — предлагает он. — На улице наверняка хорошая погода. Сухо смотрит внимательно, но как будто до конца не верит ни одному слову. Но не сопротивляется, идёт. Сухо — хороший друг. Видимо, Шиыну везёт только с друзьями, но везёт так, что он просто не имеет права жаловаться. … Встречаться с Баку даже через несколько дней тяжело. Раньше их не разделяла чья-то смерть. Особенно смерть важного для Баку человека. И неважного — для Шиына. Он ведь не знал На Бэкджина так же хорошо. Шиын знал Сонджэ, но недостаточно. Баку пинает кроссовком мелкий камешек. Тот улетает далеко, в сторону Хентака и Джунтэ. Они разговаривают, но нет-нет и смотрят в сторону Баку и Шиына. Переживают, что что-то пойдёт не так. Всё может пойти не так. Начались каникулы, а они больше не собираются на море. Они едва начали восстанавливать то, что можно считать хрупким миром. — Я знаю, что ты не виноват, — Баку смотрит в сторону Хентака и Джунтэ, машет рукой, мол, всё в порядке. — Просто видеть тебя пока не могу. Не могу ужиться с этой мыслью. Что ты знал и молчал. Шиын смотрит в незнакомое, опухшее лицо. Глаза кажутся воспалёнными. Губы, говоря что-то, что хотя бы отдалённо напоминает о На Бэкджине, дрожат. На Шиына Баку действительно не смотрит. Ему тяжело. Шиын понимает. Ещё не в полной мере, но понимает. — Я знал, что что-то случилось. Я спросил. Но он не ответил. Я не знал, о ком речь. В это до сих пор не верится. Будто Сонджэ не просто убил человека. Будто Сонджэ убил На Бэкджина. — Этот мудак, — Баку поджимает губы, сжимает кулаки. Хентак в отдалении сразу же напрягается. У него острый взгляд. Или дело вообще не в остроте? Джунтэ в очках и щурится, но тоже ведь замечает, как атмосфера между ними изменилась. — Он ждал меня. Даже не сопротивлялся. Ёбаный урод, — Баку сплёвывает на землю. — Но главное, они до сих пор не нашли… тело. Куда он мог его деть? С телом его наверняка уже посадили бы. Только сейчас Баку смотрит на Шиына. — Я не знаю. — Ты бы сказал? Если бы знал? Ты бы сказал нам, где это тело? Наверное, не стоило встречаться с Баку так рано. Рядом с ещё свежей, ещё кровоточащей раной. Если эта рана вообще затянется когда-нибудь. — Я так и думал. Баку отворачивается. Бьёт рукой воздух. — Нам пока не стоит видеться. Даже не из-за всего этого. Не только из-за всего этого. Просто, блядь, я смотрю на тебя. И хочу как ты. — Как я? — Нихуя не чувствовать. Отключать боль и смотреть на меня, как будто ничего не произошло. Шиын сжимает челюсть. Баку больно. Боль заставляет людей говорить вещи и похуже. — Или там всё-таки что-то есть? Под оболочкой слабака, который выбирает онемение, а не справляется с проблемами? Наверное, он этого и добивался. Багрового, которое клокочет внутри. Жжёт вены, пытается прорваться наружу. — Так, всё, — Хентак оттесняет Баку в сторону. — Это была плохая идея, признаю. Пошли отсюда. Баку не сопротивляется, позволяет себя увести. Оборачивается уже перед поворотом. — Слабак! Багровое клокочет в горле. Но не направлено на Баку. Потому что Баку прав. Только Шиын не выбирает это — темноту и отсутствие чего-либо — осознанно. Просто всё пропадает. И Шиын может выжить. Не сломаться под яркостью, насыщенностью, интенсивностью. — Он ошибается, — осторожно вмешивается Джунтэ. Возможно, даже верит этому. Но имеет ли это значение на самом деле? — Ты больше не один, — говорит Джунтэ. — Баку придёт в себя и всё… Ничего не будет как раньше. Не имеет права быть. Хотя бы потому, что Шиыну сейчас проще жить и действовать в этом мире — лишённом глубины и интенсивности боли.